August 17th, 2019

Как русские варвары провоцировали цивилизованных немцев

Я выкладываю отрывки из книги Зёнке Найтцеля и Харальда Вельцера «Солдаты Вермахта. Подлинные свидетельства боев, страданий и смерти» для того, чтобы одни знали, а другие не забывали, что такое фашизм и кто такие немцы. Да-да, немцы. Эти просвещённые европейцы, получавшие удовольствие от убийств и издевательств, фотографировавшиеся на фоне своих жертв. Разве Гитлер приказал им поступать именно так и испытывать именно такие эмоции? Нет, сами, всё сами. Почему-то ни от одного советского ветерана я не слышал о том, чтобы он получал положительные ощущения, убивая людей. И не видел фоточек, на которых советские солдаты и офицеры радостно скалятся на фоне убитых или замученных. Но и это ещё не всё. С точки зрения авторов книги, русские сами виноваты в немецких зверствах:

Когда 22 июня 1941 года начались бои в Советском Союзе, вскоре выяснилось, что призывы к жестокости не остались без последствий. С первого дня Вермахт вел борьбу, проявляя большую жестокость. В некоторых районах картина «бесчисленных, лежащих на пути наступления трупов советских солдат (...), лежащих без оружия, с поднятыми руками, однозначно приконченных выстрелами в голову с самого близкого расстояния», стала массовым явлением. Решающим фактором этого крайнего насилия явилось то, что описанные в памятках жестокие способы действий Красной Армии очень скоро подтвердились. С первого дня войны и Советские Вооруженные силы вели борьбу, находившуюся по ту сторону международного права и западноевропейских обычаев ведения войны. Истории об этом подняли фактическое насилие до фантастических высот: «Я в России сам видел, - рассказывал лейтенант Ляйхтфус, - шестерых немецких солдат, у которых языки были прибиты гвоздями к столу. Десять немецких солдат на бойне в Виннице были повешены на мясных крюках. Двенадцать или пятнадцать немецких солдат в маленьком местечке [в Тетиве] были брошены в колодец, и в них сверху бросали кирпичи до тех пор, пока они...» Его прервал собеседник: «Те солдаты, которых повесили на мясные крюки, были мертвые?» Шмидт: «Да. И те, у которых языки были прибиты к столу, тоже были мертвы. Такие вещи, естественно, использовались в качестве повода, чтобы в десять, двадцать, сто раз отомстить не таким грубым и скотским образом, а просто сделать следующее: если там попадал в плен мелкий отряд, десять-пятнадцать человек, то солдатам и унтер-офицеру было трудно в некоторых местах отправлять их за 100-120 километров в тыл. Тогда пленных запирали в каком-нибудь помещении и бросали туда через окна три-четыре гранаты».
Донесения об издевательствах над немецкими пленными, изувечивание раненых и убийства сдавшихся немецких солдат в течение всей войны с Советским Союзом не прерывались. Сообщения об этом обильно и очень хорошо документировались, поэтому не основываются только на фантазиях. По современным оценкам, от 90 до 95% немецких военнопленных, попавших в руки Красной Армии в 1941 году, не пережили плена, и большинство из них были уничтожены прямо на фронте. /От себя: от 90 до 95%, Карл!/
[Читать далее]Сообщения о советских преступлениях по отношению к немецким раненым и пленным в частях немецкой армии на востоке усиливали без того уже имеющуюся готовность к безжалостным действиям. В начале июля 1941 года генерал Готхарт Хайнрици писал своей жене: «Иногда вообще не дается никакой пощады. Русские по-скотски обращаются с нашими ранеными. Теперь наши люди стреляют и забивают насмерть всех, кто оказывается рядом с ними в коричневой форме. Так обе партии наращивают борьбу друг с другом, чтобы в результате взгромоздить гекатомбы человеческих жертв». Похожие свидетельства находятся и в служебных документах частей Вермахта. Так, в журнале боевых действий 61-й пехотной дивизии задокументировано, что 7 октября 1941 года были найдены трупы трех убитых солдат Вермахта, в связи с чем командир дивизии на следующий день на скорую руку приказал расстрелять 93 русских военнопленных. Часто подобные случаи вообще не могли документироваться, потому что такие солдаты, как лейтенант Шмидт, «решали» аналогичные дела на самом низком уровне.
Убийства бесчисленных красноармейцев на передовой сильно связаны с местью и «возмездием». К тому же бои носили совсем не такой характер, как в Польше, Франции и Югославии. Красная Армия неожиданно оказала жестокое сопротивление /От себя: вот же несознательное русское быдло! Не могли цивилизованно сдаться, как франузы!/, и многие советские солдаты предпочитали погибнуть в бою, чем сдаться в плен. Ожесточенные ближние бои постоянно приводили к тяжелейшим потерям и к эскалации насилия. Унтер-офицер Фаллер отвечает на вопрос:
ШМИДТ: И что вы сделали с этими парнями?
ФАЛЛЕР: Мы их прикончили. Большинство, конечно, полегло в том бою. Они не сдавались. Часто попадались парни, которых мы хотели взять в плен, так они, когда сопротивляться уже было бесполезно, выдергивали кольцо из гранаты и вот так держали ее у живота. Мы специально не стреляли, потому что хотели взять их живьем. Женщины воевали как бешеные.
ШМИДТ: А с женщинами что вы делали?
ФАЛЛЕР: А мы их тоже расстреливали.
