August 18th, 2019

А. Р. Раупах о правосознании

Из книги Александра-Роберта-Карла-Рихарда Робертовича фон Раупаха "Лик умирающего".

По мне, либеральный военный суд не соответствовал куль­турному уровню той солдатской массы, для обслуживания которой он был предназначен. Костюм был хорош, но непод­ходящий. Правосознание солдата было настолько низко, что он часто бессилен был видеть в своих поступках то преступление, которое усматривал в нем закон. Солдат не верил в справедли­вость оценки его деяний и определенно считал обвинительный приговор не заслуженным наказанием, а произволом всесиль­ного начальства. Неграмотные мужики из волжских степей или уральских лесов не понимали, например, как мог суд назвать грабежом и посадить на несколько лет в тюрьму только за то, что на глазах базарной торговки они открыто похитили один из продававшихся ею арбузов. Солдат презрительно смеялся над судом, усмотревшим нарушение в том, что он символически оскорбил своего начальника, встретившись с ним в бане. «Какой же он начальник, когда он голый. Всякий ведь знает, что голые люди все равны».
Мне вспоминается новобранец, который, исполняя обязан­ности ночного дежурного и имея при себе в качестве должност­ного лица пояс со штыком, украл у одного из спящих товари­щей сапоги. Наличие штыка обращало простую кражу в воору­женную, которая наказывалась несколькими годами арестантских отделений. Как я ни старался намеками объяснить моему клиенту роковое значение штыка, подсказывая что, может быть, он ночью ходил в уборную и оставил там свой пояс со штыком, тот упорно утверждал, что все время был одет по форме и при­давал этому обстоятельству первенствующее значение. Открыто посоветовать ему солгать я, конечно, не мог, потому рекомен­довал на суде побольше молчать. Суд признал обвинение недо­казанным. Когда председатель, прочитав приговор, объяснил подсудимому, что он оправдан, тот низко поклонился и, подойдя к судейскому столу, на котором в качестве вещественного дока­зательства (corpus delicti) лежали уворованные им сапоги, взял их и направился к выходу. Никакими усилиями нельзя было объяснить, что оправдательный приговор суда не означает признание за ним права воровать товарищеские сапоги. Понятие недоказанности деяния было ему недоступно, он слушал, беспо­лезно моргал глазами, не желая отдавать сапог.
[Читать далее]Другой раз ко мне пришел солдат, обвинявшийся в краже висевшего во дворе белья. Кража это была третьей, а потому и влекла за собой несколько лет арестантских отделений. Так как факт кражи солдат не отрицал, то я посоветовал ему чистосер­дечно в ней сознаться, пообещав просить о смягчении наказания. Этот совет несказанно его удивил. Он ответил, что сознаваться на суде может разве что только самый глупый человек. Не изменил он своего мнения и после моего предупреждения, что запирательство повлечет применение высшей меры наказания. Дело слушалось третьим или четвертым. Прокурор уже утомив­шийся и к тому же плохо знакомый с делом, сказал трафаретную обвинительную речь. Я воспользовался этой поверхностью и заявил, что утверждать невиновность моего клиента не могу, возможно, кража была им совершена, но для обвинительного приговора нужны не предположения, а доказательства, каковых, однако, прокурор не представил. По этой причине подсудимый вправе рассчитывать, что суд примет к нему то основное пра­вило уголовного правосудия, в силу которого всякое сомнение должно истолковываться в пользу, а не во вред обвиняемого.
Солдат был оправдан, и, отозвав меня в сторону, сказал: «Сами понимаете, что я человек бедный и ничем поблагодарить Вас не могу, но, — прибавил он шепотом, — добуду, так принесу».
Это полное непонимание свойств совершаемого деяния, а потому и несоответствие тяжести наказания сознанию винов­ности приводило многих начальников к стремлению скрывать преступления своих подчиненных и прибегать к отеческому воздействию, то есть по-простому к кулачной расправе. Сторонники «педагогического горчичника» ссылались на то, что такого рода воздействие очень часто исправляет провинившегося и позволяет ему по окончании службы возвратиться домой без особых порочных наклонностей. Между тем долговременное пребывание среди обитателей тюрьмы неизменно обращает попадающие туда даже здоровые натуры в профессиональных преступников.
Я всегда был большим врагом побоев. Мне думалось, что побои унижают человека, что они убивают в нем те чувства чести и собственного достоинства, которые составляют высшие духовные качества людей и потому вернее всего охраняют их нравственность и порядочность.
Недавно один инженер, рассказывая о своей службе в Аф­рике, писал, что самым тяжелым в его положении является необходимость ежедневно присутствовать при телесном нака­зании туземцев, но, говорит он, тут приходится выбирать одно из двух: или розги, или расстрел. Другие средства бе­сильны.





В. Владимиров о карательной экспедиции Римана. Часть II

Из книги В. Владимирова «Карательная экспедиция отряда лейб-гвардии Семёновского полка в декабрьские дни на Московско-Казанской железной дороге».

Не доезжая полутора вёрст до станции Перово, поезд с солдатами повстречал на запасных путях много крестьян с подводами, разбиравших остатки товаров. Они, не торопясь, с большой деловитостью выбирали предметы наиболее необходимые им. По­этому не обратили никакого внимания на подходивший поезд. Правда, перовцы предупреждали их, что ещё с вечера ожидают казаков; но они не верили, не могли понять, к чему это? Зачем нуж­ны теперь казаки? Когда раньше, вначале грабежа не прислали никого, допустили все расхитить; а те­перь и товаров-то ничего почти не осталось! Решили по своей простоте, что перовцы нарочно придумали, чтобы попугать их, подсмеяться над ними, сде­лавшими конец на своей клячонке с сотню вёрст.
Но их благодушие было скоро рассеяно залпами из окон медленно подходившего поезда, от которых попадали их клячонки и с криком и стоном грохнулись на снег раненые люди.
Стрельба началась ожесточённая; солдаты поспрыгивали с вагонов, рассыпались по запасным путям и стреляли по бежавшим вдоль путей! Дру­гая часть крестьян бросилась влево, на поляну, употребляя все усилия достигнуть леса, окаймляющего поляну.
Но их расчёт быль неверен; пули были бы­стрее, и много людей полегло на этой поляне; только немногие добрались до леса и избежали смерти.
[Читать далее]Сколько было убито на этой поляне и на запасных путях, трудно сказать; точных сведений нет, и получить их вряд ли удастся; большинство из убитых приезжие из дальних деревень, неизвестные местному населению.
По показанию сторожа М. трупы всех убитых солдаты собрали и сложили в 2 вагона, а потом вечером отправили поездом по направлению к Мо­скве. По его мнению было 52—57 убитых.
Свидетельница К. слышала из некоторых источников, что было убито значительно больше 50 человек…
Мне был крайне необходим свидетель К., старик, который много ужасов видел перед темь, пока не набросились на него солдаты и штыками нанесли ему 9 тяжёлых ран. Предполагая, что он убит, солдаты бросили его на снегу и ушли. Кто-то его поднял, и каким-то путём удалось его отправить в Басманную больницу; там он попра­вился и недавно выписался из больницы. Живёт в настоящее время в Перове. Три раза приходил я к нему и каждый раз встречал ряд подозрительных вопросов:
«Вам, батюшка, зачем его нужно? Ведь он со­вершенно ни в чём не виноват!»
Я объяснял цель моего посещения и указывал на необходимость его видеть лично. Каждый раз я получал уклончивый ответь, что он только что уехал в Москву, что он живёт всегда в Москве; когда же я спросил его московский адрес, то оказалось, что его в Москве нет, так как он живёт в Перове. Я был удивлён таким недоверием, и когда постарался выяснить причину, по­чему он прячется от меня, то оказалось, что он боится, что его добьют теперь до смерти, так как тогда его били, да не добили; что я разыскиваю его с целью убить совсем, т. е. исправить ошиб­ку солдат, так как только по ошибке и халатности их он остался жив. Боязнь этого старика так велика, что до сих пор мне не удалось его разыскать.
