August 20th, 2019

А. Р. Раупах об Азефе и Гапоне

Из книги Александра-Роберта-Карла-Рихарда Робертовича фон Раупаха "Лик умирающего".

…член Центрального Комитета партии социалистов-револю­ционеров и руководитель ее боевой организации инженер Евно Азеф. В его ведении находилась все действовавшие в России террористические отряды, он давал им задания, разрабатывал планы отдельных убийств и сам назначал лиц, которыми эти убийства должны были выполняться. В то же самое время Азеф состоял на службе у департамента полиции и сообщал началь­нику петербургского охранного отделения, генералу Герасимову, время и место им же задуманных и разработанных покушений. Чтобы скрыть от партии свою провокаторскую деятельность, Азеф допускал приведение ею в исполнение некоторых из организованных им террористических актов. В таких случаях он обычно уезжал за границу, оправдываясь перед департаментом полиции, что акт совершен в его отсут­ствие и без его ведома.
Успешное осуществление убийств министра Плеве и Вели­кого князя Сергея исключало, конечно, для революционной организации всякую возможность подозревать их творца и руко­водителя Азефа в предательстве, а он в это время задумывал и разрабатывал новые планы покушений: на Государя, на Вели­кого князя Николая Николаевича и других высших долж­ностных лиц, и предавая полиции исполнителей этих планов, подвергал сотни безоглядно доверявшим ему людей тягчайшим уголовным наказаниям до эшафота включительно.
Евно Азеф происходил из бедной еврейской семьи и свои услуги в качестве осведомителя предложил полиции, будучи еще юношей-студентом. Провокаторская деятельность его про­должалась более 15 лет, и потому все высшие руководители политического розыска его хорошо знали, но в расцвете своей деятельности он сносился только с начальником петербургского охранного отделения генералом Герасимовым, который, в свою очередь, регулярно докладывал о всем ему сообщенном премьер- министру Столыпину и вместе с ним контролировал его сведения и намечал направление, в котором они должны были быть использованы. При этом, зная что Азеф состоит в боевой революционной организации, Столыпин производил по его данным аресты и ликвидации с таким расчетом, чтобы они не вызвали подозрений против Азефа и не пошатнули его положе­ния в партии.
[Читать далее]Первое покушение на Государя азефовская боевая организа­ция приурочила к его поездке в Ревель в 1907 году на свидание с английским королем. Азеф выдал тогда политической поли­ции план покушения, но, боясь за себя, поставил условием, чтобы никаких арестов произведено не было. Генерал Герасимов согласился, и покушение предотвратили неожиданной переме­ной царского маршрута. Провал этого покушения, объясненный случайностью, вскоре был компенсирован Азефом, блестяще организовавшим вывоз из Туркестана экспроприированных там его партией 300 000 рублей. Это была огромная заслуга, позво­лявшая оживить и расширить партийную боевую деятельность, требовавшую очень больших затрат.
Азеф, который сообщил генералу Герасимову об этой операции, хвастливо утверждал, что большая часть этих денег будет передана ему, Азефу. Рассказывая впоследствии об этом эпизоде, Герасимов заметил: «Ведь я же знал, что значительная часть этих денег все равно останется у нас в хозяйстве, — поступит в рас­поряжение нашего человека». При таком отношении Герасимова полный успех в сложном и опасном деле вывоза похищенных денег является, конечно, понятным.
Сделав крупный подарок революционерам, Азеф счел себя обязанным оказать не менее ценную услугу и департаменту полиции, и 20 февраля 1908 года выслал девять человек, воору­женных бомбами и револьверами, для убийства Великого князя Николая Николаевича и министра юстиции Щегловитова. Всех девятерых арестовали и семерых из них впоследствии повесили (событие это послужило темой для знаменитого рассказа Л. Анд­реева «Семь повешенных»).
Этот провал и в особенности непонятные обстоятельства ликвидации отряда «Карла» создали в партии убеждение, что в Центральном Комитете ее не все благополучно.
Больше чем за два года до этой последней неудачи из разных мест стали распространяться сведения о связи Азефа с депар­таментом полиции. Источником этих слухов партия считала полицию, происки которой, по ее мнению, были направлены к тому, чтобы скомпрометировать самого талантливого из партийных организаторов. Сам Азеф, конечно, негодовал, а близо­рукие жертвы его предательства искренно сочувствовали этому негодованию, утешали его и выражали неизменную готовность оказывать всяческую поддержку.
Азефу пришлось вести себя с большой осторожностью. Будучи сам главой боевой организации, он существенные сведения о ней департаменту полиции давать перестал, а чтобы укрепить веру в свою непогрешимость, стал с беспощадной жестокостью устра­нять своих конкурентов по предательству.
Одним из таких устраненных оказался прославившийся на весь мир священник Гапон.
В воскресенье 9 января 1905 года более 10 000 петербургских рабочих с женами и детьми шли по улицам города к Зимнему дворцу, чтобы поведать царю свои нужды и просить его заступ­ничества.
Толпу эту вел с крестом в руках Георгий Гапон. Манифес­танты были уверены, что увидят самого Царя, передадут ему петицию и спокойно удалятся. Царь знал о готовившемся дви­жении и даже имел копию петиции.
Когда утром толпа подошла к Зимнему дворцу, расставлен­ные там воинские части отказались пропустить ее на Дворцовую площадь.
Масса не поверила и местами стала прорывать воинские кор­доны. Войска открыли огонь, и, когда толпа разбежалась, на площади оказалось более 200 убитых.
Событие это, ставшее началом русской революции, произвело огромное впечатление не только в России, но и за границей. Гапон стал народным героем, о нем писали газеты всего мира и во всех магазинах продавались его фотографические карточки.
В то время министром внутренних дел был П. Дурново. Обладая научным багажом штурманского офицера, этот «само­родок» настолько выделялся среди тогдашнего чиновничества своими блестящими способностями и незаурядным умом, что еще в царствование Александра III достиг высокого поста директора департамента полиции. Но, «чтобы поступать умно, одного ума мало», заметил как-то Достоевский, и эту верную и глубокую мысль П. Дурново подтвердил полностью.
Пользуясь расположением известной в Петербурге светской дамы и заподозрив ее в близости к послу одной из иностранных держав, Дурново поручил своему агенту, служившему у посла прислугой, вскрыть и обыскать его письменный стол. Два най­денных в нем собственноручных письма своей возлюбленной взбешенный директор департамента бросил ей в лицо, а легко­мысленная красавица повторила тот же жест в отношении посла.
В жизни преследуются и караются не пороки, а неумение их скрыть.
Случай с послом стал известен Александру III, и на поданной ему жалобе о нарушении прав экстерриториальности Царь по­ложил хорошо понятную всем резолюцию: «Немедленно убрать эту свинью».
Словом можно ударить больнее, чем кулаком.
Имя П. Дурново в течение всей его жизни произносилось не иначе, как с саркастической ссылкой на царскую резолюцию. Служебной его карьере она повредила много меньше, прервав ее только на десять лет, и при Николае II после убийства Великого Князя Сергея и министра Плеве опального чиновника вновь призвали на службу, поручив ему ликвидировать револю­ционный террор.
Разыскать и уничтожить неуловимый боевой отряд социалис­тов-революционеров без содействия лица, в этот отряд входившего и пользовавшегося в партии крупным авторитетом, оказалось невозможным. Использовать для этой цели Азефа не удалось, и тогда кто-то вспомнил о Гапоне.