Рассказ Фаллера снова подтверждает, что женщины-военнослужащие Красной Армии находились под особой угрозой, так как воюющие женщины не входили в относительные рамки немецких солдат. О них доносили как о «бабах с ружьями», им часто отказывали в статусе комбатантов и, таким образом, приравнивали к «партизанкам». Поэтому они чаще, чем мужчины-красноармейцы, становились жертвами эксцессов. /От себя: ну, понятно же, что сами виноваты!/
Наряду с решимостью многих красноармейцев сражаться до смерти, немецких солдат ожесточали способы, которыми они воевали. Так, они симулировали ранения или притворялись убитыми, чтобы потом стрелять в спину наступающим. Немецким солдатам это казалось массовым нарушением обычаев войны. /От себя: конечно, цивилизованным европейцам это казалось дикостью. Вот сожжение деревень вместе с населением им нарушением не казалось./ Хотя такая хитрость явно не запрещалась Гаагским порядком ведения сухопутной войны, она нарушала неписаные правила открытого боя. Эти трюки заблаговременно были описаны в памятках командования сухопутных войск, направленных в части накануне Русской кампании, и теперь карались немецкими войсками с большой жестокостью. Так, один из командиров полков 299-й пехотной дивизии еще в июне 1941 года докладывал: «Солдаты, ожесточенные тем, что противник ведет войну коварными способами, пленных больше не берут». Ведение огня из засады, допуск противника на малое расстояние и внезапное открытие огня с короткой дистанции, пропуск атакующего противника за свои позиции, с тем, чтобы затем атаковать его со спины, рассматривались именно таким образом, ставились в вину красноармейцам, хотя при этом речь шла о нормальных, но, тем не менее, непривычных для немцев способах ведения боя. Солдат Хёлынер от одного друга слышал о таких вещах: «То, как дрались русские, рассказывал он, - было жутко. Они подпускали нас на три метра, а потом начинали нас молотить. Можешь себе представить, они дают нам подойти на самое близкое расстояние. И, как только мы их захватываем, тут же приканчиваем, колотим их прикладами по головам. Они закапываются в полях, необходимо бороться за каждый клочок земли. (...) Залезают на деревья и стреляют сверху. - Он говорит: - Только собаки могли бы быть такими фанатичными, ни один человек в это не поверит. В России очень жутко».
С точки зрения солдат, их собственное поведение в отношении красноармейцев не было преступлением, хотя международное право было однозначным. Их поведение казалось достаточным основанием для расстрела военнопленных, и, очевидно, им даже не приходила мысль, что можно поступать как-то иначе. В первые недели войны в России установился новый обычай войны, находящийся по ту сторону всех международных правил. Применение насилия было не статичным, а постоянно изменялось в зависимости от структурных, личностных и ситуативных рамочных условий. Так, экстремальное насилие спадало поздним летом и осенью 1941 года. Но когда Восточная армия зимой 1941-1942 годов, местами в хаотических обстоятельствах, вынуждена была отходить, оно снова усилилось, военнопленных расстреливали целыми колоннами, так как их невозможно было отправить в тыл. /От себя: «им даже не приходила мысль, что можно поступать как-то иначе». Так что это всё делалось по природной немецкой наивности…/




В. Владимиров о карательной экспедиции Римана. Часть I

Из книги В. Владимирова «Карательная экспедиция отряда лейб-гвардии Семёновского полка в декабрьские дни на Московско-Казанской железной дороге».

16 декабря 1905 года выехал из Москвы отряд лейб-гвардии Семёновского полка и ознаменовал свой путь по Московско-Казанской железной дороге, на протяжении ста слишком вёрст, кровавыми деяниями, которые будут отнесены к ярким моментам революционного движения в России и нанесены на страницы истории.
Весь этот путь от станции Москва и до станции Голутвино обильно полит человеческой кровью.
Карательная экспедиция Семёновского полка зада­лась целью отомстить народу за все его стремления к свободе, к свету, к улучшению своего экономического быта, отомстить за нераспорядительность, бессилие и преступность правительства и достойно наказать народ за все его попытки... для устрашения населения в настоящем и для примера ему в будущем. Она решила оставить в памяти местного населения неизгладимый след кровавой вакханалии, с безумными жестокостями, упиваясь ими в своей дикой злобе.
[Читать далее]Карательной экспедиции нужно было отомстить на­роду, безразлично в лице кого? Отомстить —сильно, жестоко; несущественно только—отомстить в лице ли истинных виновников революционного движения, или в лице случайно встретившихся, невинных людей. Те и другие одинаково дороги народу, оди­наково им любимы, а потому месть в том или другом виде свое дело сделает. Важна для экспедиции была быстрота действий, которая поро­ждала ужас, решительность и неуклонность военноначальников, не останавливавшихся хотя бы на одну минуту раздумья перед совершением величайших преступлений.
И эта роль блестяще выполнена составом экспедиции из 18 офицеров под командой полков­ника Римана и отряда солдат. Было убито ими бо­лее 150 человек без суда и следствия, без права сказать свое последнее слово, без возможности знать за минуту смерти, что будут убиты, без молитвы, без покаяния, без последнего «прости» своим детям, жёнам, родным. Все это было исполнено!... И все это вселило ужас, который кровавым призраком гнался вслед за уходящим поездом, где жестокие мстители праздновали свою кровавую по­беду под стоны умирающих, избитых, израненных людей, заглушаемые грохотом и лязганьем несущегося поезда и звоном бокалов «весёлого пира».
Перед отъездом карательной экспедиции из Москвы 15-го декабря был получен начальником экспедиции полковником Риманом приказ от командующего полком флигель-адъютанта Мина, в котором были преподаны те руководящие начала, которые легли в основу карательных действий экспедиции, и от которых военноначальники мало чем отступали в действительности.
«…Общие указания: арестованных не иметь и действовать беспощадно. Каждый дом, из которого будет произведён выстрел, уничтожать огнём или артиллерией…».
Согласно этого приказа, руководствуясь общими указаниями: «действовать беспощадно, арестованных не иметь», полковник Риман в точности исполнил его и действительно никого не арестовывал; он или убивал людей сейчас же, немед­ленно, или отпускал их на свободу, причём даже ста­рался не оставлять раненых, в случае, если оказыва­лись недобитые — пристреливал их из револьвера. Хотя в этом приказе и значится устроить два перевязочных пункта — один на станции Перово и второй на станции Люберцы, — но оба эти пункта предназначались для раненых из состава экспедиции, если таковые окажутся, но ни в каком слу­чае не для раненых из обывателей.