Такой страх имеет до некоторой степени реальную подкладку. Солдаты, стреляя в бегущих людей, иногда на расстоянии нескольких сот саженей, не убивали насмерть, а только ранили и оставляли их корчиться и страдать на снегу.
Правда с отрядом солдат приехал их собствен­ный Красный Крест с военным врачом; но он предназначался для своих раненых, так как на­чальниками войск ожидалось вооружённое сопротивление боевой дружины. Нужно заметить, что их предположение не оправдалось и из солдат никто не был ранен, в них не было сделано ни одного выстрела.
Всех раненых поднимал и уносил к себе санитарный отряд поездов Дальнего Востока, приходивших сюда в железнодорожную мастерскую для ремонта. Кроме того некоторых раненых от­носили в местную больницу. И вот из этой боль­ницы 16 декабря вечером солдаты унесли 3 тяжело раненых, ещё с признаками жизни; зачем, куда и для чего их взяли — неизвестно; что стало с ними потом, тоже неизвестно! Достоверно утвер­ждаю только то, что раненые были сильно изуродо­ваны, так что признать их было нельзя, - и что этих раненых, числом 3, солдаты унесли из местной перовской больницы, и что они были с признаками жизни.
Во всяком случае свидетель К., которому я имею все основания доверять, слышал из прямых, официальных источников, что 3 раненых были взяты солдатами по приказанию полковника, так как этим людям «не место быть в больницах».
Относительно раненых, помещённых в санитарных поездах, упорно циркулирует среди населения ужасный слух, который передавался теми больными, получившими выздоровление, которые сами это слы­шали. В санитарный поезд явился Риман и потребовал выдачи ему дружинников для расстрела, которые остались ещё в живых. Комендант, в чине полковника, заведующей санитарным поездом, ответил, что этого он не сделает, что санитарный поезд не для того существует, чтобы в нём расстреливать раненых; что это есть убежище для раненых…
Заняв запасные пути, разогнав, убив и ранив тех, кто находился там, другая часть отряда под командой Римана направилась к станции.
На платформе никого не было. Выстроив сол­дат на платформе, полковник крикнул: «Кто есть на станции — выходи»! Вышел станционный жандармский унтер-офицер Подгорный. «Есть на станции кто-нибудь?» Действительно, оказалось, что в зале I класса находилось много баб, преиму­щественно жён жандармов и станционных служащих. Собрались они сюда с раннего утра, так как начальник станции Фролов еще с вечера предупредил, что приедет московское начальство устанавливать порядок. Полковник приказал солдатам разогнать баб и никого на станцию не пу­скать.
В это время на станции находился при исполнении служебных обязанностей жандармский унтер- офицер Подгорный; когда солдаты стали очищать вокзал, он пошёл к себе домой и рассказал жене, что приехал полковник Риман. Через некоторое время к нему на квартиру пришёл для обыска тот самый Риман, которого он видел на станции.
Осмотрев квартиру, полковник увидел на стене шашку и револьвер:
- Кому принадлежать это оружие, выходи на се­редину комнаты! — крикнул Риман.
Весь бледный, в испуге вышел хозяин квар­тиры, станционный жандарм Подгорный, и сталь уве­рять Римана, что он ни в чём не виновен, а оружие это находится у него потому, что он жандарм. Офицер нацеливает на него револьвер и говорит:
- Все вы, мерзавцы, чтобы спастись от смерти, готовы назваться жандармами! — Чем докажете, не выходя из комнаты, что вы жандарм?
Он вытащил свою одежду и думал, что таким неоспоримым вещественным доказательством рассеет всякие сомнения. Но для полк. Римана это бы­ло неубедительно, и несчастному жандарму пред­стояла смерть. К счастью, жена его отыскала про­ездной билет, с фотографической карточкой.
Таким образом он быль спасён!
Но и спасение было пока кажущееся, потому что Риман злобно крикнул ему: «Ну, одевайся, мерзавец, в жандармскую форму и беги на станцию». — Это приказание «беги домой», «беги на станцию» — в понятиях населения равносильно: «готовься к смер­ти»!.
Много раз приходилось убеждаться перовцам, что приказание «беги домой» есть не что иное, как привычка хорошего охотника никогда не стрелять по птице, спокойно сидящей на суку. Он предварительно спугнёт её, а потом уже стреляет влёт. Так и тут: поймав свою жертву, руководи­тель «усмирения» милостиво отпускает его на сво­боду, приказав ему: «Беги домой, да поживей!» — следит за ним, как тот на крыльях счастья несётся прочь от этого рокового места, а затем... раздаётся залп, без команды, без слов, и несча­стный падаете на снег.
Рассказывают про одного смекалистого солдатика Коновалова, которого задержали вместе с двумя рабочими на улице, их обыскали и, ничего не най­дя, приказали им: «бегите домой! да живо... без оглядки...»! Они и бросились бежать...
Солдатик-то, хорошо зная, что теперь нельзя пло­шать, что его жизнь зависит от него самого, ударился в бег, как зверь... Он бежал зигзагами, делая громадные скачки в стороны; когда уставал —бросался в канаву, в снег, потом вновь бежал...
По нём стреляли, как в садке по дикому вол­ку стреляют опытные охотники; пули свистали вокруг него, не причиняя вреда. И зверь ушёл от них... Коновалова ранили в руку, и он остался жив, а оба его товарища сразу полегли от первого залпа, обливаясь кровью. Они были убиты!..
Старший помощник начальника станции Орловской был на платформе в то время, когда приехал Семёновский отряд. Ещё накануне он слышал от своего прямого начальника Фролова, что приедет начальство, устанавливать на линии порядок. Ждали казаков.
Когда Орловский увидал, что всех согнали с платформы, и солдаты угрожающе держали себя по отношению к окружающим, а аппарат, сигнальные приборы и всё дежурство станции перешло в руки солдата железнодорожного батальона, он пошёл домой, как ненужный на своём посту, чтоб ус­покоить жену относительно своей судьбы. Придя домой, он рассказал своей жене, как грубо и жестоко обращаются с публикой прибывшие солдаты, не казаки, которых все ожидали, а совсем другие, петербургские солдаты, посидел четверть часа дома и отправился на станцию. Больше домой он не возвращался. Это были последние пятнадцать минут, которые он подарил своей жене, не сознавая этого сам. Несчастная вдова получила на следующий толь­ко день изуродованный, обезображенный труп своего мужа.
Он быль так сильно изуродован, что, если бы не одежда, то нельзя было бы его признать. Всё лицо было истыкано штыками. Глазные впадины были пробиты до мозга. Подбородок, щёки, нос представляли из себя сплошную кровавую маску:
- «Только губы остались целы», — сказала вдова, молодая красивая женщина, находящаяся в послед­ней степени беременности. Что должна была она пережить в эту минуту, когда ремонтные рабочие принесли ей обезображенное тело, вместо любимого, вчера ещё живого мужа. С дрожью в голосе она спросила меня, когда я с ней разговаривал: «Ска­жите, зачем это «они» так изуродовали его? Ну убили бы, если это нужно! Лишили бы жизни чело­века, и достаточно; но зачем такое издевательство? Зачем так истерзали его тело? Что это — злоба ли, месть ли проявлена на нём? Как это ужасно! Не нахожу слов, чтобы передать вам, что я пережила за это время!»
Рассказывают, что когда Орловский подходил к станции и уже поднялся на верхние ступеньки, полковник приказал расстрелять его. Несколько пуль сразили его, он упал ещё живой, остальное было сделано штыками. Потом отнесли его в вагон, и только утром удалось служащим вместе с ремонт­ными рабочими доставить труп к вдове Орловской.