Мысль предложить ему роль предателя представлялась осу­ществимой потому, что бывший священник, проживавший в то время в Монте-Карло, вел там очень рассеянный образ жизни и проводил время в обществе кафешантанных звезд, которых щедро угощал в самых дорогих ресторанах.
Посланному в Монте-Карло известному петербургскому аван­тюристу Манасевичу-Мануйлову без особого труда удалось скло­нить Гапона к сотрудничеству с департаментом полиции, и он вернулся в Россию.
За 100 000 рублей Гапон предложил Дурново выдать всю боевую организацию. Дурново, находя сумму чрезвычайной, предложил 25 000 и, кроме того, потребовал гарантию в испол­нении самого обязательства, каковою считал привлечение уже самим Гапоном в качестве секретного сотрудника еще кого-либо из влиятельных членов центрального комитета партии.
Как революционер Гапон всегда был дилетантом, в полити­ческих программах не разбирался, техники революционного дела не знал вовсе и был совершенно убежден, что талантливый и умелый вождь ни в каких политических программах и пар­тиях вообще не нуждается и может сделать революцию в один день.
Эта ребяческая наивность и была причиной того, что даже в дни рассвета его славы Гапона не посвящали в партийные дела, а когда в Монте-Карло он стал таскаться по ресторанам и открыто продавать свои подписи на фотографических кар­точках, то быстро исчезло доверие и уважение к нему как к человеку.
Имя все равно что платье, одни его носят, другие таскают. Люди, торгующие своими автографами, принадлежат к послед­ним, и потому среди членов боевой организации нашелся только один человек, сохранивший к герою «Кровавого воскресенья» доверие и даже восторженное обожание. Этим человеком был тот самый инженер Рутенберг, который в воскресенье 9/22 января шел с ним рядом и который после стрельбы на Дворцовой пло­щади затащил его в ближайший двор и там своими карманными ножницами остриг ему волосы и бороду. Уничтожив эти обяза­тельные атрибуты православного священника и надев ему на голову чью-то рабочую фуражку, Рутенберг тем самым спас Гапону жизнь, сделав священника неузнаваемым для разыски­вавших его полицейских.
Вот этому-то Рутенбергу Гапон и предложил сотрудничать вместе с ним в качестве секретного агента петербургского охран­ного отделения.
Ошеломленный Рутенберг, не отказывая в своем согласии, категорического ответа, однако, не дал и предложил еще раз встретиться и обсудить вопрос.
В людях и их психологии Гапон, по-видимому, разбирался плохо и не учел, что для положительного ответа существует только одно слово — да, и что все остальные слова придуманы людьми для ответов отрицательных.
Прощаясь тогда с Рутенбергом, Гапон был вполне убежден в его согласии и потому просил о времени и месте предстоящей встречи его известить как можно скорее.
Эту просьбу Рутенберг исполнил и, созвав центральный ко­митет партии, сообщил ему о сделанном Гапоном предложении. Присутствовавший на этом заседании Азеф категорически потре­бовал, чтобы «с этой гадиной было немедленно покончено», и ЦК это предложение принял.
Для исполнения этого решения Рутенберг нанял в пригород­ном местечке Озерки отдаленную дачу и, ссылаясь на необходи­мость конспирации, предложил Гапону туда приехать.
Чтобы подслушать их разговор, в соседней комнате помести­лись несколько из преданных Гапону рабочих.
Беседа началась с указания Рутенберга на незначительность предложенной Дурново суммы. За 25 000, сказал он, нам пред­лагается пожертвовать нашим ближайшим друзьями, ведь всех их предлагается подвести под виселицу. Гапон возражал, что 25 000 деньги хорошие и что, кроме того, многим можно потом устроить побег, а если кое-кто и погибнет, то ведь «когда лес рубят, то щепки летят».
— Ну а что бы ты сделал, — спросил Рутенберг, — если бы я не дал своего согласия и сообщил весь наш разговор партийным товарищам.
Гапон ответил, что он начисто от всего отрекся бы и Рутенбергу никто бы не поверил.
Тогда Рутенберг встал и, открыв дверь в соседнюю комнату, впустил находившихся там рабочих.
Со смертным ужасом на лице Гапон стал уверять их, что все слышанное ими неправда и что единственной целью его было испытать Рутенберга. «Товарищи, — молил он, — вспомните то воскресенье, когда я бесстрашно шел впереди вас, простите меня». Но его никто не слушал. Ему связали руки, накинули на шею петлю и вздернули на вбитом в стену крючке.
Когда наступила смерть, рассказывает Рутенберг, он, перере­зывая веревку на шее Гапона, вспомнил, что год назад этими карманными ножницами он остриг ему волосы и бороду и тем спас жизнь.
Царь был человек набожный, но хроническая болезнь воли помешала ему отвергнуть услуги негодяя, который, сохраняя личину хранителя заветов Евангелия, в то же время за иуди­ны сребренники совершал величайшую из человеческих под­лостей.
Но закон зла неумолим: «Рукою беспристрастной, — говорит шекспировский Макбет, — подносит он нам чашу с нашим ядом». 13 лет спустя другой священник предал самого Царя.
Дочь лейб-медика Боткина, Татьяна Мельник, в своих вос­поминаниях о царской семье рассказывает, что в первые месяцы пребывания ее в Тобольске организация побега не представляла никакого затруднения. В то время охрану нес отряд, состоявший преимущественно из унтер-офицеров старой гвардии и взвода стрелков Императорской фамилии, командир которой поручик Малышев гарантировал успешность побега. Благоприятствовало ему и географическое положение Тобольска, связанного водным и санным путями с Благовещенском и Обдорском, где всегда стояли норвежские пароходы.
Побег не удался, пишет Т. Мельник, главным образом вслед­ствие предательства духовника Государя, священника Алексея Васильева. Пользуясь неограниченным доверием религиозных Царя и Императрицы, доверявших своему духовному отцу даже пересылку писем, Васильев служил связующим звеном между узниками и приезжими в Тобольск для организации побега членами монархических организаций. В то же время он, сов­местно с другим предателем, поручиком Соловьевым, устроил ловушку, в которую попадали все доверчивые спасатели царя. Получаемые таким путем сведения немедленно сообщались в Петербург.
Из относительно большой суммы денег, врученных Васильеву для передачи царской семье, как оказалось впоследствии, до них дошло не более одной четверти. Все остальное оказалось в руках духовного отца и поручика Соловьева в качестве иудиных сребренников.
Когда после неудавшегося покушения на Великого князя Николая Николаевича розыском провокатора занялся редактор журнала «Былое» В. Бурцев, то излюбленная поговорка Азефа «не первый снег на голову» сразу утратила для него свою убеди­тельность. Он заявил генералу Герасимову, что хочет отойти от активного участия в партийных делах и навсегда уехать за гра­ницу. После 15 лет работы и под угрозой сгущавшейся опасности Герасимов нашел эту просьбу законной, и в июне 1908 года Азеф навсегда из России уехал.
Азеф был давно женат и имел детей. Все знали его за при­мерного мужа, чадолюбивого и заботливого отца, но этот человек обманывал не только революционеров и правительство, но и свою семью. Это был прирожденный предатель, предатель во всех сферах жизни, и предавал он так, что никому и в голову не приходило, что он был не тем, чем казался. Из Петербурга Азеф тогда уехал не один, а взял с собою довольно известную в то время кафешантанную певицу, на которую, как оказалось впоследствии, тратил огромные суммы из партийной кассы, и с которой сохранял отношения и после переезда его семьи в Париж.