Когда оказывались раненые из населения, остав­шиеся в живых только по ошибке и недосмотру расстрелявших их, как это было в Перове, то их подбирали санитары, случайно находившееся в санитарных поездах, пришедших с Дальнего Востока в перовские мастерские. Они уносили их к себе в вагоны, укладывали там и лечили. Ни один из раненых не попал на перевязочные пункты, устроенные по распоряжению полковника Мина, да и было бы рискованно лечиться там, где люди так жестоки и бесчеловечны, которые руко­водствуются приказанием: «арестованных не иметь и действовать беспощадно». Ни одна статья наших военных законоположений не позволяла отдавать полковнику Мину таких «общих указаний». Никакое право, ни при каких обстоятельствах не могло вы­разиться в такой форме полного бесправия анархии со стороны военноначальников, действовавший по приказу правительства.
16 декабря, около 11 час. утра, двинулась в поход карательная экспедиция. Все депо станции Мо­сква уже девять дней бездействовало. Паровозы сто­яли замороженные, в том беспорядке, как заста­ло их седьмое декабря. В паровых трубах за­мёрзла вода, в поршневых цилиндрах тоже скон­денсированный пар превратился в лёд и паро­возы не могли годиться в дело, прежде чем их не отогреть в тёплом помещении при постепенном и крайне осторожном увеличении наружного тепла; затем требовался значительный ремонт их, так как, после замерзания труб, большинство их потекли и не в состояли были держать пара.
Приготовлением паровозов и всего необходимого подвижного состава занялся, по поручению полков­ника Римана, поручик Костенко, заведовавший железнодорожным батальоном. На приготовление па­ровоза ушло не менее 8 часов, и за это поручик Костенко подвергся угрозам расстреляния; от него полковник требовал, чтобы паровозы были готовы через один час, не принимал никаких доводов и назвала поручика Костенко бунтовщиком, действующим заодно с революционным комитетом. Напрасно Костенко оправдывался и приводил до­воды, что замороженный паровоз можно отогреть не менее как через 5—6 часов без большой порчи для него, что для этого необходимо отогре­вать его в тёплом помещении и т. д., полковник не принимал никаких резонов и держал поручика Костенко под угрозой за промедление в приготовлении тяги и состава расстрелять его.
Наконец, два поезда были готовы. Первый состоял из одного паровоза, двух пассажирских вагонов и одного вагона с нефтью; в нём нахо­дился весь персонал железнодорожного батальона, под командой Костенко. Цель этого поезда — идти вперёд без испрашивания пути, пробираться своими силами, занимать станции, все сигнальные приборы и аппараты на них, занимать телеграф, телефон, и таким образом подготовлять путь для приезда потихоньку страшного Семёновского отряда, который следовал вслед за первым составом в расстоянии 15 минут пути. Второй составь состоял из двадцати пяти вагонов и двух паровозов; в этом поезде ехали пулемёты, пушки и весь отряд солдат. Поездом, как тем, так и другим, управ­ляли солдаты: механики, кочегары, помощники.
Обыкновенно первый состав поезда тихо подкатывал к станции, мирно высаживался, спрашивал у дежурного, который находился при станции, где находятся аппараты, приставлял к ним своих солдат и ждал приезда второго поезда.
Прежде чем излагать трагические события с мо­мента появления отряда Семёновского полка на станции «Сортировочная» и «Перово» Московско-Казан­ской железной дороги и в её окрестностях, необходимо нарисовать картину того, что там происхо­дило в течение 8 дней, предшествовавших приезду отряда. Как только была объявлена 7 декабря все­общая политическая забастовка, движение поездов по Московско-Казанской железной дороге прекрати­лось. На обеих станциях в это время находилось большое количество товарных гружёных вагонов, около 1000 штук.
Ещё до забастовки в Перове сформировалась боевая дружина, вооружившаяся револьверами. В неё входили отчасти местные жители, отчасти рабочее железнодорожных мастерских.
Перед началом забастовки дружинники обезоружили местную полицейскую власть и станционных жандармов, и потому решили охранять вагоны от возможности грабежа товара собственными силами.
Поставили свою стражу, организовали очередную смену дежурных, установили ответственность за пра­вильное несение охранной службы; одним словом, приняли все необходимые меры, чтобы по адресу рабочего пролетариата не мог быть брошен укор, что они способствуют в дни организованной забастовки грабежу и хищению чужой собственности.
Но здесь, против желания и воли дружинников, произошло нечто совсем неожиданное... пришло окрестное население, которое прослышало про гружё­ные вагоны, и, устранив дружинников, которые не решились для защиты имущества пустить в ход оружие и убивать людей, начало грабить вагоны. Ко­гда грабёж разошелся вовсю, то, говорят, были даже случаи, что и семьи дружинников, к стыду их, принимали участие в расхищении пищевых продуктов из разгромленных вагонов.
Грабёж продолжался 8 дней, в течение которых московская администрация бездействовала и не прини­мала никаких мер к его прекращению.
Но вот 16 декабря, уже на девятый день, около часу дня приехал на станцию «Перово» поезд с солдатами Семёновского полка. К этому времени расхищение товаров заканчивалось, и только приезжие крестьяне из очень дальних деревень и сёл, менее требовательные во вкусе, подбирали остатки.
Ещё накануне этого дня с вечера распростра­нился слух в Перове, что из Москвы приедут солдаты для наказания населения за самовольство и расхищение товаров.
Все ждали с трепетом казаков; но ожидание наказания даже под влиянием всё возрастающего страха не могло нарисовать расстроенному воображению того, что пришлось затем увидеть и пережить каждому в действительности.
Администрация решила, очевидно, своими действиями устрашить население, терроризовать его и раз навсе­гда положить конец неподчинению населения своей власти. Но вместо этого она достигла совершенно иных результатов.
Никакая пропаганда, никакая агитация среди голодных и обездоленных людей не достигла тех поразительных успехов, которые приходилось наблю­дать мне в районе действий отряда Семёновского полка. Я поражался, видя, например, старуху 50 лет, всю свою жизнь глубоко веровавшую в Бога и Царя, готовую отдать свою жизнь за горячо любимого монарха-миропомазанника, сразу переродившуюся после кровавого действия в её квартире полковника Римана. Она с таким едким анализом разбирала всё, что произошло вокруг и что творится ещё теперь.