Покончив с Орловским, полковник Риман встретился на платформе с другим помощником начальника станции, Ларионовым, который был дежурным на станции. Ларионов возвращался с запасных путей, куда он отводил приехавший с семёновцами поезд. Риман, увидав его в форме, спросил:
- Вы помощник нач. ст. Ларионов?
- Да.
- Идите ко мне в кабинет.
Через несколько минуть они оттуда вышли, и полковник громко ему сказал:
- Следуйте за мной!
Не доходя нескольких шагов до того места, где стояли 4 солдата, около лесенки, раздалась грозная команда:
- В штыки его!
Первый удар штыка пришелся в позвоночник: Ларионов упал в страшных муках, начал кри­чать, просить пощады, милосердия. На него посыпа­лись удары штыками. Раздался отчаянный вопль, ко­торый разнёсся далеко по окрестности. Свидетельница О. рассказывала, что находясь далеко от станции, она слышала душу раздирающий крик Ларионова, когда, по её выражению, «его пороли штыками». Наконец его запороли до смерти, и офицер для успокоения своей совести, чтобы не оставить его в живых, выстрелил в висок. То, чего так долго молил бедняга Ларионов, — чтобы последним выстрелом прекратить его ужасные страдания, — он получил после своей смерти.
Затем полковник Риман отправился с солда­тами в одну сторону по Перову, капитан Зыков — в другую.
Придя в одну из частных квартир, мне удалось разыскать одного свидетеля N. и расспросить об обстоятельствах убийства двух его сыновей. Этот суровый старик произвёл на меня сильное, глубокое впечатление своей деловитостью, отсутствием многословия и тем бесконечным, безысходным горем, которое чувствовалось в каждом его суровом слов.
Обстоятельства убийства его сыновей были дей­ствительно возмутительны.
К нему в квартиру пришёл полковник Риман с обыском; вся семья в это время была в сборе, тут же находились оба его сына; одному было 20 лет, другому 22. Они работали в железнодорожных мастерских в качестве токарей. Полковник, ничего не найдя, расспросив — кто они, где работают, удовлетворился их ответами и с миром ушёл.
Ребята, посидев еще несколько времени дома, пошли прогуляться по улице и кстати поиграть на биллиарде. К ним подошли ещё двое приятелей и вчетвером они продолжали путь.
Когда они подошли к переезду через полотно железной дороги, их остановили солдаты и обыскали. Ничего не найдя, хотели отпустить, но один из солдат заметил:
— «Ребята, да ведь это забастовщики! в штыки их!».
— И действительно, в одно мгновение солдаты набросились на них и начали пороть их штыками; двое приятелей бросились бежать, тогда их уложили пулями, а оба брата полегли тута же по краям до­роги. Один был исколот штыками, а другой ранен в живот и пулей, и штыками.
Старик, ничего не зная о случившемся, пошёл посмотреть, что вообще делается, и, подойдя к переезду, увидал лежащих по краям дороги своих сыновей.
Один из них ещё был жив, раненый пулей в живот; другой же мёртв, его трудно было отцу признать за своего сына. Ни одного зуба не было во рту, глаза, нос, переносица, — всё было испорото штыками. Раненого сына подняли санитары маньчжурских поездов, и к 12 часам ночи он умер в страшных мучениях в санитарном вагоне. При­неся труп другого сына к себе домой, снимая с него пальто, старики увидели примёрзшие к одежде несколько зубов, которые повылетали из его рта под жестокими ударами штыков.
- «Я сам солдат, — начал старик, — служил Царю верой и правдой и готовил для его царской службы четырёх сыновей. Но вот наши же солдаты убили у меня двоих... И как убили: терзали, му­чили, пронзали штыками, все тело изуродовали до неузнаваемости. Зачем убили? За что? За что издева­лись над ними?»
- «Я сам солдат! — Старик выпрямился и суровым взглядом обвёл кругом, — но на это у меня нет понимания; нет указания в воинском уставе. Я пойду к самому царю, я пойду и спрошу его, за что убили моих сыновей? И если от него узнаю, что это убили их по его распоряжение, его солдаты, я не дам ему двух других сыновей, которых я ращу. Лучше я их убью своими руками, но не дам Царю на службу, чтоб не сделать их палачами».
В третьем часу дня путевой сторож Дрожжин, сидя у себя дома, обратился к своей старухе с просьбой, чтобы вместо него она пошла на Симоновский путь для исполнения служебных обязанностей.
— Мне как-то жутко, ступай сам, — ответила старуха.
— Ну ладно, попью чайку, схожу, успею ещё, — согласился сторож и, напившись чаю, отправился.
Не успел он дойти до своего участка, как меткая пуля попала ему в живот, и когда он упал, солдаты набросились на него и начали пороть штыками. Особенно пострадал живот, так что кишки выпали наружу и примёрзли к одежде. Солдаты, думая, что с ним покончили совсем, пошли далее. Несчастный Дрожжин был жив и пролежал на морозе 4 часа с распоротым животом; в седьмом часу вечера его подняли санитары и отнесли к себе в вагон: только в 1-м часу ночи он умер на их руках, после того, как они зашили ему кишки и живот. На другой день старуха получила его труп и сама похоронила.
Рассказывая мне историю убийства мужа, она, как бы в противовес милостивому отношению солдат к своему покойнику, привела случай, виденный ею из окна своей квартиры, расположенной вблизи дорожного пути.
— Это ещё, слава Богу, с моим мужем-то милостиво обошлись! Попороли штыками, да и бро­сили; а вот тут, недалеко от моих окон, шли двое; в них выстрелили, они упали; солдаты бро­сились и ну их штыками!! Пороли, пороли... потом бросили, видят ещё идут двое, и тех так же.
Я кричу:
— «Батюшки, батюшки, да что же это такое де­лается? Убили их!»
В это время я не знала, что с моим-то так же покончили. Не отхожу от окна и всё смотрю. Сол­даты недалеко от пути встали во фрунт, с ними офицер. Вдруг вижу: один-то из четы­рёх, лежавших на снегу, — зашевелился; должно быть, застонал ещё, так как солдат очнулся, подошёл к нему: подержал за одежду — видит шевелится; и ну его штыком начал пороть; порол, порол — надо думать запорол совсем и опять отошёл в сторону. Не прошло и 20-ти минут, как этот-то опять зашевелился, — головой замотал — страсть живуч был, — солдат в сердцах опять подошёл и штыком доколол его; а потом и офицер подошёл и выстрелил ему в голову. На Дальнем Востоке и то, должно, так не было...— закончила Дрожжина свой безыскусственный, страш­ный рассказ.




Геннадий Соболев о "германских деньгах". Часть VII: Расследование Временного правительства (конец)

В распоряжении следственной комиссии оказались не только финансовые документы, но и арестованный контрразведкой главный финансовый распорядитель «Правды» и заведующий ее издательством К. М. Шведчиков. После физической обработки арестованного в контрразведке следствие приступило к психологической, задавая ему в течение нескольких дней один и тот же вопрос: «Откуда брались деньги на издание Правды?». К. М. Шведчиков, в свою очередь, упорно стоял на том, что все финансирование шло по открытым, легальным и юридически законным источникам, о чем постоянно сообщалось на страницах «Правды». Оперируя данными расходов по изданию газеты и доходов от ее реализации, он доказывал следствию, что большевистская партия не только не терпела убытка при издании «Правды», но и имела даже определенный доход, хотя сегодня в это трудно поверить. Шведчиков показал, что месячные расходы на издание Правды составляли в среднем 100 тыс. рублей и расписал их по статьям (от набора до доставки), в то время как реализация тиража в июне дала более 150 тыс. руб. (в июне месячный тираж «Правды» составил 2 млн. 262 тыс. экземпляров, которые поступили индивидуальным подписчикам и в розничную продажу по оптовой цене 6 коп. за экземпляр). Шведчиков не скрывал, что «Правда» имеет свой фонд, но он состоит не из немецких денег, а пожертвований рабочих и солдат, собравших более 140 тыс. рублей только на приобретение типографии для «Правды». После пяти допросов Шведчикова следствие было вынуждено освободить, не предъявив ему никаких обвинений.