Спокойной и привольной жизни теперь мешали только непрекращавшиеся розыски Бурцева. Этот Дамоклов меч надо было устранить во чтобы то ни стало, и Азеф задумал новый план убийства царя. Удавшееся «дело Николая II» навсегда обезо­пасило бы его от всяких изобличений.
В шотландском городе Глазго на верфях Виккерса строился русский крейсер «Рюрик», и социалистам-революционерам уда­лось включить в состав посланного туда будущего экипажа своих членов. Распропагандировав команду, они подыскали двух добровольцев, согласившихся убить Царя при осмотре им корабля после прибытия его в Россию. Этими добровольцами были матросы Авдеев и Каптелович.
Такой смотр действительно состоялся, и Авдееву случайно пришлось даже подать Царю бокал с шампанским. Но он его не убил — не хватило смелости.
В это время неутомимый в поисках Бурцев встретился за границей в поезде с бывшим директором департамента полиции действительным тайным советником Лопухиным. О том, что встреча была заранее подготовлена, Лопухин не знал, и Бурцев, начав свой разговор с посторонних вопросов, незаметно пере­вел его на убийство Великого Князя Сергея и министра Плеве. Не называя Азефа по имени, он рассказал, что план этих убийств и руководство в осуществлении их принадлежали члену боевой организации, состоявшему в то же время агентом департамента полиции.
Рассказ Бурцева произвел на Лопухина ошеломляющее впечат­ление. Он, конечно, не подозревал, что Азеф, отправляя одной рукой своих товарищей революционеров на виселицу, другой рукой направлял бомбы, растерзавшие Великого Князя и мини­стра Плеве. Под умелым напором Бурцева Лопухин назвал ему имя инженера Евно Азефа и впоследствии подтвердил это в Лон­доне перед двумя членами центрального комитета партии социа­листов-революционеров.
Результатом этих встреч были два суда: в Петербурге над Лопухиным и в Париже над Азефом.
Суд сенаторов усмотрел в лондонской встрече Лопухина и сообщении им членам центрального комитета сведений об Азефе не более и не менее как доказательство принадлежности самого действительного тайного советника Лопухина к партии соци­алистов-революционеров, и за это приговорил его к каторжным работам.
«После этого приговора, — пишет граф Витте в своих воспо­минаниях, — премьер-министр Столыпин приказал выдать председателю суда сенатору Варварину из секретного фонда пять тысяч рублей».
Парижским судьям посчастливилось меньше. Когда члены центрального комитета партии, явившись на квартиру Азефа, сообщили ему о собранных Бурцевым уликах, он стал путаться в ответах и давал противоречивые объяснения, но скоро овладел собою и, обратив эту растерянность в пользу, заявил, что тяжесть обвинения лишает его возможности собраться с мыслями. Чтобы привести их в порядок и подготовить объяснения, он просил предоставить ему суточный срок.
Обаяние и авторитет Азефа были так велики, что судьи, несмотря на имевшиеся у них совершенно несомненные против него улики, все же поверили в возможность их оправдания и просьбу его уважили.
Оставшись один, Азеф спешно уложил чемоданы и из-за спущенной шторы долго следил за всеми прохожими, боясь, что удалившиеся судьи поджидают его на улице. Только в половине четвертого ночи, убедившись, что простодушные члены цент­рального комитета разошлись по домам, он простился с детьми и покинул квартиру.
Жена проводила его до вокзала, уверенная, что он едет в Вену, чтобы собрать там необходимые для своей реабилита­ции документы. В действительности он ехал в провинциальный германский городок, где в то время проживала у своей матери его подруга из кафешантана. В гостях у нее он пробыл недолго, и получив от генерала Герасимова несколько подложных пас­портов, отправился путешествовать. Они побывали в Италии, Греции, в Египте, а когда наступило жаркое лето, объездили Швецию, Норвегию и Данию. По возвращении в Германию в лучшей части Берлина была нанята большая квартира, куплена дорогая обстановка, и Азеф, записавшийся биржевым маклером, стал заниматься ценными бумагами. Своей сожи­тельнице он тогда говорил, что денег у него на их век хватит, и ни в чем себе не отказывал. Конец этой прекрасной жизни наступил только на второй год войны. Какой-то немец, знавший Азефа по его прежней революционной деятельности, встретился с ним в кафе и сообщил об этом полиции. Последовал арест, и как ни старался Азеф доказать немцам, что он не только никогда не был революционером, но, наоборот, служил секретным аген­том в департаменте полиции, его продержали в тюрьме до заключения перемирия с Россией.
В письмах своих из тюрьмы, рисуя себя глубоко верующим и умудренным жизненным опытом человеком, Азеф наставляет бывшую кафешантанную звезду: «Не презирай людей, не нена­видь их, не высмеивай их чрезмерно, — жалей их». Или: «После молитвы я обычно радостен и чувствую себя хорошо и сильным душою. Даже страдания порой укрепляют меня. Да, и в стра­даниях бывает счастье, — близость к Богу. В наше тревожное, торопливое время человек обычно забывает то лучшее, что в нем заключено, и лишь страдания дают ему блаженство, заставляя с лучшей стороны взглянуть на себя и покорно приблизиться к Богу».
Но это смирение и резиньяция были лишь обычным азефовским лицемерием, угрызений совести он не испытывал никаких. «Меня постигло несчастие, — писал он, — величайшее несчастие, которое может постигнуть невиновного человека, и которое можно сравнить только с несчастием Дрейфуса».
Два года пребывания в тюрьме подорвали здоровье Азефа, и через несколько месяцев после выхода из нее он умер от болезни почек.
Шансонетная певица похоронила его на кладбище в Виль­мерсдорфе. Биограф «великого провокатора» Б. Николаевский рассказывает, что посетил вместе с нею его могилу. «Могила не заброшена, обнесена железной оградой, — цветы, кусты ши­повника в цвету, две маленькие туйи, видна заботливая рука. Госпожа N не забыла Азефа, о нем она вспоминает с большой любовью и, по ее словам, часто ходит на могилу. Но на послед­ней нет никакой надписи, — только кладбищенский паспорт: дощечка с номером места 446. Госпожа N сознательно решила не делать никакой надписи: „знаете, здесь так много русских, часто ходят и сюда. Вот видите, рядом тоже русские лежат. Кто-нибудь прочтет, вспомнит старое, может выйти неприят­ность. Лучше не надо“».
Удар, нанесенный партии разоблачением Азефа, был огром­ный. Принцип взаимного доверия, объединявший партию, ока­зался подорванным. Один из членов ее центрального комитета, террорист Б. Савинков, решил создать новую боевую органи­зацию и составил ее ядро из двенадцати человек, среди которых не было ни одного, не побывавшего за свои убеждения в тюрьме, ссылке или каторге. Скоро ему пришлось убедиться, что трое из этих «вернейших людей» состояли на службе у департамента полиции.
Кто-то из работавших в партии по следственным делам ска­зал тогда приобретшую популярность фразу: «Каждый член революционной партии — потенциальный провокатор».
В подобной обстановке та чистая вера и тот душевный подъем, которые необходимы каждому идущему на верную смерть, конечно, были уже невозможны, и с изменой Азефа революционный террор прекратился. Его сменил террор агентов правительства.