Не отвлечённым путём дошла она до этого, не изучением книг и истории пришла она к тем выводам, а просто после жестокого потрясения всего внутреннего её существа, с болью и ужасом в душе глаза её увидели и поняли, что называют деятели бюрократизма подавлением «крамолы».
Её сын, 19-ти-летний парень, во время разговора старухи со мной, хитро посмеивался и подтрунивал над ней:
«Хороша старуха стала! Бывало, с ухватом бро­салась, когда под пьяную руку сболтнёшь зрящее слово, а теперь поди же ты!!?».
Но старуха не унималась и, не обращая на его слова внимания, продолжала раскрывать свою больную исстрадавшуюся душу.
А велико должно быть её внутреннее потрясение, если пришлось ей в один миг, в одну страшную минуту видеть расстрел её невинного сына, на её же глазах, в её комнате, уставленной образами и украшенной царским портретом со всей царской фамилией.
—«Посторонись, старуха!»—крикнул ей Риман и левой рукой отстранил её, а правой выстрелил в лоб её любимца, ни в чём не повинного, не понимающего, за что приставляется к его лицу дуло револьвера. Он не шевельнулся, не сделал даже попытки защититься; только через миг грохнулся на пол кровавый труп всей своей тяжестью, без звука, без вскрика.
В этот миг поняла старуха грозную действи­тельность и в её душе открылась бездна...
При расследовании происшедших событий на этих двух станциях пришлось натолкнуться на большие трудности, во-первых, убито очень много народа, около ста человек, поэтому приходилось опрашивать большое количество свидетелей; во-вторых, расстрелы продолжались 3 дня (не так, как на прочих станциях, где все кровавое дело заканчивалось иногда в несколько часов); в-третьих, свидетели разбро­саны по разным деревням, отстоящим на порядочном расстоянии друг от друга, и кроме того особенно затрудняла военная охрана из солдат 4-ой дивизии 16 Ладожского полка, вследствие чего население под живым впечатлением пережитых ужасов боится говорить, подозрительно встречая каждого незнакомого человека.
Мною было опрошено и записано показание более 25-ти человек, материал получился такой обшир­ный и ужасный по темь кровавым происшествиям, по отсутствию причин, простоте, с которой отнималась жизнь у людей, по темь жестоким мучениям, которые причинялись людям без надобности, без цели, только для того, чтобы мучить, что мне придётся несколько подробнее остановиться на этих зверствах, чтобы во всех деталях выяснить это ужасное кровопролитие.
А оно было настолько ужасно, настолько велики были страдания и боли умиравших от штыковых ран людей, что невольные свидетели ужасов обращались ко мне с таким вопросом: — «Скажите, барин, ведь не может быть, чтобы это были наши солдаты? Ведь они не могли бы быть с нами так жестоки, такъ безумно жестоки со своими родными по крови братьями. Не правда ли, говорят, что это иностранцы, финляндцы там какие-то, или католики, что ли? Да и притом они непохожи на наших солдатиков!»
Девочка 10-ти лет, Настя, при виде, как револьверным выстрелом офицер убил её род­ного брата на её глазах, бросилась в испуге к матери и закричала:
— «Какие они злые, какие злые глаза, мама, они нас убьют сейчас»!... Потом выпрямилась блед­ная... на стройных тонких ножках, приблизилась к офицеру и крикнула в лицо: «Зачем убили моего Ваню, убейте и меня?!»
Сколько трагизма, сколько ужаса в этом детском крике! Сейчас она только что возвратилась из школы, и когда я с ней заговорил о брате, она горько расплакалась. Такие минуты в жизни ребёнка никогда не изглаживаются из памяти.
В то время, когда пришёл поезд с одним паровозом и двумя вагонами под управлением поручика железнодорожного батальона Костенки, на станции «Сортировочная» дежурным находился служащий Ладнов.
Минут через пятнадцать появился без испрашивания пути поезд с солдатами Семёновского полка, которые, не доезжая станции, повыскакивали из вагонов - и без всякого предупреждения открыли жестокий огонь направо и налево по запасным путям, где находилось много народа.
Кто оказался поближе, тот поплатился своею жизнью; многие залезли под вагоны и попрятались за колёса, садились на оси...
В это время офицер вышел на платформу, встретил дежурного по станции Ладнова и узнал от него, что в здании никого нет.
Осмотрев и убедившись в этом, приказал произвести обыск в нескольких домах, нахо­дящихся поблизости от платформы. Когда пошли в квартиру таксировщика Воронина, то дверь его квартиры нашли запертой.
Стали стучать, потом прикладами сшибли дверь с петель. Войдя в квартиру, застали старика 60 лет, крайне встревоженного и не понимающего, что за события происходить кругом. Он был глуховат на оба уха и потому не слыхал стука в дверь; когда же её начали ломать, подумал, что это хулиганы пришли грабить его имущество. Он отыскал револьвер и ждал, что за грабители такие ломают дверь и зачем они врываются в чужую квартиру.
Жил он только вдвоём со старухой женой, ко­торая раньше в 1904 году была душевнобольной и лечилась в Казани нисколько месяцев. Затем она поправилась и последние 2 года жила с мужем на ст. «Сортировочная», где тот прослужил 10 лет.
Старуха тоже, ничего не понимая, что творится кругом, в беспокойстве металась из угла в угол и шептала молитвы.
Наконец дверь была сломана и на пороге появи­лись солдаты и офицер; старик, увидев их, был очень изумлён, растерян, потом от радости пере­крестился, что тревога его напрасна, положил револьвер на стол и направился навстречу желанным гостям. Не успел он сделать и нескольких шагов, как офицер скомандовал: — «въ штыки его!»
И тут же в квартире началась кровавая, жестокая расправа. С четырёх сторон воткнули штыки в тело несчастного старика, а офицер собственноручно, жестоким ударом, раскроил ему череп; только раздался сухой треск расколотого черепа и безумный вопль сумасшедшей женщины, которая в один миг, в этот ужасный миг, снова потеряла рассудок.
Но солдаты не остановились, они приставили штыки к груди сумасшедшей женщины и приготовились вонзить их в тело, но в ответ почув­ствовали безумные, страшные глаза, устремлённые на них, безумное спокойствие несчастной, и остано­вились, проколов только одежду.