[Читать далее]
Следственной комиссии предстояло выяснить, насколько обоснованна предложенная контрразведкой и подхваченная прессой версия о том, что основным каналом для перевода «немецких денег» большевикам в Петроград до июльских событий служила экспортно-импортная фирма Парвуса, директором-распорядителем которой был Ганецкий, юрисконсультом М. Ю. Козловский, одним из основных партнеров В. В. Воровский, а финансовым агентом Е. М. Суменсон. Основным доказательством этой версии были перехваченные телеграммы между Стокгольмом и Петроградом, которые, как отмечалось, контрразведка сразу же квалифицировала как «закодированные» и имевшие целью скрыть их подлинное содержание политического и финансового характера. Напомним, что прокурор Петроградской судебной палаты Н. С. Каринский в своем постановлении от 21 июля 1917 г. уже прямо утверждал, что, хотя телеграфная переписка «имеет своим содержанием указания на какие-то сделки, высылку разных товаров и денежные операции, тем не менее, представляется достаточно основательным заключить, что эта переписка прикрывает собою сношения шпионского характера». Такое направление обвинения избавляло следственную комиссию от кропотливой работы по анализу и проверке подлинного содержания имевшихся в ее распоряжении телеграмм.
Тем не менее следственная комиссия получила возможность докопаться до реального содержания телеграфной переписки, поскольку в ее руках оказались два основных обвиняемых по этому делу — М. Ю. Козловский и Е. М. Суменсон. Именно они были названы главными получателями немецких денег, предназначенных для большевистской партии. Имя Суменсон впервые попало на страницы петроградских газет вместе с именами Ганецкого и Козловского 5 июля 1917 г. До этого никто, кроме связанных с нею деловыми отношениями, не подозревал о ее существовании — незаметной служащей варшавской конторы Фабиана Клингслянда, переселившейся в 1915 г. в Петроград и ставшей здесь доверенным лицом не только своей прежней конторы, но и фирмы Парвуса — Ганецкого. Поэтому Ленин был вполне искренен, когда в письме в редакцию «Новой жизни» писал 11 июля: «Припутывают имя какой-то Суменсон, с которой мы не только никогда дел не имели, но которой никогда и в глаза не видели». Ганецкий, который имел с Суменсон дела, в своих показаниях в Комиссию ЦК РСДРП(б) писал в ноябре 1917 г. «Госпожа Суменсон является поверенной фирмы Клингслянда, совладельцем которой является мой брат. Фирма эта занялась продажей медикаментов нашей фирмы в России. Я Суменсон раньше не знал. Она типичная буржуйка, абсолютно никакого отношения ни к какой политической партии никогда не имела. Как поверенная своей фирмы она честно исполняла свои обязанности и стала невинной жертвой во всей этой клевете».
На допросе у следователя Александрова Суменсон сразу же заявила, что «не признает себя виновной ни в каких отношениях с неприятелем». Но, рассказывая о своей деятельности в Петрограде, она была достаточно откровенна, и ее показания имели первостепенное значение для понимания реального содержания телеграфной переписки между Стокгольмом и Петроградом. Отвечая на вопрос о происхождении денежных сумм, упоминавшихся в телеграммах, Суменсон поясняла: «Денежные переводы были не за каждую продажу товара, а периодически. Все эти операции шли с начала 1916 года. При этом должна объяснить о несоответствии размеров сумм, мною внесенных, с теми ценами на товар, которые были назначаемы Я. Фюрстенбергом. Он назначал прямо чудовищные цены…». Как видно, Ганецкий, он же Фюрстенберг, был достойным учеником Парвуса по бизнесу и, несмотря на свою принадлежность к большевикам, действовал как заядлый спекулянт и эксплуататор. Суменсон также признала, что по распоряжению Ганецкого выдавала в Петрограде деньги М. Ю. Козловскому без расписок. С начала 1916 г. и по март 1917 г., по ее данным, «ему было передано всего от 15 до 20 тыс. рублей». В связи с этим нельзя не заметить, что начальник петроградской контрразведки В. В. Никитин в вышедшей в 1957 г. в Париже книге «Роковые годы» исказил показания Суменсон и тем самым дезинформировал тех, кто обращался к его книге как к авторитетному источнику. Он, в частности, сообщал, что «из писем, отобранных у Суменсон, можно было заключить, что Ганецкий переводил деньги Суменсон под видом средств, необходимых для торговли и главным образом аптекарскими товарами. Прикрываться коммерческой перепиской обычный прием шпионов. Но было особенно характерно, что Суменсон даже и не пыталась прятаться за коммерческий код, а сразу созналась, что никакого аптекарского склада у нее не было, и вообще никакой торговлей она не занималась». Но это совсем не соответствует тому, что показала на допросе сама Суменсон. «Передернул» Никитин и по поводу выдачи денег Козловскому, которому, якобы по свидетельству Суменсон, она была обязана Ганецким выдавать деньги, «какие бы суммы он не потребовал». На самом деле, как установила следственная комиссия, Козловскому было выплачено фирмой Ганецкого в 1916–1917 гг. 25 424 руб. за услуги юрисконсульта. Как мне кажется, в данном случае, автора подвела не память, а версия, предложенная французской разведкой в июне 1917 г. и с готовностью принятая им. В свою очередь Никитин подвел многих маститых историков, черпавших и продолжающих черпать из его книги доказательства в пользу этой версии.
То, что не смогла сделать следственная комиссия и «запутал» Никитин, осуществил американский историк С. Ляндрес, который впервые провел историческое и источниковедческое исследование всего комплекса телеграфной переписки между Стокгольмом и Петроградом, оказавшейся в распоряжении следственной комиссии. Вышедшая в 1995 г. его книга «К пересмотру проблемы «немецкого золота» большевиков» основана на объективном изучении всех 66 телеграмм, оказавшихся у Временного правительства, тогда как в книге Никитина были опубликованы только 29 телеграмм. Как выяснил американский историк, основная часть телеграмм с Петроградского телеграфа была получена контрразведывательным отделом Главного управления Генерального штаба, а не контрразведкой Петроградского военного округа, как это можно было понять из книги Никитина «Роковые годы». Вполне возможно, что имея в своем распоряжении все 66 телеграмм, а не 29, такой опытный исследователь как С. П. Мельгунов не принял бы версию о шифрованном характере телеграфной переписки между Ганецким, с одной стороны, и Козловским и Суменсон, с другой, и пришел бы к другим выводам. В этом убеждают плодотворные результаты исследования С. Ляндреса.
Основываясь на источниковедческом анализе всех телеграмм, отобранных и подготовленных к публикации в июльские дни 1917 г., в первую очередь напечатанных в еженедельнике «Без лишних слов», американский историк пришел к чрезвычайно важному выводу о том, что их содержание не подтверждает июльские обвинения в адрес большевиков. «В действительности, — пишет он, — телеграммы не содержат свидетельств о переводе каких-либо капиталов из Стокгольма в Петроград». С. Ляндрес отвергает предположения о закодированном характере корреспонденции между Стокгольмом и Петроградом, настаивает на том, что деятельность фирмы Парвуса — Фюрстенберга носила «чисто коммерческий характер». Упоминающиеся в этих телеграммах переводы огромных по тем временам сумм денег — до 100 тыс. рублей, подчеркивает он, представляли собой плату за товары, экспортированные фирмой Парвуса — Фюрстенберга из Стокгольма в Петроград. Товары направлялись в Петроград, а вырученные за них деньги — в Стокгольм, но никогда эти средства не шли в противоположном направлении». Ляндрес раскрыл механизм взаимоотношений между экспортно-импортной фирмой Парвуса — Ганецкого в Стокгольме и ее финансовым агентом в Петрограде и тем самым снял завесу таинственности и секретности, которая создавалась вокруг нее начиная с 1917 г. Он показал, что Суменсон действительно занималась получением и распределением между перекупщиками на российском рынке поставляемых через Скандинавию товаров. Плата за импортируемую продукцию переводилась перекупщиками на текущие счета Суменсон в петроградских банках, а она, в свою очередь, переводила фирме в Стокгольм на счета в «Ниа банкен». В связи с этим вряд ли теперь можно говорить о германском происхождении тех 2 млн. руб., которые, по сведениям следствия, прошли по счетам Суменсон в Русско-Азиатском, Сибирском, Азовско-Донском и других банках.