Летом 1911 года в Киеве во время одного из антрактов тор­жественного спектакля, на котором присутствовал Государь, из партера вышел одетый во фрак молодой человек и, направляясь к стоявшему у рампы министру-председателю П. Столыпину, на ходу произвел в него несколько выстрелов. Раненый министр покачнулся и упал.
Началась невероятная суматоха, пользуясь которой убийца постарался скрыться, но сосед его по креслу, какой-то молодой офицер, узнал его в толпе и задержал у самого выхода из театра.
Террорист оказался молодым киевским евреем Багровым, состоявшим на секретной службе у департамента полиции и получившим пропуск в театр от чинов политической охраны. Говорили, что когда Багрова вели на казнь, он, несмотря на завязанный рот, успел крикнуть, что его вешают те самые люди, которые послали на убийство.
Что организовано это дело было департаментом полиции, оказалось бесспорным, но кто именно был высшим инициатором его, следствие не выяснило.
Революционные организации, во всяком случае, никакого отношения к нему не имели, о чем и объявили в особой, издан­ной ими по этому поводу листовке.
Убийство Столыпина нагляднее, чем когда-либо, показало, что в условиях русской действительности путь от Капитолия к Тарпейской скале недалек.
Система, при которой власть, пользуясь Гапонами, Азефами и Петровыми, обратила провокацию в метод борьбы со своими противниками, привела к такому разложению, при котором в самом правительстве никто уже никому не доверял.





Егор Яковлев про судьбы офицеров дореволюционной армии в годы ВОВ


В. Владимиров о карательной экспедиции Римана. Часть IV

Из книги В. Владимирова «Карательная экспедиция отряда лейб-гвардии Семёновского полка в декабрьские дни на Московско-Казанской железной дороге».

…главные виновники, забравшие в свои руки Московско-Казанскую ж. дор., со­вершенно исчезли и не попали в руки карательного отряда; отсюда понятно, какая досада должна была овладеть руководителями карательного отряда, которые упустили, благодаря своей несообразительности, всю боевую главную дружину Московско-Казанской желез­ной дороги. Они начали мстить в раздражении всем тем, кто подвернулся им под руку, не справляясь об их виновности, о степени участия в боевой дружине.
[Читать далее]...
Карательным отрядом убито зарегистрированных 68 чел., а именно: в Сортировочной 8 чел., в Перове 16, в Люберцах 14, в Ашиткове 3, в Голутвине 27. Всего 68. Кроме того убито в Перове незарегистрированных 57 человек и в Сортировочной 25 Итого 82 человека. Всего же 150 человек.
Из них убито 2 человека, принимавших участие в вооружённом восстании, машинист Ухтомский и техник Алферов; З человека, способствовавшие московским дружинникам, т. е. вооружённому восстанию: а именно пом. нач. стан. Люберцы Смирнов, дачник Михельсон и крестьянин Киселёв. Затем разных лиц, принадлежавших к железнодорожному союзу и к местной дружине, организованной исключительно для самозащиты против резвившегося местного хули­ганства, 16 человек. Все остальные лица убиты невинно, числом 129 человек.
Полковник Риман, оставив часть отряда в Пе­рове под командой капитана Зыкова, 16 декабря вечером отправился ночевать на станцию Косино и всю ночь производил обыск в деревне Жулебине, распо­ложенной недалеко от станции; искали людей по каким-то спискам. Наутро поезд с солдатами продвинулся вперёд и остановился у платформы Подо­синки. Во главе с Риманом солдаты направились к даче Михельсона, где он жиль вдвоём с женой и кухаркой.
Bсе в доме ещё спали, и никто из них не знал о предстоящем визите. В эту ночь у него находи­лись 2 дружинника с револьверами, для охраны его дачи от грабежа местных хулиганов. Обыкновенно каждую ночь к нему приходило нисколько человек дружинников.
При обыске у него нашли два офицерских револь­вера, отобранных им при разоружении маньчжурских войск, потом прокламации и какие-то списки. Им приказали скорее одеваться и выходить на улицу. Они не предполагали, для чего их требуют, были уве­рены, что ведут на допрос. Михельсон оделся в лучшую пару и вместе с солдатами вышел в переулок, окаймлённый леском. Как только все трое оказались у края леса, солдаты почти в упор выстре­лили в них, и они упали мёртвые. Оба дружинника были совсем мальчики, один из них не старше 16-ти лет. Почему-то лицо одного было искажено страшными муками и залито кровью.
Жена и кухарка в это время были на даче.
Услышав выстрелы и поняв в чём дело, жена выждала, когда уйдут солдаты, посмотрела на труп своего мужа, оделась и ушла куда-то. Кухарка оста­валась до глубокого вечера сторожить трупы, но к ночи не выдержала ужасного состояния, переживаемого ею, заперла дачу и тоже ушла — неизвестно куда.
Эти три трупа остались лежать неделю на месте казни, как немые свидетели кровавой расправы. Птицы по­выклевали им глаза, и собаки поживились их мясом. Только через неделю крестьяне деревни Жу­лебина выкопали им общую могилу и похоронили их вместе.
Местные жители говорили про Михельсона, что он быль хорошим оратором, крестьяне любили его слу­шать и хорошо понимали ясную, толковую речь. Бла­годаря ему была ослаблена вражда, существовавшая между крестьянством и местным фабричным элементом, постоянно враждовавшими между собою.
Эти трупы, пролежавшие с неделю на краю дороги напоказ всем проходящим, вселяли ужас в местном населении. Все боялись проходить мимо этого злополучного места и старались обходить его околь­ными путями.
С какой целью было это сделано — неизвестно. Может быть, с целью устрашения всего населения…

Солдаты, остановив поезд за полторы версты, груп­пами по 5—6 человек, стали подходить с разных сторон к станции. Когда шла первая группа, повстре­чались им 3 заводских слесаря, из которых один, Казаков, нёс подмышкой в слесарную для починки сломанный револьвер. Солдаты их остановили и велели поднять руки кверху; когда Казаков исполнил приказание, револьвер выскользнул из подмышки и... упал на снег. Тогда близь стоящий солдат с раз­маху ударил Казакова штыком, и тот упал в момент, когда остальные выстрелили в него. Пули просвистали мимо, а Казаков вскочил на ноги и давай Бог ноги — наутёк. По нём было сделано ещё несколько выстрелов, но он успел забежать за дом и укрыться в одной частной квартире, где ему сделали перевязку. Одна из пуль попала ему в руку и раздробила кость, так что Казакову пришлось лечь в больницу в Краснове, где ему отрезали руку. Остальные же двое его приятелей разбежались в разные стороны и остались целы.
Придя на станцию, солдаты никого там не встре­тили; но через несколько минут пришёл пом. нач. ст. Смирнов и спросил их: зачем они приехали сюда и какого полка.
В свою очередь, те тоже его спросили: кто он таков?
- Я — Смирнов! — ответили пом. нач. станции.
Вас-то нам и нужно! — сказали солдаты и аре­стовали его, посадив а контору станции. Когда пришёл полковник Риман, он объявил Смирнову, что через некоторое время его расстреляют, уговаривал его назвать своих товарищей и тех лиц которые ездили с поездом, уехавшим в Фаусто­во, и указать, где они теперь скрываются.