Теперь она помещена на излечение в больницу св. Пантелеймона на ст. «Удельной», близ Петербурга.
Пробыв на ст. «Сортировочная» всего минут 40, главный отряд двинулся дальше, оставив здесь под командой офицера полуроту солдат, которые продолжали весь день стрелять по запасным путям.
На следующее утро около «Сортировочной» было подобрано служащими железной дороги при участии солдат 8 трупов, которые солдаты отправили в товарном вагоне на станцию Москва, не приняв никаких мер, чтобы узнать личность убитых.
Девятый труп Воронина.
Кроме того родственниками ночью было подобрано и увезено 25 трупов.
Итого убито здесь 34 человека.
Солдаты простояли на этой станции дней 10, дер­жали себя со служащими станции очень грубо и резко.
Два характерных рассказа пришлось услышать дежурившим там, а именно: один солдат со смехом рассказывал другому, как шли две бабы по полю, влево от запасных путей; он им крикнул:
— «Стрелять буду!»
Бабы, сломя голову, бросились бежать, спотыка­лись, скользили по неровной дороге, смешно взмахи­вали руками. Солдат взял на прицел одну, выстрелил, — она так и «сковырнулась», а другая — убежала.
Говорил мне это один из слушателей этого рассказа. Сообщаю его для показания той общей атмосферы, в которой солдаты карательного отряда держали население.
Первый день пребывания отряда на ст. «Сортировочная» так ужасно подействовал на дежурного по станции г. Ладнова, что он захворал и его стала бить лихорадка. Наутро он не мог подняться с постели и послал сообщение о болезни на станцию, прося заменить его другим. В ответ на это пришло распоряжение офицера, чтоб он немедленно явился и дежурил по станции, в противном случае его сейчас же арестуют и поступят с ним так же, как он видел, поступали с другими.
Пришлось ему отправиться и больному дежурить.





Геннадий Соболев о "германских деньгах". Часть VI: Расследование Временного правительства (начало)

Из книги Геннадия Соболева "Тайна «немецкого золота»".

«Германский след» в организации восстания против Временного правительства пока не обнаружен. Но, может быть, это удалось сделать Особой следственной комиссии, созданной Временным правительством по делу «О вооруженном выступлении 3–5 июля в Петрограде», а мы до сих пор пребываем в неведении?
...
Возвращаясь к июлю 1917 г., следует признать, что Каринский и на самом деле начал расследование очень энергично, привлек к следствию сотни самых различных лиц, а его делопроизводство составило десятки томов. Но лавров Наполеона прокурору Судебной палаты в итоге не досталось из-за отсутствия практических результатов работы комиссии. Единственно, чего реально удалось достигнуть, так это основательно «почистить» Петроградский гарнизон.
...
При этом никакого упоминания о каких-либо «германских агентах» или «немецких деньгах» в обвинительном заключении не было.
[Читать далее]...
22 июля 1917 г. в столичных газетах появилось сообщение «От прокурора Петроградской судебной палаты», излагавшее принятое накануне постановление о привлечении Ленина и других большевистских руководителей в качестве обвиняемых. Впечатляющая картина, нарисованная прокурором, не оставляла, на первый взгляд, никаких сомнений в том, что за две недели непрестанной работы следственная комиссия «изобличила» обвиняемых. В сообщении отмечалось, что расследование факта вооруженного восстания 3–5 июля в Петрограде с целью свержения Временного правительства и обстоятельств, при которых это восстание произошло, показало, что оно возникло и протекало по указаниям Центрального Комитета РСДРП(б), что все руководящие указания исходили из дома Кшесинской, называемого свидетелями «штабом Ленина», где были обнаружены бланки Военной организации большевиков, на которых направлялись в воинские части распоряжения о вооруженном восстании. Помимо документальных данных, связь вооруженного восстания с деятельностью Центрального Комитета РСДРП, при котором была образована Военная организация, устанавливается также тем фактом, что выступившие вооруженные части как Петроградского гарнизона, так и прибывшие из Кронштадта, направились к дому Кшесинской, где и получали указания от Ульянова (Ленина) и других лиц. Оттуда же исходили предложения в воинские части о приведении в боевую готовность бронированных машин и пулеметов и, наконец, «там же собрались вооруженные пулеметами грузовики и автомобили». Далее утверждалось, что «усиленная пропаганда мятежа, которая велась среди войск и населения в течение нескольких месяцев и повлекла за собою восстание 3–5 июля, была произведена с целью благоприятствовать неприятелю в его враждебных против России действиях и, как показали последующие события, действительно оказала существенное содействие неприятелю, внеся разложение в некоторых частях войск на фронте».
«По этому поводу, — говорилось в сообщении, — следствием добыты данные, которые указывают, что в России имеется большая организация шпионажа в пользу Германии. Не имея возможности по самому характеру этого преступного деяния (измены) и в интересах следствия сообщить более подробные сведения по этому обвинению, приходится по необходимости ограничиться в настоящее время сообщением лишь следующих данных. Ряд допрошенных по делу свидетелей удостоверили, что в начале 1917 года Германия дошла до крайнего предела напряжения и ей был необходим самый скорый мир, что Ленин, проживая в немецкой Швейцарии, состоял в общении с Парвусом (он же Гельфанд), имеющим определенную репутацию немецкого агента, что Ленин посещал лагеря, в которых находились пленные украинцы, где и вел пропаганду об отделении Украины от России. В связи с его приездом в Германии, не стесняясь, открыто говорили: «Ленин — это посол Вильгельма, подождите и увидите, что сделают наши деньги»».
Знакомый с нашим очерком о пребывании Ленина в Швейцарии в 1914–1917 гг. читатель согласится, что здесь следствие сделало немало «открытий». Но главная интрига прокурорского «откровения» состояла в уверении, что «в данных предварительного следствия имеются прямые указания на Ленина как германского агента» и что, «войдя с германским правительством в соглашение по поводу тех действий, которые должны способствовать успеху Германии в ее войне с Россией, он прибыл в Петроград, где при денежной поддержке со стороны Германии и стал проявлять деятельность, направленную к достижению этой цели».