Без сомнения, выводы и наблюдения американского историка С. Ляндреса имеют принципиальное значение для пересмотра проблемы «немецкого золота» большевиков и всей литературы по этой проблеме. Конечно, они не совсем отвечают современной политической конъюнктуре, тому, что уже успело укорениться в общественном мнении, но хочется надеяться, что принцип Джона Мильтона — «Я предпочитаю королеву Истину королю Карлу» — со временем победит и здесь.
...
Телеграммы, которыми обменивались находившиеся под наблюдением контрразведки, можно условно разделить на три группы: деловые, партийные и смешанные. Вот, например, самая ранняя по времени деловая телеграмма, посланная Фюрстенбергом-Ганецким Суменсон 4 мая 1917 г.: «Больше месяца без сведений. Деньги крайне нужны». Если руководствоваться здравым смыслом, а не подозрениями, то нетрудно понять, что речь идет об отсутствии у фирмы отчетности о проданных товарах более чем за месяц и требовании перевода денег за эти товары. Фирма Парвуса — Ганецкого имела своих деловых представителей и в других городах России — Москве, Одессе и слала туда подобные же телеграммы. 7 мая Фюрстенберг-Ганецкий направляет своему представителю в Москве следующую телеграмму: «Телеграфируйте немедленно какое количество получили оригинала карандашей какое продал Точную отчетность пришлите письменно». При желании можно долго ломать голову над тем, что же здесь подразумевается под «карандашами», но если знать, что до Первой мировой войны карандаши поступали в Россию главным образом из Германии, а с началом войны их ввоз был официально запрещен и они стали предметом довольно прибыльной нелегальной торговли через Скандинавию, то эта телеграмма приобретает свой элементарный смысл.
Из всего комплекса телеграфной переписки, попавшей в поле зрения контрразведки, наиболее подозрительной, пожалуй, была одна из последних телеграмм, посланная 5 июля 1917 г. Суменсон из Петрограда незадолго до ее ареста: «НЕСТЛЕ не присылает муки Хлопочите СУМЕНСОН». Она трактовалась как закодированное сообщение, связанное с получением немецких денег в Петрограде, и следствием, и затем некоторыми историками. Такое толкование возможно только в том случае, если не принимать во внимание тот факт, что с конца 1915 г. скандинавская фирма Парвуса — Ганецкого действительно была посредником по доставке и продаже в России продукции швейцарской пищевой фирмы «Нестле». До войны представителем «Нестле» в России была варшавская агентурная контора Клингслянда, совладельцем которой был его зять, старший брат Я. С. Фюрстенберга-Ганецкого — Генрих. Когда прямые контакты со Швейцарией были нарушены из-за захвата немцами Варшавы, посредником «Нестле» в ее операциях в России стала фирма Парвуса — Ганецкого, а Суменсон, служившая у Клингслянда еще до войны, переселилась в 1915 г. в Петроград как доверенное лицо, отвечавшее за получение и распределение между перекупщиками на российском рынке поставляемых через Скандинавию товаров (медикаментов, карандашей и т. п.), в том числе и детской молочной муки «Нестле».
Хотя партийная переписка между большевистским руководством в Петрограде и Ганецким в Стокгольме носила вполне реальный и естественный характер (Ганецкий был членом заграничного бюро ЦК большевиков), она вызвала не меньшее подозрение, чем коммерческая. Типичным примером может служить интерпретация следствием телеграммы, посланной из Стокгольма 9 мая 1917 г. за подписью Ганецкого в Петроград в адрес Коллонтай, Козловского и редакции «Правды»: «Стецкевич отобрали Торнео все сделали личный обыск протестуйте требуйте немедленной высылки нам отобранных вещей не получили ни одного письма пусть Володя телеграфирует прислать ли каком размере телеграммы для Правды». Последняя фраза в этой телеграмме толковалась как зашифрованный запрос Ганецкого о размерах немецкой финансовой помощи большевикам, что позволяло следствию «привязать» непосредственно к делу о получении «немецких денег» В. И. Ленина, который якобы лично определял время перевода и размер требуемых сумм. На самом деле, как установил С. Ляндрес, слова о «размере телеграмм для Правды» следует понимать как запрос о том, какая из отпущенного заграничному бюро ЦК большевиков сумма может быть потрачена на информационные телеграммы. Дело в том, что члены заграничного бюро Боровский, Радек и Ганецкий выполняли также функции корреспондентов «Правды», снабжая большевистскую печать главными зарубежными новостями, которые пересылались в Петроград по телеграфу либо прямо в редакцию «Правды», либо через Петроградское телеграфное агентство. А это всегда стоило дорого.
Интересно, что в числе «криминальных» телеграмм оказалась и адресованная 11 мая 1917 г. редакцией газеты «Политикен» с уплаченным ответом «Ленину главе социалистической партии»: «Политикен радикальная газета Дании просит Вас телеграфировать ваше мнение о предстоящем конгрессе международном социалистическом в Стокгольме и русские условия окончательного мира». Как уже отмечалось, Ленин был категорически против проведения этой конференции и свою позицию неоднократно высказывал в печати, о чем, несомненно, было известно и властям. В поле зрения контрразведки попала написанная Лениным и адресованная Заграничному бюро ЦК большевиков телеграмма по поводу демонстрации 18 июня 1917 г.: «В воскресенье манифестация всей революции наши лозунги долой контрреволюцию четвертую Думу Государственный Совет империалистов организующих контрреволюцию вся власть советам да здравствует контроль рабочих над производством вооружение всего народа ни сепаратного мира с Вильгельмом ни тайных договоров с французским и английским правительствами немедленное опубликование советом действительно справедливых условий мира против политики наступления хлеба мира свободы». Текст этой телеграммы был опубликован в период июльских событий в газете «Русская воля» и выдавался за лозунги большевиков в дни июльского выступления.
Большой интерес представляют телеграммы, связанные с визитами Ганецкого в Петроград и опасениями его представителей по поводу возможного ареста их шефа. В одной из них Суменсон срочно сообщала: «юрисконсульт [М. Ю. Козловский] просит ни под каким видом не приезжать ждите письма». Ганецкий напрасно считал, что «телеграммы Козловского совсем неосновательны», поскольку последний был осведомлен о наблюдении контрразведки за Ганецким. Именно эти предупреждения помогли Ганецкому избежать ареста в Петрограде в июле 1917 г.
