August 22nd, 2019

А. Р. Раупах о Ленине

Из книги Александра-Роберта-Карла-Рихарда Робертовича фон Раупаха "Лик умирающего".

В Зимнем дворце, где работала Чрезвычайная следственная комиссия, о моем существовании, конечно, скоро забыли, и когда через две недели я вошел в свой служебный кабинет, то, к великому изумлению, увидел сидевшего около моего письмен­ного стола В. Ленина. Его допрашивал судебный следователь Александров по делу о провокаторе Малиновском. Будучи одним из сотрудников Ленина, Малиновский в то же время состоял на тайной службе в политической полиции.
Хотя уголовное прошлое этого человека, присужденного за ряд краж к наказаниям, соединенным с лишением прав, исключало всякую возможность избрания его членом Государственной Думы, левым московским избирателям все же удалось вручить ему депутатский мандат. Тайное содействие чинов политической по­лиции, благодаря которому это стало возможным, так же как и уголовное прошлое Малиновского, ни Ленину, ни избирателям его, конечно, известно не было.
Осмотром Чрезвычайной следственной комиссией захвачен­ных в департаменте полиции документов установлено, что рево­люционные речи Малиновского составлялись ему директором департамента полиции Белецким, и он же определял те поли­тические моменты, когда они произносились. Создавая этими речами Малиновского очевидную для всех необходимость самой энергичной борьбы с политическим течением, представителем которого он являлся, Белецкий затем блестяще проявлял требуемую такой борьбой энергию, а прозорливость свою доказывал раскрытием заговоров и арестов лиц, предательски выданных ему тем же Малиновским.
В то же время находившийся в Швейцарии В. Ленин радо­вался смелости своего сотрудника, сумевшего пройти в Госу­дарственную Думу и с трибуны ее революционировавшего страну речами неслыханной дерзости.
К моему приходу допрос Ленина уже закончился, и я, к сожалению, не слышал его объяснений. Держал себя Ленин просто, без всякого позерства. Воспользовавшись временной отлучкой из комнаты следователя, я в шутливой форме попро­сил Ленина пристыдить солдат, торгующих казенными сапогами на улице у самого входа в комиссию. Он указал на стоявших во дворе дворца, вероятно у царской кухни, двух поваров и, пожав плечами, заметил: «Царские обеды бывали превосходны, но спросите Вы этих мастеров, можно ли их опрятно пригото­вить? В перчатках ведь рябчика не изжаришь».
С сидевшей в той же комнате своей женой Ленин меня не познакомил.



В. Владимиров о карательной экспедиции Римана. Часть VI

Из книги В. Владимирова «Карательная экспедиция отряда лейб-гвардии Семёновского полка в декабрьские дни на Московско-Казанской железной дороге».
 