Сношения с Германией, утверждалось далее, шли через Стокгольм, который является крупным центром германского шпионажа и агитации в пользу сепаратного мира России с Германией. Из имеющейся в распоряжении судебных властей многочисленной телеграфной корреспонденции усматривается, что между проживавшими в Петрограде Суменсон, Ульяновым (Лениным), Коллонтай и Козловским, с одной стороны, и с Фюрстенбергом (Ганецким) и Гельфандом (Парвусом), с другой, существовала постоянная и обширная переписка. Хотя переписка эта и имеет указания на коммерческие сделки, высылку разных товаров и денежные операции, тем не менее представляется достаточно оснований заключить, что эта переписка прикрывает собою сношения шпионского характера. Тем более, что это один из обычных способов сокрытия истинного характера переписки, имеющей шпионский характер. По имеющимся в деле данным видно, что некоторые русские банки получали из скандинавских банков крупные суммы, выплаченные разным лицам, причем в течение только полугода Суменсон со своего текущего счета сняла 750 000 руб., внесенных на ее счет разными лицами, и на ее счету в настоящее время числится остаток в 180 000 руб.
Прокурор счел нужным подчеркнуть, что «при расследовании настоящего дела следственная власть руководствуется материалами, добытыми только следственным путем. И материал этот даст вполне достаточные основания для суждения как о наличности преступного деяния, так и для установления многих лиц, принимавших участие в его совершении. Предстоящие же многочисленные допросы свидетелей, осмотры найденных при обысках вещественных доказательств, детальное обследование денежных операций — вся эта сложная работа будущего — должна дать еще больший материал для раскрытия преступной организации, шпионажа и его участников».
Наконец, следовало главное обвинение: «На основании изложенных данных, а равно данных, не подлежащих пока оглашению, Владимир Ульянов (Ленин), Овсей Гирш-Аронов-Апфельбаум (Зиновьев), Александра Михайловна Коллонтай, Мечислав Юльевич Козловский, Евгения Маврикиевна Суменсон, Гельфанд (Парвус), Яков Фюрстенберг (Куба-Ганецкий), мичман Ильин (Раскольников), прапорщик Семашко, Сахаров и Рошаль обвиняются в том, что в 1917 году, являясь русскими гражданами, [по] предварительному между собою и другими лицами уговору, в целях способствования находящимся в войне с Россией государствам во враждебных против нее действиях, вошли с агентами названных государств в соглашение содействовать дезорганизации русской армии и тыла для ослабления боевой способности армии. Для чего на полученные от этих государств денежные средства организовали пропаганду среди населения и войск с призывом к немедленному отказу от военных — против неприятеля — действий, а также в тех же целях в период времени с 3-го по 5-е июля 1917 года организовали в Петрограде вооруженное восстание против существующей в государстве верховной власти, сопровождавшееся целым рядом убийств и насилий и попытками к аресту некоторых членов правительства, последствием каковых действий явился отказ некоторых воинских частей от исполнения приказаний командного состава и самовольное оставление позиций, чем способствовали успеху неприятельских армий».
Скрывавшийся в это время в Разливе Ленин, ознакомившись с этим обвинением, решает немедленно ответить на него публично, т. е. через прессу: 26–27 июля «Ответ тов. Ленина» будет опубликован в большевистской газете «Рабочий и Солдат». Сегодня, когда мы знаем об июльских событиях в Петрограде больше, чем даже вождь большевиков, представляется интересным с точки зрения историка познакомиться с теми аргументами, которые выдвигал в свое оправдание искушенный в революционной борьбе политик. Прежде всего Ленин обращает внимание на прямую связь опубликованного сообщения «От прокурора Петроградской судебной палаты» с «гнусным делом», «подделанным при участии клеветника Алексинского во исполнение давних пожеланий и требований контрреволюционной кадетской партии». Тем самым он как бы дезавуировал серьезность выдвинутых против большевиков обвинений в измене и организации вооруженного восстания: ведь вовлеченность в это «гнусное дело» Алексинского и кадетов, громче всех кричавших о «предательстве» большевиков, была уже хорошо известна из печати. Беря на себя полную и безусловную ответственность «за все решительно шаги и меры» как Центрального Комитета, так и партии в целом, Ленин тем не менее считал необходимым отметить такой важный и неизвестный для общественности факт, как свое отсутствие в Петрограде «по болезни» с 29 июня по 4 июля. Это ставило под сомнение утверждение властей о том, что 5 июля в столице началось вооруженное восстание под руководством Ленина. Далее он обвинял следствие «в обходе им вопроса о том, когда именно, в какой день и час, до большевистского воззвания или после него, выступление началось». Это имело принципиально важное значение для определения меры ответственности большевиков, руководство которых призвало в ночь на 4 июля к «мирному и организованному выступлению» после того как движение рабочих и солдат уже началось. Хотя в действительности, как уже было показано выше, все обстояло гораздо сложнее: Военная организация большевиков, в отличие от ЦК, была готова к решительным действиям и далеко не во всех случаях была сдерживающим тормозом для стихийно разраставшегося движения. Опровергая обвинение в «организации вооруженного восстания», Ленин писал: «никто не оспаривает, что 4-го июля из находящихся на улицах Петрограда вооруженных солдат и матросов огромное большинство было на стороне нашей партии. Она имела полную возможность приступить к смещению и аресту сотен начальствующих лиц, к занятию десятков казенных и правительственных зданий и учреждений и т. п. Ничего подобного сделано не было». В самом деле почему не было попыток к захвату Мариинского и Таврического дворцов, вокзалов, телеграфа и телефонной станции, как это было сделано в дни Октябрьского вооруженного восстания, с которым западные историки часто сравнивают июльские выступления рабочих и солдат? Этот весьма существенный вопрос следствие предпочло обойти, как и те авторы, которые безоговорочно называют июльские события неудавшимся большевистским восстанием. В связи с этим Ленин поднимал в своем «Ответе» еще один немаловажный вопрос, обойденный следствием — о том, кто первым начал стрельбу на улицах Петрограда. Он привлекает здесь в свидетели газету «Биржевые ведомости», которая, ведя постоянно «огромную агитацию против большевиков», в своем вечернем выпуске за 4 июля сообщила, что стрельбу начали не демонстранты, что первые выстрелы были по демонстрантам. «Будь это событие вооруженным восстанием, — снова возвращался Ленин к главному обвинению, — тогда, конечно, повстанцы стреляли бы не в контрманифестантов, а окружили бы определенные казармы, определенные здания, истребили бы определенные части войск и т. п. Напротив, если бы событие было демонстрацией против правительства, с контрдемонстрацией его защитников, то совершенно естественно, что стреляли первыми контрреволюционеры отчасти из озлобления против громадной массы демонстрантов, отчасти с провокационными целями, и так же естественно, что демонстранты отвечали на выстрелы выстрелами».