Особое внимание следствия привлекало в телеграммах каждое упоминание «Ниа банкен», шведского коммерческого банка, через который, как оно предполагало, проходили «немецкие деньги» большевикам в Петрограде. Но телеграммы как раз свидетельствовали об обратном: деньги переводились из Петрограда в «Ниа банкен», через который фирма Парвуса — Ганецкого осуществляла свои финансовые операции. В июне 1917 г. Козловский телеграфировал в Стокгольм: «Финансы весьма затруднительны абсолютно невозможно дать в крайнем случае пятьсот как последний раз карандашах громадные убытки оригинал безнадежен пусть Ньюбанкен телеграфирует относительно новых сто тысяч Суменсон…» Последнюю фразу этой телеграммы из-за ее недостаточной определенности можно толковать по-разному, но последовавший через несколько дней ответ из Стокгольма дает ее правильное понимание: «Ниа Банкен» подтверждал получение ста тыс. рублей от Суменсон. Разумеется, это не устраивало следствие, которое во что бы то ни стало стремилось отыскать следы «немецких денег». В этом ему по-прежнему активно помогала французская разведка. Получив сведения о том, что Суменсон перевела через Русско-Азиатский банк на счет Фюрстенберга-Ганецкого в «Ниа банкен» 300 тыс. руб., военный атташе Франции в Петрограде Лавернь сообщает своему руководству и Временному правительству, что это деньги немецкого происхождения, поскольку Суменсон не может иметь такой суммы, не получив ее из немецких источников. Довод, надо сказать, не очень убедительный, но зато работавший на версию французской разведки и официального обвинения прокурора Петроградской судебной палаты. Более существенные результаты были получены в результате оперативного расследования финансовых поступлений в петроградские банки в последнее время. В письме в военное министерство Франции от 26 июля 1917 г. Лавернь докладывает, что им обнаружено 37 млн. руб., поступивших в Россию из шведских, норвежских, датских и финляндских банков в марте — июне 1917 г., причем большая часть — 31 млн. из семи крупных банков Стокгольма, в том числе из «Ниа банкен» — 3,3 млн. Наиболее крупные финансовые поступления были обнаружены у Азовско-Донского банка — 13 млн. руб., у Петроградского международного коммерческого банка — 5 млн., Сибирского банка — 4,4 млн. Именно в этих банках, по предположению Лаверня, надо было искать поступавшие для большевиков «немецкие деньги» и их распределителей в Петрограде.
«Именно торговые книги «Ниа банкен» позволили нам обнаружить тайную сделку, которая существовала между Германией и большевиками», — писал позднее военный атташе Франции в Стокгольме Л. Тома. Но если о деталях этой «тайной сделки» он почему-то предпочел умолчать, то о «многом другом» он сообщил прямо-таки сенсационные подробности: «Там же мы нашли много другого и, в частности, вещественные доказательства в форме чековых книжек, которые перед революцией марта 1917 г. службы немецкой пропаганды использовали для оказания поддержки борьбы русских прогрессивных партий против царизма, они же обеспечивали субсидиями и некоторых крупных чинов царского правительства, находившихся за границей, с целью склонить их к мысли, что продолжение войны для России гибельно».
Однако деятельность «Ниа банкен» не была столь уж криминальной и тем более направленной против России, как это может показаться в изложении французского разведчика. Начать с того, что его владелец банкир Олоф Ашберг получил в 1916 г., по его собственному признанию, «задание» русского правительства «добиться займа в США для России» и в качестве представителя Министерства финансов России находился в Нью-Йорке, где вел переговоры по этому поводу с финансовым синдикатом «Нэшнл Сити Банк». В своем интервью «Нью-Йорк Таймс» Ашберг рисовал США самые радужные перспективы в России: «Когда борьба окончится, по всей стране для американского капитала и американской инициативы будет существовать благоприятная обстановка, вследствие пробуждения, вызванного войной. Сейчас в Петрограде много американцев, представляющих фирмы, которые следят за ситуацией, и как только наступит изменение, должна развиться обширнейшая американская торговля с Россией». Хотя шведский банкир оказался не столь уж прозорлив, сам он был довольно удачливым финансистом, хорошо зарабатывавшим именно на России. Как пишет в своих воспоминаниях сам Ашберг, его «Ниа банкен» в годы Первой мировой войны «осуществлял операции с ассигнациями, особенно с русскими. Мы скупали русские рубли и продавали их в странах, граничащих с Россией. Разница между покупкой и продажей была значительной и давала большую прибыль. Ежедневно вокруг «Ниа банкен» собирались толпы иностранных дельцов. Это место превратилось в настоящую биржу». К сожалению для историков, шведский банкир так и не раскрыл тайну своих взаимоотношений с фирмой Парвуса — Ганецкого; что же касается переведенных «Ниа банкен» 3,3 млн. руб., о которых упоминалось выше, то убежденные сторонники версии о прохождении «немецких денег» через этот банк будут крайне удивлены, узнав, что большая часть из них — 2 млн. руб. составляет личный вклад Ашберга в «Заем свободы» Временного правительства, с которым у него также были деловые контакты, впрочем как и с будущим большевистским правительством. Таким образом можно утверждать, что прямых улик, подтверждающих получение большевиками «немецких денег», не удалось найти ни французской разведке, ни русской контрразведке, ни следственной комиссии, которая, кстати, это признала.
Видимо, по этой причине большевистские руководители, непосредственно обвиненные в «шпионских сношениях», держались в период развязанной против них оголтелой кампании достаточно уверенно, но уклоняясь от публичной полемики и требуя объективного разбирательства «дела Ганецкого». В частности, М. Ю. Козловский еще 5 июля 1917 г., когда кампания против большевиков только начиналась, в телеграмме в Стокгольм предлагал требовать «немедленного образования формальной комиссии для расследования дела» и привлечения Заславского к официальному суду. Ленин, который, как отмечалось, вступил в полемику с прокурором Петроградской судебной палаты сразу же после публикации постановления по обвинению большевиков, в августе 1917 г. в письме Заграничному бюро ЦК из Гельсингфорса настаивал на том, «чтобы Ганецкий документально опроверг клеветников, издав поскорее финансовый отчет своей торговли и своих дел с Суменсон (что сие за особа? Первый раз услыхал!) и с Козловским (желательно, чтобы отчет был проверен и засвидетельствован подписью шведского нотариуса или шведских, нескольких, социалистов, членов парламента)».
Показательно, что избранный на VI съезде РСДРП (б) новый состав ЦК также решил вернуться к «делу Ганецкого». На состоявшемся 8 августа 1917 г. заседании узкого состава ЦК (Бухарин, Иоффе, Смилга, Дзержинский, Милютин, Свердлов, Урицкий, Сталин, Стасова, Муранов) было единогласно принято решение, что «ЦК не назначает Ганецкого своим представителем за границей». Что же касается предложения Исполкома групп социал-демократии Королевства Польши и Литвы о том, чтобы обвинения, касающиеся характера коммерческой деятельности Ганецкого и его отношения с Парвусом, должны быть рассмотрены комиссией, то оно было принято с перевесом всего в один голос. Для рассмотрения «дела Ганецкого» со своей стороны ЦК создал новую юридическую комиссию в составе: Стучка, Иоффе, Урицкий. Свое постановление о Ганецком ЦК решил не предавать публичной огласке, и это объясняет тот факт, что постановление осталось неизвестным Заграничному бюро ЦК, а Ганецкий продолжал работать в качестве его члена. Тем не менее внутреннее расследование «дела Ганецкого» продолжалось вплоть до прихода к власти большевиков и окончательно было закончено только в ноябре 1917 г.