Сын помощника мастера коломенского завода Стоп­чук, прогуливаясь со своей женой, был остановлен солдатами и подвергнут обыску. При нём и жене ничего не нашли и хотели уже отпустить, но в это время один из солдата спросил его фамилию.
Услыхав фамилию «Стопчук», его сейчас же аре­стовали и отправили в телеграфную комнату. Жену отпустили домой. Прощаясь с ней, Стопчук успокаивал её, говоря, что это недоразумение, что его сейчас офицер отпустить, так как ни в каких партиях, союзах и митингах он не участвовал. Но он больше не возвратился.
По показанию свидетелей, его расстреляли действи­тельно по недоразумению, по ошибке, что подтверди­лось на следующей день, когда к офицеру явился старик Стопчук и спросил его:
— За что убили моего сына?
— За то, что он участвовал в стачечном ко­митете, на митингах и собраниях и в союзах, — ответил офицер.
Старик на это возразил, что убитый сын его со­вершенно невиновен в этом, так как не только не принимал никакого участия, но даже избегал всяческие собрания и шёл против них. — «А вот у меня есть другой сын, который действительно бывал на сходках и митингах и даже ораторствовал! На это Риман ответил:
— «Печальное недоразумение. Тогда надо и того забрать и убить!» Но было уже поздно, так как тот скрылся; теперь его разыскивают.
[Читать далее]Про подобную ошибку — расстрела «по недоразумению» — свидетели говорят, называя студента Сапож­кова. Убили Александра Сапожкова, который был совершенно ни в чём не повинен. Местная полиция была о нём хорошего мнения, как о спокойном и неопасном человеке. Солдаты разыскивали Николая Сапожкова, его брата, который значился в списке охранного отделения. Но солдаты его не нашли и перед отъездом своим поручили розыски местной поли­цейской власти. До сих пор Николай Сапожков не разыскан, несмотря на обещанную награду в 200 рублей тому, кто укажет полиции, где он находится.
По счастливой случайности Николай Сапожков избег смерти, которая была от него на волосок. В то время, когда солдаты громко кричали одному обы­вателю на улице селения Боброва: «где Сапожков? Укажи, где Николай Сапожков, — а не то застрелю тебя!» — Сапожков в это время проходил мимо них, соблюдая удивительное хладнокровие и спокойствие.
Его не узнали местные полицейские власти, так как он был одет в длинную шубу и папаху.
Вей эти события шли одно за другим с порази­тельной быстротой. В течение каких-нибудь 2—3-х часов все обыски были окончены. В телеграфную комнату доставлены 24 человека. Все они не знали, за что их арестовали, и с совершенным равнодушием и спокойствием относились к своей участи. Они ожидали, что их вызовут к офицерам, и те выяснят причину ареста.
Мог ли предполагать заводский чертёжник Плотников, возвращавшийся домой, что его убьют за пререкания по поводу многих обысков на пути его следования. Ведь он не совершил ничего преступ­ного и если вызвал раздражение в солдате, отправившем его в телеграфную комнату, то только по­тому, что его самого солдаты раздражили бездельны­ми, грубыми и многочисленными обысками.
Так и все остальные, не чувствуя за собой в большинстве случаев никакой вины или тако­вую вину, которая произошла от доверия к освободительным реформам, возвещённым царским манифестом от 17 октября, все арестованные ни ми­нуты не предполагали, что они будут казнены без суда и следствия, без молитвы и причастия, не про­стившись с детьми и жёнами, не высказав им своей последней воли.
В 5 часов вечера, в начале шестого, полковник Риман, выстроив солдат в шеренгу по платформе вокзала, вызвал из телеграфной комнаты 12 человек и велел следовать им под конвоем на за­пасные пути к семафорной будке. Несчастные пред­полагали, что их ведут в вагон, чтобы отправить в Москву на дознание. Сторож N, отворив дверь на платформу, пропустил несчастных мимо себя, будучи уверен, что их отправляют в Москву. Они разго­варивали между собою, держа себя весьма беспечно.
Последовать за ними сторож не посмел, но приотворил дверь и слушал. Через несколько минут сторож услыхал два залпа и затем много частых выстрелов. Тогда он понял, что произошло.
Когда арестованные прошли саженей 70 от стан­ции вправо, по направленно к Рузаевке, туда, где на запасных путях стояли порожние вагоны, и порав­нялись с угольным складом, немного не доходя до семафорной будки, раздался по ним по команде полковника залп, затем другой, и когда все упали и корчились на снегу от ран, их добили отдельными выстрелами.