Его арестовали в середине дня и только на сле­дующее утро, часов около восьми, привели казнь в исполнение. Всё время он томился в ожидании смерти в самой конторе; всю ночь писал прощальные письма к своим родителям, знакомым и страшно нервничал. Под утро он уже не мог переносить дальше этих мук ожидания смерти и обратился к офицеру с просьбой убить его сейчас же, на ме­сте. Тогда его вывели на платформу, к водокачке, и Риман сам выстрелил ему в упор в лицо; пуля попала в шею, его лицо исказилось в страшных муках, но он всё-таки оставался стоять на месте; второй выстрел револьвера пришёлся вскользь затылочной части, не убив его; и только третьим выстрелом, в висок были прекращены его страда­ния: он упал в снег...
Почему его продержали всю ночь под страхом смертной казни и только наутро убили — не знаю. Некоторые из его писем дошли до места назначения. Перед смертью его не исповедали.
В то время, когда Смирнов сидел под конвоем в конторе станции, другая часть солдат произво­дила обыски в селении Люберцы — искала по списку людей. Недалеко от станции на углу есть трактир, в котором был арестован машинист Ухтомский, там же арестовали еще многих рабочих Люберецкого завода, которые, не предполагая ничего страшного, пошли туда чайку попить.
На квартире при обыске у крестьянина Киселёва нашли револьвер, и он начал оправдываться. Офицер приказал ему молчать, но он не слушался, и после трёхкратного повторения приказал его расстрелять на дворе станции около 10 час. утра.
После убийства Смирнова вместе с ним были убиты ещё четыре рабочих, забранных ночью во время обысков. Их продержали на станции до расстрела.
После 10 час. утра аресты всё продолжались, и было приведено на станцию ещё до 40 человек рабочих и крестьян; в числе их находился забранный и Ухтомский. Они все готовились к смерти, так как были уверены, что их убьют. Они знали те­перь, что если привели кого-нибудь на станцию, того ожидает смерть. Свидетельством тому служила смерть Киселёва с 4-мя товарищами и перед этим смерть Смирнова.
Когда к двум часам дня явился Риман, чтобы привести казнь в исполнение, он начал по списку выкрикивать фамилии; оказалось налицо только 5 человек... Остальным же лицам Риман предложил прися­гнуть и поклясться перед иконой, что никогда в жизни не будут участвовать или способствовать каким бы то ни было забастовкам и во всём под­чиняться своему начальству. Тем же, кто не захочет присягнуть, он угрожал смертной казнью.
Конечно, все присягнули, даже скорее спешили присягнуть, чтобы уйти и избавиться от грозного призрака кровавой расправы. Какую силу только имеет эта присяга, вынужденная угрозой штыков, верил ли в силу и значение её сам Риман?..
Остальным пятерым предложили исповедаться, что некоторые и исполнили.
Потом в четвёртом часу дня их повели вдоль платформы вправо, на глазах публики, смотревшей из окон; пересекли путь, вышли на Слободскую улицу; в конце этой улицы около бани Масляникова их поставили спиной к солдатам, лицом к лесу, кроме Ухтомского, который смотрел по направленно к слободке.
После двух залпов все были мертвы.
Смерть Ухтомского описана ниже.
Убитых похоронили в общей братской могиле на Люберецком кладбище.
Хоронил местный священник, были допущены родственники и близкие люди. Говорят, что у некоторых лица сильно искажены.
В то время, как полковник Риман возвращался после расстрела на станцию, попалась какая-то женщина и горько плакала. Обращаясь к полковнику, она завывающим голосом причитала:
— За что убили-то мово? Что он такое сделал? Ведь, вот, такой же его товарищ, вместе всюду шлялся, приятель-то его, Фунтов, — жив остался! А мово-то убили? Где же справедливость?! — и вновь залилась горькими слезами.
Риман спросил, который Фунтов. «А вон, батюшка! Фунтов — слесарь заводский» — и указала на молодого парня, находившегося недалеко отместа казни.
Риман приказал его арестовать и посадить с собою в поезд...
После совершённой казни послали за священником и отслужили благодарственный молебен об избавлении местности от крамольников.
Затем полковник Риман, сдав станцию на попе­чение капитана Мейера, с частью отряда уехал дальше по направленно к Голутвину. На 36-й версте труп Фунтова с простреленной головой был выброшен с поезда и найден на линии.




Геннадий Соболев о Брестском мире. Часть I

Из книги Геннадия Соболева "Тайна «немецкого золота»".

27 ноября 1917 г. Верховное главнокомандование Германии дало согласие на ведение официальных переговоров о мире с представителями Советской власти. Начало переговоров было назначено на 2 декабря 1917 г. Со своей стороны Советское правительство в своем заявлении от 15(28) ноября 1917 г. предупредило, что в случае отказа Франции, Великобритании, Италии, США, Бельгии, Сербии, Румынии, Японии и Китая присоединиться к переговорам, Россия и страны Четверного блока начнут сепаратные переговоры. Интересно, что из трехстраничного обращения Ленина и Троцкого, поступившего в Ставку Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии, представитель МИД Лерснер передал в свое ведомство в Берлин только самую ключевую строчку: «Если же союзные народы не пришлют своих представителей, то мы будем одни вести переговоры с немцами». Союзники, как известно, на это заявление не ответили.
[Читать далее]
...
Что же касается германской военной верхушки, то она сразу же дала понять, что будет разговаривать на переговорах с большевиками с позиции силы и на языке ультиматума. 1 декабря 1917 г., буквально накануне начала переговоров о заключении перемирия между Германией и Советской Россией в воскресном выпуске «Freie Presse» было опубликовано интервью с генералами Гинденбургом и Людендорфом, этими «полубогами», как их называл Кюльман. Интервью отличалось особыми цинизмом и откровенностью. Людендорф, в частности, сказал, что он не рассматривает заявление большевиков как предложение мира. «Мы можем заключить перемирие с Россией только в том случае, если мы будем уверены, что оно будет соблюдаться, — продолжал он. — Если бы кто-нибудь сказал бы мне, что русская революция для нас — случайная удача, я бы возражал: революция в России — не случайность, а естественный и неизбежный результат нашего ведения войны… Это плод нашей победы». Столь вызывающее и откровенное заявление немецкого генерала шокировало большевистскую власть и вызвало резкие комментарии в печати ее представителей. В результате германским дипломатам пришлось поручать своему агенту Карлу Моору «сгладить враждебные выступления, вызванные этим интервью».
19 ноября (2 декабря) 1917 г. в Брест-Литовск, где находилась ставка главнокомандующего германским Восточным фронтом, прибыла советская делегация, возглавляемая А. А. Иоффе. В состав делегации входили Л. Б. Каменев, Г. Я. Сокольников, Л. М. Карахан, левые эсеры А. А. Биценко и С. Д. Масловский (Мстиславский), по одному представителю от рабочих, крестьян и армии — всего 28 человек. Место переговоров было выбрано германской стороной, и это указывало на неравноправное, подчиненное положение советской делегации. С германской стороны переговоры было поручено вести группе военных во главе с генералом Гофманом, который накануне получил от генерала Людендорфа жесткие директивы относительно требований к Советам. «Никогда не забуду первого обеда с русскими, — вспоминал впоследствии Гофман. — Я сидел между Иоффе и Сокольниковым, нынешним комиссаром финансов. Против меня сидел рабочий, которого явно смущало большое количество столового серебра. Он пробовал то одну, то другую столовую принадлежность, но вилкой пользовался исключительно для чистки зубов. Прямо напротив, рядом с принцем Гогенлоэ, сидела мадам Биценко, а рядом с нею — крестьянин, чисто русский феномен с длинными седыми кудрями и огромной дремучей бородою. Один раз вестовой не смог сдержать улыбку, когда спрошенный, какого вина ему угодно, красного или белого, он осведомился, которое крепче, и попросил крепчайшего».