Возвращаясь к итогам деятельности следственной комиссии Временного правительства, следует отметить, что формально она завершила свою работу к концу сентября, и прокурор Петроградской судебной палаты Н. С. Каринский даже объявил о назначении представителей обвинения и защиты на судебный процесс, который должен был состояться в конце октября 1917 г. Однако «дело» против большевиков стало разваливаться по целому ряду причин юридического, политического и моральнопсихологического характера задолго до его завершения. Как уже было показано, следствие не нашло убедительных аргументов в пользу выдвинутого обвинения прокурора Петроградской судебной палаты, а резко изменившаяся политическая обстановка в конце августа — начале сентября 1917 г. в связи с выступлением генерала Л. Г. Корнилова укрепила позиции большевиков, вынудила А. Ф. Керенского пойти на временный компромисс с ними во имя собственного политического спасения. С конца августа началось освобождение из тюрем под залог арестованных по обвинению в организации вооруженного восстания в Петрограде 3–5 июля. В первую очередь были освобождены А. М. Коллонтай, А. В. Луначарский, Л. Д. Троцкий и другие большевистские лидеры. Позднее под крупный залог были выпущены из тюрьмы и главные обвиняемые — Е. М. Суменсон и М. Ю. Козловский. Всего было освобождено более 140 человек, арестованных в июле 1917 г. В этой вынужденной акции Керенского некоторые пристрастные авторы склонны усматривать влияние масонских связей, которыми якобы были «повязаны» многие видные большевики с министрами Временного правительства. При этом они ссылаются на список масонов, опубликованный в 1952 г. Н. Свитковым в его брошюре «Масонство в русской эмиграции». Однако сразу же по выходе этого «источника» видный масон С. А. Соколов свидетельствовал: «Как показывает анализ, список этот составлен по следующему рецепту. Там имеется известное количество подлинных масонских имен, к ним добавлены различные имена эмигрантских деятелей и лиц, не принадлежащих к масонству, и все это сдобрено именами видных большевиков, умерших и живых: Ленина, Янкеля Свердлова, Максима Горького, Зиновьева, Каменева-Розенфельда, Литвинова-Финкельштейна и Троцкого… Мы решительно и категорически заявляем, что все упомянутые большевики к масонству не принадлежат и не принадлежали. В этом смысле есть только одно исключение, относящееся к довоенному прошлому и при том не русскому масонству: Троцкий был некогда, в течение нескольких месяцев, рядовым членом одной из французских лож, откуда согласно Уставу был механически исключен за переездом в другую страну и за неуплату обязательных сборов. Остается только добавить, что автором списка масонов и брошюры, опубликованной под псевдонимом Свиткова, был полковник белой армии Н. Ф. Степанов, сотрудничавший позднее с гестапо. Так что «масонский след» в данном случае вряд ли приведет к раскрытию тайны не состоявшегося суда над большевиками. Условия диктовала жестокая политическая реальность 1917 г., когда обвиняемые очень скоро могли стать обвинителями и наоборот.
В октябре 1917 г. новый министр юстиции Временного правительства П. Н. Малянтович провел совещание ответственных работников юстиции и прокуратуры, на котором с докладом о результатах следствия по «делу большевиков» выступил следователь П. А. Александров. После обсуждения доклада министр юстиции высказал мнение, что в деяниях большевиков не усматривается «злого умысла», сославшись при этом на то, что во время русско-японской войны многие передовые люди откровенно радовались успеху Японии и, однако, никто не думал привлечь их к ответственности. По свидетельству товарища министра юстиции А. Демьянова, «Малянтович находил, что так как большевизм есть политическое учение, то как таковое не подлежит, как и всякое другое учение, какому бы то ни было преследованию со стороны власти». Фактически это означало политическую амнистию большевиков со стороны главного юриста и прокурора России...

Оттокар Чернин о Брестском мире

Из мемуаров Оттокара Чернина, австрийского министра иностранных дел. Его дневник – одно из многочисленных свидетельств того, что Брестский мир был для большевиков мерой вынужденной, а вовсе не платой за оказанные услуги или выполнением германского задания. Из этого дневника видно, что советские представители отчаянно боролись, отстаивая интересы своей страны.
 
Донесение от 13 июня 1917 года, которое я получил из одной нейтральной страны, гласило:
«Разруху на фронте описывает солдат или офицер Кушин в той же «Рабочей Газете» от 24 мая следующим образом: «Все яснее и отчетливее проявляется страстное стремление к миру и при этом к какому угодно миру, даже к сепарат­ному миру с потерей десяти губерний, избавляющему от страданий войны. Об этом страстно мечтают…»

Описание мирных переговоров в Брест-Литовске я беру из своего дневника…
26 декабря 1917 года
Вечером перед обедом Гофман сообщил русским о германских планах относительно окраинных областей. Положение таково: пока продолжается война на западе, германцы не могут очистить Курляндии и Литвы, ибо не говоря о том, что они хотят удержать их в качестве залога до переговоров о всеобщем мире, эти области являются еще необходимыми для снабжения армии. Железнодорожный материал, фабрики и, прежде всего, продовольствие необходимы, пока длится война. Естественно, что они не могут очистить эти области сейчас…
Русские, конечно, не хотят, чтобы голосование происходило в то время, когда в этих областях еще находятся германские штыки…
27 декабря 1917 года
Русские в отчаянии; часть их хочет уезжать. Они думали, что германцы просто откажутся от оккупированных областей и отдадут их большевикам. Дли­тельные совещания между русскими, Кюльманом и мною…
[Читать далее]Положение все ухудшается. Бешеные телеграммы от Гинденбурга об «отказе» от всего. Людендорф телефонирует каждый час; новые припадки бе­шенства. Гофман очень раздражен. Кюльман «холоден», как всегда. Русские заявляют, что неопределенность немецких заявлений относительно свободы голосования неприемлема. Я заявил Кюль- и Гоф-манам, что я буду идти вместе с ними до конца, но если их усилия не приведут ни к чему, то я вступлю с русскими в сепаратные переговоры, так как ни Берлин, ни Петербург не хотят свободного голосования; Австро-Венгрия же желаете получить наконец мир…
Вечер. Кюльман думает, что завтра будете разрыв или дело наладится.
28 декабря
Настроение вялое…
Мы в конце концов примирились на комиссионной формуле, т.-е. в Бресте должна быть создана комиссия ad hoc, которая должна выработать детальный план…
Русские опять немного повеселели.
3 января 1918 года
В поезде на пути в Брест… получил следующую шифрованную телеграмму от оставшегося в Бресте барона Гауша:
«Правительство русской республики считаете необходимым дальнейшие переговоры вести на нейтральной территории и, со своей стороны, предлагает перенести переговоры в Стокгольм. Что касается отношения к предложениям, высказанным германской и австро-венгерской делегациями в пунктах первом и втором, то правительство русской республики а также и Всероссийский центральный исполнительный комитет советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в полном согласии с высказанным нашей делегацией мнением полагают, что эти предложения противоречат принципу самоопределения наций…»
Я… считаю маневр русских блефом…
Все единогласно заявляют: мир должен быть заключен, но сепаратный мир — без Германии — невозможен.
Но как я этого должен добиться, если ни Германия, ни Россия не захотят образумиться, этого мне никто не сказал.
4 января 1918 года
…настроение, как у нас, так и у германцев было очень подавленное. Не подлежит сомнению, что если русские окончательно прервут переговоры, то положение будет очень тяжелое. Единственное спасение положения в быстрых и энергичных переговорах с украин­ской депутацией, и мы приступили поэтому к этой работе тотчас же днем. Таким образом, есть еще надежда, что в этом отношении в ближайшее время мы добьемся положительных результатов.
Вечером после обеда пришла телеграмма из Петербурга, извещавшая о прибыли делегации вместе с министром иностранных дел Троцким. Было любо­пытно видеть, какая радость охватила германцев, и эта неожиданная и столь бурно проявившаяся веселость доказала, как тяжела была для них мысль, что русские могут не приехать. Нет никакого сомнения, что это означает большой шаг вперед и у нас всех чувство, что мы теперь действительно находимся на пути к заключе­нию мира.
7 января 1918
Утром прибыли все русские под предводительством Троцкого. Они просили тотчас передать, что они извиняются, что не смогут принимать участие в общих трапезах. Да и кроме этого их не видно. И по-видимому, теперь дует совсем другой ветер, чем в последний раз. Германский офицер, привезший русскую делегацию из Минска, полковник барон Ламецан рассказывал интересные детали об этом путешествии. Прежде всего, он утверждает, что окопы перед Двинском совершенно пусты и что кроме нескольких постов там вообще нельзя встретить русских. Далее, что на бесчисленных станциях делегатов ожидали депутаты, единогласно требовавшие мира. Троцкий отвечал всем в высшей степени искусно и дружественно, но это на него производило все более подавляющее впечатление. У барона Ламецана создалось впечатление, что русские делегаты находятся в со­вершенно отчаянном положении, так как они могут выбирать только между двумя возможностями, вернуться или без мира, или со скверным миром…
9 января 1918
Руководясь принципом, что удар является лучшей защитой, мы решили не дать русскому министру иностранных дел даже возможности высказаться, но немедленно предъявить ультиматум.