Во второй части своего «Ответа» Ленин бегло касался обвинений его в шпионаже в пользу Германии, называя это «чистейшим делом Бейлиса». Он категорически отрицал какие-либо отношения с Парвусом, утверждая, что «ничего подобного не было и быть не могло»... Комментируя попавшую в газеты коммерческую переписку между Ганецким и Суменсон, Ленин предлагал следствию не выдергивать отдельные данные, а напечатать полностью, когда именно и от кого именно получала деньги Суменсон и кому платила. «Это вскрыло бы весь круг коммерческих дел Ганецкого и Суменсон! — писал он. — Это не оставило бы места темным намекам, коими прокурор оперирует!»
В самом деле, что же удалось вскрыть следственной комиссии и в какой мере результаты ее работы подтвердили или опровергли «темные намеки», содержавшиеся в обвинении? Прежде всего следует отметить, что круг лиц, помогавших это выяснить, был достаточно широк: в процессе следствия свидетельские показания дали около 200 человек из самых различных социальных и политических слоев общества. Среди них были товарищ министра МВД царского правительства Белецкий, начальник Петроградского охранного отделения Глобачев, начальник штаба Верховного главнокомандующего Алексеев, начальник контрразведки Генерального штаба Медведев, начальник контрразведки Петроградского военного округа Никитин, лидеры различных политических партий и течений — Милюков, Плеханов, Чернов, Скобелев, Дан, Богданов, Мартов, журналисты и писатели — Горький, Алексинский, Заславский и др. Разумеется среди них были и деятели большевистской партии — Троцкий, Луначарский, Рошаль, Козловский, Коллонтай, Уншлихт, Рахья, Сахаров. К материалам следствия была приобщена перехваченная переписка между Петроградом и Стокгольмом, большевистская пресса и документы, захваченные при разгроме редакции «Правды» и др. Все это вместе взятое и составило 21 том, который ряду современных авторов представлялся «пропавшей грамотой», похоронившей тайну «немецкого золота».
В действительности же эти материалы находились в советское время на особом хранении, как и все то, что могло бросить хотя бы тень на вождя мировой революции и его партию. Разумеется, это исключало и саму возможность появления публикаций документов следственной комиссии. Одним из немногих здесь исключений является опубликованный в 1923 г. в журнале «Пролетарская революция» протокол обыска на квартире М. Т. Елизарова по Широкой улице, где до июльских событий проживали Ленин и Крупская. В этом протоколе перечислено, что было изъято при обыске: статья Ленина на немецком языке, шесть немецких книг, пять телеграмм, заявление Каменева, записка Ленина Каменеву, начинавшаяся со слов «Entre nous», девять писем на немецком языке, два на французском, две записные книжки, адрес завода «Феникс» и чековая книжка Азовско-Донского коммерческого банка № 8467 на имя госпожи Ульяновой. Но, вероятно, отобранные в ходе обыска документы не представили для следственной комиссии существенного интереса, а на чековой книжке была совсем не та сумма, чтобы на этом основании обвинить Ленина шпионом, находящимся на содержании Германии. Иначе как можно объяснить отсутствие всякого упоминания в печати в 1917 г. о результатах этого обыска?
С конца 80-х гг. исследователи получили, наконец, возможность познакомиться с материалами следственной комиссии и, в свою очередь, познакомить с ними общественность. Судя по тому, что извлекли из них Н. Л. Анисимов, Д. А. Волкогонов, Ю. В. Идашкин, В. И. Кузнецов и др., каких-либо сенсационных открытий им сделать не удалось. Теперь мы знаем, что содержащиеся в первом томе делопроизводства показания прапорщика Ермоленко добавляют мало что нового к тому, что было опубликовано в печати в 1917 г. А его утверждение, что он видел, как Ленин «выходил из германской разведки», вряд ли можно сегодня воспринимать серьезно, хотя тогда, в 1917 г., оно было положено в основу обвинения против большевиков. Как пишет о показаниях Ермоленко современный американский историк А. Рабинович, «он ничем не подкрепил свое заявление, и даже при очень богатом воображении его нельзя назвать надежным источником».
Знакомясь с кругом лиц, дававших свидетельские показания по делу об июльских событиях в Петрограде, нельзя не обратить внимания на то, что это были по преимуществу политические противники большевиков либо преследовавшие их по долгу службы. Товарищ министра внутренних дел С. П. Белецкий мог бы много рассказать о большевиках на основании собственного опыта борьбы с ними в качестве директора Департамента полиции, но предпочел в данном случае сослаться на агента царской охранки Р. Малиновского, доносившего в 1913 г., что «Ленин пользуется таким широким покровительством и доверием со стороны австрийского правительства, что в этом отношении его, Ленина, ручательства или даже простого удостоверения личности того или другого приезжающего из России эмигранта вполне достаточно, чтобы освободить это лицо от всяких подозрений или каких-либо наблюдений со стороны австрийского правительства». Правда, непонятно, почему в 1914 г. Ленину самому потребовалось «ручательство» В. Адлера, чтобы выбраться из Австро-Венгрии.