На первом заседании 2 декабря Иоффе и Каменев выступили с пространными речами, в которых они изложили большевистские принципы мира, а 4 декабря контр-адмирал В. М. Альфатер от имени советской делегации зачитал «проект перемирия на всех фронтах». Он предлагал заключить всеобщее перемирие на 6 месяцев, запретить переброску войск с Восточного фронта на Западный, эвакуировать немецкие войска с Моонзундского архипелага и др. Практически все эти предложения были отвергнуты германской стороной, и советской делегации пришлось согласиться на заключение перемирия с 10 декабря 1917 г. до 7 января (по нов. ст.) 1918 г. Не было принято предложение о перенесении переговоров в Псков. Единственно, чего ей удалось добиться — это прервать переговоры на неделю. Нарком иностранных дел Л. Д. Троцкий сразу же сообщил британскому, французскому, американскому, китайскому, итальянскому, японскому, румынскому, бельгийскому и сербскому посольствам в Петрограде, что «переговоры прерваны по инициативе нашей делегации на одну неделю, чтобы дать возможность в течение этого времени информировать народы и правительства союзных стран о самом факте переговоров, об их направлении». Он призывал правительства союзных держав «определить свое отношение к мирным переговорам, т. е. свою готовность или свой отказ принять участие в переговорах о мире и, — в случае отказа, — открыто перед лицом всего человечества заявить ясно, точно и определенно, во имя каких целей народы Европы должны истекать кровью в течение четвертого года войны». Ответа опять не последовало.
...
Открывая 12(25) декабря 1917 г. Брест-Литовскую мирную конференцию, министр иностранных дел Австро-Венгрии О. Чернин от имени стран Четверного союза заявил, что они согласны немедленно заключить общий мир без насильственных территориальных присоединений и контрибуций и присоединяются к советской делегации, осуждающей продолжение войны ради завоевательных целей. Аналогичное заявление сделал и статс-секретарь иностранных дел Кюльман: «Делегации союзников полагают, что основные положения русской делегации могут быть положены в основу переговоров о мире». Однако выдвинутая ими далее оговорка — к предложению советской делегации должны присоединиться все воюющие страны — показывала, что это не более чем дипломатический маневр. Как отмечал позднее Троцкий в «Истории Октябрьской революции», «Кюльман надеялся на молчаливое соглашение с нами: он возвращает нам наши хорошие формулы, мы дадим ему возможность без протеста заполучить в распоряжение Германии провинции и народы». В ответ советская делегация предложила сделать десятидневный перерыв для того, «чтобы народы, правительства которых еще не присоединились к теперешним переговорам о всеобщем мире, получили возможность ознакомиться» с мирной программой большевиков. Такое «миротворческое» начало переговоров вызвало сильное недовольство военной верхушки Германии, от имени которой генерал Людендорф передал командованию Восточного фронта еще накануне начала переговоров довольно жестокие условия переговоров, в том числе территориального характера». 13(26) декабря генерал телеграфировал рейхсканцлеру Гертлингу: «Я должен выразить свой решительный протест против того, что мы отказались от насильственного присоединения территорий и репараций… До сих пор исправления границ входили в постоянную практику. Я дам своему представителю указание отстаивать эту точку зрения после встречи комиссии по истечении десятидневного перерыва… Я еще раз подчеркиваю, что наше военное положение не требует поспешного заключения мира с Россией. Не мы, а Россия нуждается в мире. Из переговоров создается впечатление, что не мы, а Россия является диктующей стороной. Это никак не соответствует военному положению».
Действительно, военное преимущество было на стороне Германии...
Учитывая отчаянное положение большевистского правительства внутри самой страны и его зависимость от Германии, немецкая военщина в своем стремлении использовать эти «неограниченные возможности» действовала напролом. Она заставила своих представителей на мирных переговорах в Брест-Литовске фактически дезавуировать заявление об отказе от аннексий и невозможности вывести немецкие войска с оккупированных территорий России в определенный срок. «Русские в отчаянии, собираются уезжать, — записал 27 декабря в своем дневнике О. Чернин. — Они думали, что немцы просто откажутся от оккупированных областей и предоставят их русским… Положение все ухудшается. Грозные телеграммы Гинденбурга об отказе от всего, Людендорф телефонирует через час; новые припадки гнева. Гофман очень раздражен. Кюльман, как всегда, невозмутим». Представитель советской делегации в этот день заявил, что «нельзя говорить о мире без аннексий, когда у России отнимают чуть ли не 18 губерний». 15(28) декабря советская делегация заявила, что она покидает Брест-Литовск, поскольку до этого она предполагала, что «германцы просто откажутся от всей занятой ими территории или выдадут ее большевикам». И в самом деле было отчего прийти в отчаяние — ведь главная статья предложенных условий мира гласила, что Российское правительство «принимает к сведению заявления, в которых выражена воля народов, населяющих Польшу, Литву, Курляндию и части Эстляндии, Лифляндии, об их стремлениях к полной государственной самостоятельности и выделению из Российской федерации».
Лишенные окончательно иллюзий относительно возможности заключить мир без аннексий и контрибуций Ленин и его сторонники заметались. Петроградское телеграфное агентство распространило в эти дни воззвание к немецким солдатам, в котором они призывались «не подчиняться приказам и сложить оружие». Немецкая сторона расценила это как «грубое и нетерпимое вмешательство» большевиков во внутренние дела Германии и предупредила их представителя в Стокгольме Воровского о последствиях такой политики. 17(30) декабря на совещание представителей общеармейского съезда по демобилизации армии приехали Ленин, Троцкий и Крыленко и заявили, что положение с заключением мира «почти безнадежно, так как немцы наотрез отказались признать принцип самоопределения народов; поэтому Совет народных комиссаров считает необходимым во что бы то ни стало восстановить боеспособность армии и получить возможность продолжать войну». С целью выяснения этой возможности делегатам совещания была роздана подготовленная Лениным анкета со следующими вопросами: «Возможно ли предполагать, что немцы, в случае разрыва нами немедленно мирных переговоров, при немедленном переходе в наступление их войск, способны нанести решающее поражение нам? Способны ли они взять Петроград? Можно ли опасаться, что известие о срыве мирных переговоров вызовет в армии массовое анархическое настроение и побег с фронта, или можно быть уверенным, что армия будет стойко держать фронт и после такого известия? Способна ли наша армия в боевом отношении противостоять немецкому наступлению, если оно начнется 1-го января? Если нет, то через какой срок могла бы наша армия оказать сопротивление немецкому наступлению? Могла бы наша армия в случае быстрого немецкого наступления отступать в порядке и сохраняя артиллерию и, если да, надолго ли можно было бы при таком условии задержать продвижение немцев в глубь России? Общий вывод: следует ли с точки зрения состояния армии постараться затянуть мирные переговоры или революционно резкий и немедленный срыв мирных переговоров из-за аннексионизма немцев предпочтителен как решительный твердый переход, подготавливающий почву для возможности революционной войны».