Когда всё смолкло, и тёмная, безмолвная ночь скрыла от человеческих глаз совершённое убийство, старик-священник, окончив вечернюю молитву, выходил из храма, стоявшего недалеко от места преступления, и, услышав выстрелы, перекрестился. Он не думал, что это убивали невинных людей. Он не предполагал, что завтра таким же путём убьют его родного сына на станции Ашитково. Но это всё случилось. У отца Виноградова на другой день в 10 час. утра убили сына, начальника станции Ашитково.
Убили его ещё проще: взяв его из квартиры, обыскав, ничего не найдя, предложили ему следо­вать за офицером и солдатами. Его повели к пустым вагонам, и когда он поравнялся с ними, ему приказали идти дальше по направлению к лесу. Сделав несколько десятков шагов, без команды, по мановению руки полковника солдаты дали залп, и не­счастный упал мёртвым.
О деятельности отряда в Ашиткове я расскажу отдельно, а теперь вернусь к тем 12 человекам, которые остались в телеграфной комнате.
Они не слыхали залпа, как предполагает сторож, но если и слышали, то не думали, какая ужасная участь их ждёт!.. Они не верили, что без суда можно убивать людей! Направляясь к тому же уголь­ному складу, наткнувшись в темноте на трупы убитых, они тогда только сообразили, что их ждёт...
Но было поздно; один за другим залпы не дали сказать ни слова, ни звука!!..
Ряд отдельных выстрелов, быстрых и частых, покончил навеки их мученья!..
Я видел это место, где были убиты эти 24 ни в чём не повинных человека. В стене угольных кир­пичей имеется много углублений от пуль. Всего больше этих углублений сделано на половине высоты человеческого роста. Надо думать, стреляли им в живот.
К 6 часам вечера закончились операции полков­ника Римана на вокзале. Никто, кроме активных деятелей его, не знал о случившемся. Все вдовы и сироты были твёрдо уверены до самого утра, что их мужья, отцы и братья арестованы, и что поэтому они и не могли вернуться к своим семьям на ночь…
Всю ночь семья Надежиных не ложилась спать, ожидая с часу на час, что вот-вот сейчас вер­нётся сам Надежин, и тогда они спокойно уснут. В воздухе чувствовалось что-то зловещее; мёртвая тишина на станции, холодное равнодушие часовых и гнетущая неизвестность невольно настраивали чело­века самым мрачным и подавляющим образом.
Утром, когда было ещё темно, Надежина послала вновь сына на разведки.
«Ничего не узнал» — был его ответ, несколько раз он ходил туда и всё безрезультатно. В это время прибежала маленькая девочка вдовы Шелухи­ной и говорит:
- У нас папы нет со вчерашнего вечера!..
- У нас тоже нет, — ответила Надежина.
Через несколько минут вбегает сын-гимназист и с возгласом:
- «Убили, всех убили!!!» — падает на скамью в передней.
Слово «убили», как искра, разнеслось по всей ме­стности, от одного к другому, из жилища в жи­лище.
Одни от ужаса не могли понять, где, кого, за что убили. Другие, наоборот, содрогнулись от простоты и ясности представления, что так должно случиться: «они» для того и прибыли сюда, чтобы пролить кровь... убить!
Многие вдовы пошли на станцию искать свои трупы, но и тут они ошиблись; в ответь получили, что все закопаны в яме. Другие вдовы так и не ходили никуда. В немом исступлении оставались они дома под гнетущей тяжестью рокового вопроса: «за что?».
Одна молодая барышня Абрамова, разыскивая своего брата, рано утром отправилась по запасным путям на станцию и, встретив ремонтного рабочего, спро­сила, не знает ли он, где её брат?
— А вот сейчас его повезли на подводе вместе с остальными убитыми в яму закапывать! — ответил рабочий.
Она опрометью побежала по указанному направлению.
На краю голутвинского кладбища на чистом снегу ясно обрисовывалась яма, большая, глубокая. В длину две с половиной сажени, в ширину сажень.
Около ямы оставались два воза с трупами, на каждом по 13 человек. Около воза хлопотали ре­монтные рабочие. Присутствовали здесь солдаты, мест­ные жандармы и полицейская власть.
Двое рабочих брали трупы за ноги и за голову, подносили к яме и передавали двум другим рабочим, находившимся на дне ямы. Tе укладывали их рядом, головой к церкви. В каждом ряду улеглось по 10 человек.
Лица их были искажены. Большие муки терпели они, прежде чем смерть пресекла их жизнь.
Некоторые лица были окровавлены, особенно у пом. прис. пов. Тарарыкина.
Трупы в большинстве случаев были прямы, за исключением трёх, согнутых так сильно, что их пришлось положить сверху. В числе этих трёх оказался старик рабочий Зайцев.
Их хоронили в шубах, сверху побросали на них галоши и шапки. Только один труп был раздет, в одной рубашке, которая была вся в крови.