Троцкий явился с большой речью, но успех нашего нападения был столь велик, что он тотчас просил отложить заседание, так как новое положение требует новых решений. Перенесение конференции в Стокгольм было бы нашей гибелью, так как в этом случае было бы совершенно невозможно устранить оттуда большевиков всех стран и все то, что мы с самого начала с громадными усилиями старались избежать - как бы у нас не были вырваны вожжи и эти элементы не взяли на себя руководство, это неминуемо бы случилось. Теперь нужно обождать, что принесет нам завтрашний день: или победу, или полный крах переговоров.
Троцкий несомненно интересный и ловкий человек и очень опасный противник. У него совершенно исключительный ораторский талант, быстрота и находчивость реплик, которые мне редко приходилось наблюдать и при этом редкая наглость, соответствующая его расе.
11 января 1918
Троцкий сегодня днем совершил тактическую ошибку. В своей доходящей до резкости речи заявил он нам, что мы играем фальшивую игру, мы хотим аннексий и придаем этим аннексиям вид права на самоопределение. Никогда он на это не согласится и скорее прервет переговоры, чем будет их продолжать в таком духе. Если бы мы были честны, то мы позволили бы приехать в Брест представителям Польши, Курляндии и Литвы, чтобы здесь независимо от нашего влияния они высказали свои взгляды. К этому надо прибавить, что с начала переговоров идет спор о том, правомочны ли ныне существующие в оккупированных областях законодательные органы говорить от имени своих народов. Мы отвечаем на этот вопрос утвердительно, русские отрицательно. Мы тотчас же приняли предложение Троцкого пригласить представителей этих народностей в Брест, но присовокупили к этому, что признавая их свидетельства, мы вместе с тем считаем их заявления для нас решающими.
Интересно было наблюдать, как охотно Троцкий взял бы обратно то, что он сказал, но он тотчас же нашелся в новом положении, сохранил свою выдержку и попросил прервать заседание на 24 часа, так как он должен обсудить со своими коллегами вновь создавшееся положение после нашего столь многозначительного ответа.
У Радека вышла ссора с германским шофером, что имело и свой эпилог. Генерал Гофман предоставил русским автомобиль, они пользовались им для прогулок; на этот раз автомобиль не был своевременно подан. Радек устроил шоферу грубую сцену, последний пожаловался и Гофман взял шофера под свое покровительство. Троцкий, по-видимому, признал точку зрения Гофмана правильной, и он вообще запретил всей делегации катание. Они получили свое, получили по заслугам.
Никто не пикнул. Они вообще все трепещут перед Троцким, и на заседаниях в присутствии Троцкого никто не смеет рта открыть.
16 января 1918
…начало беспорядков у нас в тылу сделает совершенно невозможным заключение мира здесь. Лишь только русские представители заметят приближение революции, они откажутся от заключения мира, так как все их расчеты основаны на этом.
20 января 1918
Переговоры привели к тому результату, что Троцкий заявил, что неприемлемые для него требования германцев он передаст на обсуждение в Петербург и вместе с темь категорически обязался вернуться обратно. Он согласен на привлечение представителей окраинных областей только в том случае, если ему будет предоставлено право выбора лиц. Это неприемлемо.
30 января 1918
Нет никакого сомнения, что революционные выступления в Австрии и Германии колоссально усилили надежду у петербуржцев на возможность переворота, и мне кажется, что совершенно невозможно прийти с русскими к какому бы то ни было результату. Со стороны русских явно просвечивает, что они рассчитывают на взрыв мировой революции в ближайшие недели, и их тактика направлена на то, чтобы выиграть время и дождаться этого момента. Заседание не привело ни к какому результату. Кюльман и Троцкий только обме­нялись колкостями.
1 февраля 1918
Как и следовало ожидать, Троцкий на мой вопрос, признает ли он, что украинцы самостоятельно могут вести переговоры о своей границе с нами, ответил категорическим отрицанием.
2 февраля 1918
Грубости, высказанные украинскими представителями петербуржцам сегодня, были просто комичными и доказали, какая пропасть отделяет оба правительства, и что не наша вина, если мы не можем заключить с ними одного договора. Троцкий был в столь подавленном состоянии, что вызывал сожаление. Совершенно бледный, с широко рас­крытыми глазами, он нервно что-то рисовал на пропускной бумаге. Крупные капли пота текли с его лица. Он, по-видимому, глубоко ощущал унижение от оскорблений, наносимых ему его же согражданами в присутствии врагов.
7 февраля 1918
Произошла моя беседа с Троцким. Я взял с собою Граца, который превзошел все мои ожидания. Я начал с того, что сказал Троцкому, что по моему впечатлению мы находимся накануне разрыва и возобновления войны; я хотел бы знать, прежде чем предпринять этот тяжкий по своим последствиям шаг, действи­тельно ли это является совершенно неизбежным. Я поэтому прошу г-на Троцкого мне откровенно и ясно высказать те условия, которые он может принять. В ответь на это Троицкий очень откровенно и ясно заявил, что он отнюдь не столь наивен, как мы, по-видимому, это предполагаем, что он отлично знает, что сила является самым сильным аргументом, и что центральные державы могут отнять у России окраинные области. Он уже неоднократно в заседаниях хотел помочь Кюльману и говорил ему, что вопрос идет не о праве свободного самоопределения народов в оккупированных областях, но о грубых и голых аннексиях, и что перед силой он должен склониться. Никогда он не откажется от своих принципов и никогда он не заявит, что он признает это толкование права самоопределения народов. Германцы могут коротко и ясно заявить, каковы те границы, которые они требуют, тогда он установить перед всей Европой, что дело идет о грубых аннексиях, но что Россия слишком слаба, чтобы сопротивляться. Только Моондзунские острова кажутся для него непереваримым куском. Вслед за этим, и это очень характерно, Троцкий заявил, что он никогда не согласится на то, что мы заключим мир с Украиной, так как Украина не находится больше в руках Рады, но в руках его войск. Украина является частью России, и заключение мира с нею означало бы вмешательство во внутренние дела России. Положение дел, по-видимому, таково, что приблизительно 10 дней тому назад действительно русские войска захватили Киев, но затем были вновь прогнаны оттуда, и Рада теперь вновь держит власть в своих руках. Осведомлен ли Троцкий об этом последнем обстоятельстве или говорить сознательно неправду, трудно установить, но кажется верно первое.
Пропала последняя надежда прийти к соглашению с Петербургом!.. В Берлине схвачен призыв петербургского правительства, в котором оно воз­буждало германских солдат, призывало их к убийству императора и генералов и к братанию с советами. Вслед за этим пришла телеграмма от императора Вильгельма к Кюльману с приказом немедленно прервать переговоры и потребовать кроме Курляндии и Литвы также и неоккупированные области Лифляндии и Эстляндии, — не обращая внимания на право самоопределения народов.
Низость этих большевиков делает переговоры невозможными. Я не могу обвинять Германию в том, что она возмущается таким поведением.
8 февраля 1918
Сегодня вечером должно состояться подписание мира с Украиной. Первый мир в эту ужасную войну. Но сидит ли Рада действительно в Киеве? Василько показал мне телеграмму по аппарату Юза, датированную 6 сего месяца из Киева и адресованную местной украинской делегации, и Троцкий отклонил мое предложение послать в Киев австрийского офицера генерального штаба с тем, чтобы он нам принес аутентические известия. Очевидно, что его утверждение, что боль­шевики являются господами Украины, было только хитростью. Кроме того, Грац сказал мне, что Троцкий, с которым он говорил сегодня утром, очень подавлен тем, что мы все же сегодня заключаем мир с Украиной.
11 февраля 1918
Троцкий отказывается подписать мир. Ни мир, ни война.