Хотя самих материалов опроса не сохранилось, об общей направленности ответов на поставленные в анкете вопросы можно судить по резолюции Совета народных комиссаров, принятой им 18(31) декабря 1917 г. по докладу Крыленко о положении на фронте и состоянии армии в связи с итогами анкетирования делегатов общеармейского съезда по демобилизации армии. В резолюции предлагались следующие меры: усиленная агитация против захватнической политики немцев, ассигнование добавочных средств на агитацию, перенесение мирных переговоров в Стокгольм, продолжать мирные переговоры и противодействовать их форсированию немцами, принять усиленные меры по укреплению боеспособности армии при сокращении ее состава, а также экстренные меры по обороне Петрограда, пропаганда и агитация за необходимость революционной войны. Что касается оценки итогов анкетирования Лениным, то, по всей видимости, они убедили его окончательно в том, что армия не в состоянии продолжать войну с Германией. Впрочем, для этого можно было и не проводить никакого анкетирования: на все эти вопросы давно ответили солдаты в окопах. Прибывший в Петроград с Северного фронта в конце декабря 1917 г. начальник штаба пехотного корпуса полковник Беловский свидетельствовал, что «никакой армии нет; товарищи спят, едят, играют в карты, ничьих приказов и распоряжений не исполняют; средства связи брошены, телеграфные и телефонные линии свалились, и даже полки не соединены со штабом дивизии; орудия брошены на позициях, заплыли грязью, занесены снегом, тут же валяются снаряды со снятыми колпачками (перелиты в ложки, подстаканники и т. п.). Немцам все это отлично известно, так как они под видом покупок забираются в наш тыл верст на 35–40 от фронта…»
В этих условиях, не имея реальной возможности выбирать, Совнарком телеграфировал 21 декабря 1917 г. (3 января 1918 г.) генералу Гофману, что считает необходимым вести переговоры о мире на нейтральной территории и предлагает их перенести в Стокгольм. Против этого предложения решительно выступил германский император и поручил Кюльману ответить советскому правительству в самой резкой форме, и в то время как немецкие представители уже не исключали, что переговоры будут разорваны, большевистское правительство приняло 4 января решение направить в Брест-Литовск для переговоров делегацию во главе с наркомом иностранных дел Троцким, высказав при этом мнение, что о переносе переговоров на нейтральную территорию стороны сумеют договориться в Брест-Литовске. Эту вынужденную уступку Вильгельм II расценил как желание большевиков спасти лицо... Сам Троцкий по этому поводу писал: «Ленин предложил мне, после первого перерыва в переговорах, отправиться в Брест-Литовск. Сама по себе перспектива переговоров с бароном Кюльманом и генералом Гофманом была мало привлекательна, но «чтобы затягивать переговоры, нужен затягиватель», как выразился Ленин».
Кюльман, напротив, был весьма удовлетворен, когда 7 января (н. ст.) в Брест-Литовск прибыла советская делегация во главе с наркомом иностранных дел: еще месяц назад он через германского посланника в Стокгольме Люциуса сообщил советской стороне, что в случае приезда на переговоры Троцкого или Ленина можно будет быстро заключить мир. Но радость статс-секретаря иностранных дел была преждевременной: Троцкий приехал заниматься пропагандой большевистской программы мира, и даже по дороге в Брест-Литовск члены советской делегации распространяли листовки против войны и капиталистов среди охранявших железнодорожный путь немецких солдат.
По приезде в Брест-Литовск Троцкий сразу же отменил совместные обеды, вряд ли уместные, как он считал, если значительная часть города была обнесена колючей проволокой с предупреждением: «Всякий русский, застигнутый здесь, будет убит на месте». Но «отменить» место переговоров главе советской делегации было не под силу. «Перенесение конференции в Стокгольм было бы для нас концом всего, потому что оно лишило бы нас возможности держать большевиков всего мира вдалеке от нее, — писал в своем дневнике министр иностранных дел Австро-Венгрии О. Чернин в день открытия переговоров 9 января 1918 г. — В таком случае стало бы неизбежно именно то, чему мы с самого начала и изо всех сил старались воспрепятствовать: поводья оказались бы вырванными из наших рук и верховодство делами перешло бы к этим элементам». Выступая 10 января на заседании мирной конференции, Троцкий произнес длинную, хорошо продуманную, рассчитанную на всю Европу речь, смысл которой однако состоял в том, что он уступил. Глава советской делегации заявил, что принимает германо-австро-венгерский ультиматум и остается в Брест-Литовске, потому что не хочет дать повода сказать, что вина за продолжение войны падает на Россию.
Это заявление одновременно означало и согласие советской делегации на переговоры о сепаратном мире с Германией, поскольку еще накануне глава немецкой делегации Кюльман, констатировав, что установленный десятидневный срок для присоединения держав Антанты к мирным переговорам уже прошел, предложил советской делегации подписать сепаратный мир. Троцкий согласился и на участие в переговорах делегации Украины, заявив, что «при полном соблюдении принципиального признания права каждой нации на самоопределение, вплоть до полного отделения», советская делегация «не видит никаких препятствий для участия украинской делегации в мирных переговорах». Троцкий также заявил о признании права на самоопределение Финляндии, Польши, Украины, Армении и прибалтийских народов, а также согласился на образование комиссии для рассмотрения территориальных и политических вопросов, иными словами — на обсуждение аннексий под видом самоопределения народов. Но когда 11 января началось конкретное обсуждение этих вопросов, то после пяти часов бесплодной дискуссии Кюльман понял, что Троцкий не собирается заключать мир, а стремится вынести из дискуссий материал для агитации, чтобы «прервать переговоры и обеспечить себе эффективный отход». В связи с этим О. Чернин записал 11 января в своем дневнике: «Сегодня утром Троцкий сделал тактическую ошибку. Он произнес целую речь в весьма повышенном тоне и временами доходил даже до резкостей, заявив, что мы играем в фальшивую игру, что стремимся к аннексиям, прикрывая их мантией права народов на самоопределение. Он говорил, что никогда не согласится на такие претензии и готов скорее уехать, чем продолжать в таком духе».
После того как на следующий день, 12 января Троцкий и Каменев вновь стали настаивать на выводе германских войск из оккупированных районов и отказались дать обязательство не вести революционной пропаганды против Германии, Кюльман телеграфировал конфиденциально канцлеру Гертлингу о том, что не верит более в «желание Троцкого вообще прийти к приемлемому миру». Кюльман не скрывал, что положение Германии «из-за этого становится все менее благоприятным, так как со стороны военных категорически отрицается принятие на себя обязательств по выводу войск даже после заключения всеобщего мира. Это конечно же дает Троцкому весьма сильное оружие».
Однако генералу Гофману надоело наблюдать за словесной битвой между Троцким и Кюльманом, и он решил положить ей конец. Как писал потом сам Гофман, «тон Троцкого с каждым днем становился все агрессивнее. Пришел день, когда я указал статс-секретарю иностранных дел Кюльману и графу Чернину, что так мы никогда не сможем достигнуть своей цели, что необходимо вернуть переговоры на практическую почву».