Священник пришёл служить панихиду, когда мо­гила была уже зарыта.
Вещи, деньги, находившиеся при убитых, никому не были возвращены.
У многих из них, по показаниям свидетелей, были деньги, золотые часы, цепочки. У поверенного Тарарыкина было 300 рублей денег, у Дорфа 27 руб. У нач. станции Надежина были казённые деньги.
В то время, когда повезли трупы на кладбище, отряд солдат под командой Римана двинулся с пушками и пулемётами на завод Струве. Пушки были угрожающе поставлены против конторы завода…
Риман предупредил администрацию завода, что если будет сделан хоть один выстрел рабочими, то он разгромить его пушками и сровняет с землёю.
Всё обошлось мирно, никаких выстрелов не бы­ло, и солдаты, постояв до вечера у завода, обыскав лишь пальто рабочих на вешалках, возвратились назад на станцию Голутвино.
Затем стали собираться в дорогу и во вторник, т. е. на третий день, уехали назад в Москву. Перед отъездом служили молебен. Послали за священником Виноградовым, у которого солдаты того же отряда убили сына; он отказался и не пошёл.
Не молебен надо было служить, а панихиду до убиенным!..
Вместо него молебен служил отец Никифор, провозгласил многолетие Семёновскому полку и в слове пастыря, обращённом к молящимся, воздал хвалу отряду полка, уничтожившему крамолу и водворившему мир и спокойствие.
Они уехали, оставив небольшую часть солдата ещё дня на три.
Уезжая, поручили местной полиции искать крамольников, значащихся в их списках, и убивать их. В числе таких крамольников они указали на студента Николая Сапожкова, Бронислава Старкевича, рабочего Криворотова и др.
Криворотов имел неосторожность после отъезда солдат возвратиться к себе в семью. Нагрянула полиция, сделала обыск и увела Криворотова; он был убит и похоронен в отдельной небольшой могиле рядом с братской, где похоронены 26 человек.
Где убили Криворотова, кто убил и каким образом, никто не знает.