В сентябре 1917 г. свои показания по делу «о вооруженном выступлении 3–5 июля в Петрограде» давал Г. В. Плеханов, который, как известно, особенно резко выступил против провозглашенного Лениным в апреле 1917 г. курса на социалистическую революцию. В своих показаниях Плеханов упрекал Ленина в «неразборчивости», которая, по его мнению, позволяла ему допускать, что Ленин «для интересов своей партии мог воспользоваться средствами, заведомо для него идущими из Германии». При этом Плеханов исключал «всякую мысль о каких-либо личных корыстных намерениях Ленина». Отвечая на вопрос, почему Германия могла оказывать Ленину финансовую помощь, Плеханов находил ответ в том, что «тактика ленинская была до последней степени выгодна, крайне ослабляя боеспособность русской армии». Однако он подчеркивал, что он говорит об этом «только в пределах психологической возможности, что он не знает ни одного факта, который бы доказывал, что психологическая возможность перешла в преступное действие». По свидетельству Н. В. Валентинова, Плеханов считал, что установить факт, получал ли Ленин деньги от немцев, должны разведка, следствие и суд. Одновременно он полагал, что после июльских дней Ленина следовало бы арестовать.
Ценность собранных следственной комиссией материалов может представлять интерес для историка, на мой взгляд, прежде всего как единый комплекс документов, который необходимо подвергнуть историческому и источниковедческому анализу. Выхватывание же из этого комплекса отдельных документов и фактов вряд ли перспективно.
Возвращаясь к вопросу о ценности собранных следствием материалов, необходимо ответить на вопрос о том, в какой степени они подтверждали, а точнее говоря, подтверждают выдвинутые против Ленина и других руководителей большевистской партии обвинения. Дело в том, что сама следственная комиссия на этот вопрос официально так и не ответила, поскольку в силу целого ряда причин дело не было доведено до конца. Правда, мы располагаем показаниями ведшего это дело следователя П. А. Александрова, но показаниями особого рода: они были даны в 1939 г. органам НКВД, которые, как хорошо известно, могли «выбить» любые признания. Находясь в следственной тюрьме НКВД, он сделал тогда следующее заявление: «Главными моментами-уликами были выдвинуты дознанием три: участие германского капитала в издании газеты «Правда», получение денег от Германии Лениным с целью шпионажа и наличие базы для шпионажа — Стокгольм. Приняв эти улики, я проверил и установил неосновательность этих улик. Следствие установило необоснованность обвинения». Так ли было это на самом деле, теперь уже никто точно сказать не может, поскольку следователь Александров был все же позднее расстрелян, а нам достались довольно противоречивые суждения современников и историков. П. Н. Милюков, например, в своей «Истории второй русской революции» утверждал, что «факт подкупа влиятельных вождей революции германскими деньгами был установлен официально следственной властью» и при этом ни на что не ссылался. С. П. Мельгунов считал, что «не столько по соображениям беспристрастия и глубочайшего объективизма, сколько по мотивам революционной тактики ликвидировалось дело о «государственной измене» большевиков: после корниловского мятежа они получили окончательную амнистию».
Весьма диалектическую точку зрения высказал по этому вопросу Д. А. Волкогонов, больше чем кто-либо из современных авторов интересовавшийся этой проблемой. С одной стороны, он отмечает, что «начавшееся следствие быстро собрало 21 том доказательств связей большевистской партии с германскими властями. Но затем дело стало глохнуть. Керенский видел в то время главную опасность справа, а не слева и в складывающейся обстановке рассчитывал в определенной ситуации на поддержку большевиков». С другой стороны, он далее пишет: «Следствие пыталось создать версию прямого подкупа Ленина и его соратников немецкими разведывательными службами. Это, судя по материалам, которыми мы располагаем, маловероятно». Если 21 тома «доказательств связей большевистской партии с германскими властями» не хватает для обоснования версии прямого подкупа Ленина и его соратников, то, по крайней мере, она должна быть выведена из разряда политических аксиом или доказана новыми источниками.
Следственной комиссии не удалось документально подтвердить и версию об участии германского капитала в издании «Правды», хотя в ее распоряжении оказались захваченные в результате разгрома редакции и типографии, где печаталась «Правда», многие финансовые документы. Как уже отмечалось, обвинения в том, что «Правда» издается на немецкие деньги, появились в печати сразу же после возвращения Ленина в Петроград в апреле 1917 г., а после июльских событий политические противники большевиков приняли эти обвинения за очевидный факт, а те, кто ранее их отвергал, теперь засомневались. Как свидетельствовал Н. Н. Суханов, «в эти дни толковали, между прочим, что финансовые дела «Правды» находятся в полном беспорядке, источники доходов из категории пожертвований и сборов не всегда точно установлены, и совсем не исключена возможность, что спекулирующие на большевиках темные элементы, хотя бы и германского происхождения, могли без их ведома подсунуть большевикам те или иные суммы ради усиления их деятельности и агитации. Это всегда могло случиться с любой партией или газетой, в положении большевиков и «Правды». Полная реабилитация и в этом случае была бы необходимым результатом работы следственной комиссии. Но ничего подобного, насколько я знаю, все же не было никогда установлено относительно Ленина и его партии».


Ф. Штейнман об отступлении Добровольческой армии

Из книги Ф. Штейнмана «Отступление от Одессы».

Что же представляли из себя части Добровольческой Армии? Ни­что иное, как громадные, бесконечные обозы, нагруженные далеко не одним военным имуществом, но главным образом всевозможными товарами (сахаром, табаком, кожами, мылом и мн. др.). Денег у всех было много, но деньги эти (деникинские) нигде, кроме Одессы, не принимались. Потому каждый, кто мог, закупил в Одессе все­возможные товары, рассчитывая их продать за границей, в Румынии или в Польше, куда предполагалось отходить. Военные, а тем более боеспособные, составляли незначительную часть отступающей массы. Преобладали жены и дети офицеров; гражданские чиновники, эвакуи­руемые со своими семьями из одного места в другое; беженцы, везущие с собою свои последние пожитки — среди этих прожиток находилось, впрочем, немало драгоценных вещей; иностранцы, не желавшие оставаться с большевиками и примкнувшие к Добровольческой Армии; больные, перевозимые на подводах; раненые и, наконец, спекулянты всяких категорий, рассчитывающие на удобный случай перейти границу вместе с отрядами Добровольческой Армии.

При­ходилось обходить все русские деревни из-за большевистских наклон­ностей их жителей и держаться исключительно немецких колоний, враждебно настроенных к большевикам.