По предложению Гофмана немецкая сторона предложила советской делегации обсудить будущую границу новой России. По плану Гофмана от бывшей Российской империи отходили Польша, Литва, часть Латвии и острова Балтийского моря, принадлежавшие Эстонии — всего до 170 тыс. кв. км. При этом на этих территориях предусматривалось нахождение германских оккупационных войск, Троцкий назвал эти предложения скрытой формой аннексий и сразу же связался по прямому проводу с Лениным. Из состоявшегося 3(16) января 1918 г. разговора явствует, что глава советской делегации, предвидя такое развитие на переговорах, заранее направил в Петроград свой план действий, который в этом разговоре Ленин назвал «дискутабельным» и предлагал «отложить несколько его окончательное проведение, приняв последнее решение после специального заседания ЦИК…». Позднее к разговору с Троцким подключился приехавший Сталин, с которым Ленину непременно хотелось посоветоваться и после совместного обсуждения сложившейся на переговорах ситуации они обратились к Троцкому: «Просьба назначить перерыв и выехать в Питер».
Однако к этому времени не менее напряженная обстановка сложилась и в самом Петрограде, точнее говоря, внутри большевистской партии и ее руководства, многие представители которого выступали за революционную войну в поддержку мировой революции, против линии Ленина на подписание мирного договора с Германией. Чтобы убедить своих противников, Ленин выступил 8(21) января 1918 г. на совещании партийных работников с «тезисами по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира». 21 тезис, подготовленный вождем большевистской партии специально к этому совещанию, не смог убедить его участников в необходимости немедленно заключить сепаратный мир с Германией. «Мирные переговоры в Брест-Литовске, — подчеркивалось в одном из главных тезисов, — вполне выяснили в настоящий момент, к 7.1.1918, что у германского правительства… безусловно взяла верх военная партия, которая по сути дела уже поставила России ультиматум (со дня на день следует ожидать, необходимо ждать и его формального предъявления). Позиции большинства партийных работников не поколебали ни суть германского ультиматума — либо дальнейшая война, либо аннексионистский мир, — ни размеры контрибуции в 3 миллиарда рублей, и при голосовании за ленинское предложение заключить «сепаратный аннексионистский мир» высказались только 15 человек из 63 участников этого совещания, в то время как за революционную войну голосовали 32 человека. Точка зрения — войну объявить прекращенной, армию демобилизовать, но мира не подписывать — собрала 16 голосов. Из этого видно, что даже вместе Ленин и Троцкий не получили и половины голосов видных партийных работников.
«Сепаратный аннексионистский мир» не устраивал, разумеется, по другим причинам, и командный состав русской армии, немало сделавшей для того, чтобы Россия заключила мир на достойных условиях. Ознакомившись с территориальными притязаниями Германии, генерал А. Будберг записал в дневнике 8 января 1918 г.: «Предлагаемая немцами граница отбрасывает нас на сотни лет назад и ставит Россию в невероятно невыгодное стратегическое положение, так как все главные железнодорожные узлы остаются вне этой границы, и все что сделано по постройке стратегической сети наших пограничных районов, в корне уничтожается… Прямо одурь берет от того, какой ценой расплачиваются большевики за предоставление им возможности захватить власть над Россией; ведь даже проиграй мы прямо войну, условия не были бы хуже и позорнее».
Похоже, это не особенно смущало Ленина, который, оставаясь в меньшинстве даже в Центральном Комитете своей партии, продолжал настойчиво отстаивать идею «сепаратного аннексионистского мира» с Германией, ибо лучше чем кто-либо другой понимал, что с ним связана судьба не только мировой и русской революции, но и самих большевиков. Наиболее полно Ленин аргументировал свою позицию на заседании ЦК большевиков 11(24) января 1918 г., на котором обсуждался вопрос о заключении мира. В своем выступлении он обосновывал невозможность продолжения войны из-за полного расстройства армии. «Продолжая в таких условиях войну, — говорил он, — мы необыкновенно усилим германский империализм, мир придется все равно заключать, но тогда мир будет худший, так как его будем заключать не мы. Несомненно, мир, который мы вынуждены заключать сейчас, — мир похабный, но если начнется война, то наше правительство будет сметено и мир будет заключен другим правительством». Ленин затронул и такой деликатный вопрос, как отношение германских социал-демократов к позиции большевиков на переговорах в Брест-Литовске. «В наших руках есть циркулярное письмо германских социал-демократов, — заявил он, — имеются сведения об отношении к нам двух течений центра, из которых одно считает, что мы подкуплены и что сейчас в Бресте происходит комедия с заранее распределенными ролями. Эта часть нападает на нас за перемирие. Другая часть каутскианцев заявляет, что личная честность вождей большевиков вне всякого сомнения, но что поведение большевиков является психологической загадкой. Мнения левых социал-демократов мы не знаем». Такая нейтральная формулировка позиции германских левых неслучайна: еще в декабре 1917 г. они распространили заявление, в котором отмечали, что переговоры о мире окажут разрушительное воздействие на вероятную германскую революцию, и высказались за их отмену. Хотя К. Либкнехт и не считал возможным публично критиковать вождей русской революции, в своих заметках о Брестском мире, не предназначенных для печати, он писал, что «правительство Ленина — Троцкого 1917 года стоит перед тяжелой опасностью и искушением открыть немецким штыкам путь не только в Россию, не только против русской революции, но и против западной и южноевропейской демократии». Так или иначе выбор Ленина находился в рамках «дьявольской альтернативы», а примиряющая многих точка зрения Троцкого — прекратить войну, демобилизовать армию, а мир не подписывать — была для него не более чем «интернациональная политическая демонстрация». Эту позицию поддерживали и задиристые молодые оппоненты Ленина во главе с Бухариным, который на этом заседании ЦК говорил: «…Пусть немцы нас побьют, пусть продвинутся еще на сто верст, мы заинтересованы в том, как это отразится на международном движении…». Но все они не могли соперничать в политической игре с Лениным, который, уловив общее настроение членов ЦК, в последний момент выступил с предложением всячески затягивать подписание мира, которое было принято всеми против одного, в то время как призыв к революционной войне собрал всего два голоса. За известное предложение Троцкого высказались 9 членов ЦК и 7 против.
Состоявшееся на следующий день, 12(25) января 1918 г. объединенное заседание ЦК большевиков и левых эсеров большинством голосов постановило предложить на рассмотрение открывшегося Третьего Всероссийского съезда рабочих, солдатских и крестьянских депутатов формулу «Войны не вести, мира не подписывать». На самом съезде с докладом «О войне и мире» выступал Троцкий, являвшийся автором этой формулы. После дискуссии съезд одобрил политику Совнаркома, предоставив ему самые широкие полномочия в вопросе о мире.
С этими полномочиями Троцкий сразу же выехал в Брест-Литовск, по пути в который он снова увидел безлюдные окопы и заброшенные позиции русской армии. В течение длительного времени в советской историографии была общепринятой точка зрения, согласно которой возвратившийся в конце января 1918 г. на переговоры Троцкий имел директиву Ленина и советского правительства подписать мир с Германией в случае предъявления ультиматума. Однако в последнее время высказана точка зрения, согласно которой Ленин и Троцкий действительно договорились о том, что мир будет подписан, но не после предъявления ультиматума, а после начала наступления немецких войск. Сравнительный анализ позиции Ленина и Троцкого на протяжении всего периода переговоров о заключении Брест-Литовского мирного договора, как мне представляется, не дает оснований для подобного утверждения. Троцкий на самом деле был склонен считать, что даже в случае предъявления ультиматума немецкое командование не решится немедленно начать наступление. Расхождение взглядов по этому вопросу констатировал не только Ленин, но и сам Троцкий, отмечавший позднее: «Ильич отстранился и не защищал моей позиции, когда она прошла».