После всего происшедшего местное население чувствует себя крайне подавленным. Среди рабочих одно время была паника, и когда однажды утром кажется на третий день пребывания отряда, солдаты произвели обыск и отняли паспорта у троих рабочих, они побежали скорей в мужской Коломенский монастырь к монаху отцу Иоанникию исполнить свой последний христианский долг — исповедаться и причаститься.
Отец Иоанникий исповедал их, но когда они подошли к причастию, и отец Фёдор узнал при­чину, побудившую их обратиться к молитве и при­частию, то он испугался возможности понести за это ответственность, начал кричать на них при всём народе, отказал им от причастия, говоря: — «Сегодня вы может быть будете расстреляны, а я буду давать вам причастье. Завтра, если вас не расстреляют, приходите». Так они и ушли из церкви, не причастившись.
Эта картина с натуры, обрисовывающая местное духовенство и его понимание пастырского долга, за­писана со слов того рабочего, который получил отказ от причастия.
Она хорошо рисует также ту панику, тот ужас, который переживало все население, когда достаточно было явиться солдату в квартиру, чтобы хозяин её почувствовал себя приговорённым к смерти.

Мне удалось получить свидетельские показания матери Криворотова и жены его, которые присутствовали при разговоре во время ареста, после которого через четверть часа он был расстрелян по указа­нно семафорщиков, слышавших выстрелы; место расстрела находилось в 20-ти шагах от семафорной будки.
Около 11 часов вечера, 20 декабря, когда в доме Криворотова все спали, раздался сильный стук в дверь. Старуха-мать подошла к двери и спросила:
— «Кто там»?
Не получая ответа, она решила не отпирать двери, но сын её запротестовал и сказал ей, чтобы отперла. Тогда вошли трое мужчин, хорошо знакомых обитателям этого дома: старший горо­довой Семён Иванов, сильно выпивший, младший городовой Василий Коньков и железнодорожный жандарм. Последний не хотел входить без огня и требовал, чтоб осветили квартиру. Более храб­рый Иванов подбодрил своего приятеля, уверив что кроме семьи Криворотовых здесь никого нет.
Надо думать, что, идя на это преступное дело, совесть их пугалась кровавым призраком готовя­щегося злодеяния, и им приходилось подбадривать друг друга.
Василий Криворотов лежал в постели, когда они вошли к нему в комнату при свете зажжённой лампы. Он очень удивился, увидав их: поздоро­вался с ними за руку, так как хорошо быль знаком с ними, и спросил:
- Иванов! по какому делу ты пришёл ко мне?
- Вставай, Василий, одевайся! Пойдём с нами на станцию, дело есть! — равнодушно ответил Иванов.
Но от этих простых слов Криворотов пришёл в ужас и перед своими очами увидал смерть. Холодные равнодушные слова «пойдём на станцию» носили отпечаток смерти, могильное дыхание которой чувствовалось вокруг, чувствовалось на этих равнодушных лицах, пришедших сюда с маской дружелюбия и приятельства.
— За какими делами мне нужно на станцию идти? — с дрожью в голосе и с ужасом спросил Криворотов.
— Ах! Вася, нужно идти к допросу, там ждут тебя! — сказал Иванов.
— Неправду говоришь, Иванов! Зачем обманы­ваешь меня — воскликнул Криворотов; — я ведь не маленький; после того, что совершилось здесь, и когда я знаю, что Семёновского отряда в Голутвине боль­ше нет, то допроса тоже не может быть на станции; если же ты зовёшь меня туда, значить с целью убить! Скажи правду, Иванов! не томи меня! Я догадываюсь, что хочешь убить!.. Если бы звали меня в часть, тогда дело другое!..
— Какой ты, Вася, дурак! Не слыхал, что ли, на молебне говорил полковник, что больше никого убивать не станут. Ну чего тогда бояться? Какой тут расстрел? Одевайся-ка скорее и идём!
— Нет! Я не пойду! — категорически запротестовал Криворотов.
Не успел он кончить фразы, как к нему с злобным лицом подскочил жандарм, приставил револьвер к груди и сказал:
— Так ты не пойдёшь?.. Не будешь одеваться!? Бедная старушка-мать так напугалась, что сама начала уговаривать своего Васю идти скорее на станцию, не сердить жандарма, так как там ему ни­чего худого не сделают; а если будет сердить, то ему же хуже будет.
О sancta simplicitas! Она сама торопила своего лю­бимца под расстрел. Желая смягчить гнев жан­дарма, она — мать его — уговаривала не прекословить ему и идти на смерть скорее, без борьбы, без сопротивления!..
Он начал медленно одеваться, а Иванов ему любезно помогал. Когда же он прощался со стару­хой и с женой, Иванов предупредительно заметил ему:
- Чего так трогательно прощаешься? чай, не на смерть идёшь!..
Сколько в этой хитрости скрыто лукавства и в то же время жестокости! Знать, что человек через 10 минут будет им убит, благодушно беседо­вать с ним и не дать ему приготовиться к смерти, проститься с близкими...
Когда его повели из дома, жена не вытерпела, выбежала за ним и закричала, захлёбываясь в рыданиях; также и старуха-мать бросилась во двор. Вася остановился и крикнул им:
- Саша! Маманя! не плачьте! если что случится, знайте — я безвинный иду!
Больше его не видали.
Даже и трупа не видали.
Его привели на станцию, поставили на то место, где два дня тому назад было убито Риманом 26 человек, около угольной стенки брикетов, недалеко от семафорной будки.
Дали в него несколько выстрелов и убили…
Интересна ещё следующая подробность: когда жена обратилась в полицию за свидетельством о смерти мужа, то ей не хотели его давать с таким указанием, что он убит на 21-е декабря, т. е. когда семёновцев уже не было на станции, а хотели на­писать свидетельство, что Криворотов убит 19 де­кабря, при семёновцах. Эта подробность имеете гро­мадное значение. Местная полицейская власть, совершив кровавое преступление, боялась нести за него ответственность и хотела свалить всё на офицеров карательного отряда; поэтому в официальном сви­детельстве предпочитала сделать подлог в числах...





Геннадий Соболев о "германских деньгах". Часть IX: Документы Сиссона (начало)

Из книги Геннадия Соболева "Тайна «немецкого золота»".

Как отмечает профессор Э. Саттон, «в 1918 г. правительство США захотело повлиять на мнение американцев после непопулярной войны с Германией, и документы Сиссона, драматически доказывая исключительную связь Германии с большевиками, обеспечивали дымовую завесу…» Еще более важным фактором, побудившим американское правительство пойти на эту акцию, была необходимость определиться в своем отношении к произошедшей в России Октябрьской революции. Образование Советской республики, пишет американский историк С. Ленз, «было не просто еще одной проблемой для государственных деятелей западного мира, а проблемой совершенно иного порядка. В прежнем мире не нужно было опасаться разлагавшихся феодальных и племенных обществ. Конкуренцию великой нации могло составить лишь капиталистическое государство, стремившееся расширить сферу своего влияния. Война была единственной угрозой балансу сил великих держав. Но утверждение большевизма в России намного усилило и сделало более реальной другую опасность — опасность революции. Теперь западные лидеры вынуждены были защищать свою безопасность с двух флангов, а не с одного, как это было прежде. Это была отнюдь не радужная перспектива». Объяснение новой революции в России «торжеством германских интриг» хотя бы на время снимало «головную боль», отсюда такая заинтересованность американских правящих кругов к появлению компромата на большевиков. Тем более, что американский посол Д. Фрэнсис еще 10 декабря 1917 г. сообщал из Петрограда в Госдепартамент: «Только что узнал из заслуживающего доверия источника, что правительство в Смольном находится под абсолютным контролем германского генерального штаба». Американский историк К. Лэш пишет по этому поводу: «Нужда поверить в это предположение объясняет сильный интерес в США к так называемым документам Сиссона, которые имели целью доказать, что большевики были тайными агентами Германии. Ни одна другая союзная держава не придавала этим документам такого внимания, какое они привлекли в США. Только в США они были одобрены и опубликованы правительством, самим президентом, заявлявшим об их полной аутентичности, хотя на самом деле они свидетельствовали об обратном. Только в США их аутентичность была удостоверена известными историками и большинством прессы».
[Читать далее]
Но мы несколько забежали вперед, не представив Эдгара Сиссона и не рассказав о том, как ему удалось заполучить «документы», которые, как потом выяснится, лишь усилят «головную боль» американского правительства. Э. Сиссон приехал в Петроград в ноябре 1917 г. как представитель пропагандистского ведомства США — Комитета общественной информации. По характеру своей профессиональной деятельности и предназначению, это был «энергичный и самоуверенный журнальный редактор и издатель, не привыкший считаться ни с какими официальными и административными авторитетами, к тому же усвоивший со слов самого президента Вильсона, что его миссия в России чуть ли на самая важная…» Однако для полного успеха своей миссии Сиссону не хватало самого малого — знания русского языка. Впрочем, его это не смущало, и он развил бурную деятельность по пропаганде «миротворческой политики» президента Вильсона и борьбе с германским влиянием в Советской России. Последнее обстоятельство не могло не привести в конце концов к встрече Сиссона с еще одним ярым борцом против «германских козней» — российским журналистом Е. П. Семеновым (Коганом), который, по его собственному признанию, был как раз тем человеком, сумевшим своим авторитетом заведующего редакцией «Демократического издательства» межсоюзнической комиссии пропаганды убедить редактора-издателя газеты «Живое слово» А. М. Уманского опубликовать 5 июля 1917 г, переданные для печати «документы» о «предателях-большевиках». Неудивительно поэтому, что именно Семенов получил 13 ноября 1917 г. следующее послание: «Многоуважаемый Евгений Петрович! Сохраните это письмо как документ. Мне предложили из официальных нейтральных источников из заграницы подробные сведения о секретной германской разведывательной работе в России, в нейтральных и союзных странах, с помощью фирм, а также список немецких шпионов в России. За все это количество информации запрашивают 50 000 руб. Я не имею таких денег и я хочу предложить ознакомить с этим материалом союзных послов. Таким образом, я получу копию этих сведений и буду в состоянии помочь России в тот момент, когда немцы постараются надеть на нас экономические цепи и заставить нас забыть прекрасные дни первой революции и признать опять Романовых или других царей. Ваш А. Оссендовский».
С этого письма началось сотрудничество Фердинанда Оссендовского, который часто подписывался своим вторым именем — Антоний, и Евгения Петровича Семенова (Когана), двух близких по духу и целям борьбы (оба противники только что пришедших к власти большевиков), сотрудничество, которое в скором времени дает плодотворные результаты, в том числе и деньги. Правда, поначалу, когда Семенов связался с посольствами и предложил купить «списки немецких шпионов в России», он получил отказ. Тогда они решили действовать иначе, а именно — попробовать опубликовать имевшиеся у них «документы» в печати и таким образом привлечь к ним заинтересованных лиц. В Петрограде сделать это было практически невозможно из-за жесткого контроля большевиков над столичной печатью, и Семенов двинулся на юг, где формировалось белое движение. В декабре 1917 г. в издававшейся кадетами газете «Приазовский край» были опубликованы сенсационные документы о связях большевиков с Германией. Позднее П. Н. Милюков авторитетно свидетельствовал, что появившиеся в газете «Приазовский край» документы являлись продолжением тех, которые были напечатаны в дни июльского выступления большевиков, и окончательно разоблачают источники, из которых субсидировалось предприятие Ленина. «Ссылки под документами, — писал он, — не оставляли никакого сомнения в происхождении этих документов. Это были данные, приобретенные агентами союзной разведки. Документы носили и все внутренние признаки достоверности». Увы, в данном случае в П. Н. Милюкове говорил отнюдь не историк-источниковед, а политик, глубоко убежденный в том, что большевики были платными германскими агентами. Однако в своем убеждении Милюков был не одинок. Другой историк Ю. В. Готье (будущий советский академик), записал в своем дневнике 22 января 1918 г.: «В газете «Фонарь» напечатаны опубликованные ранее в «Приазовском крае» документы относительно немецких денег, которые получали Ленин, Троцкий и К° на свои «предприятия» от Германии. Конечно, все это было известно и раньше, но документ имеет всегда особенную силу и вес».
Собственно говоря, на подобное восприятие и была рассчитана акция по «отчуждению» документов от их владельцев. Многократно перепечатанные в газетах, в том числе иностранных, и размноженные на пишущих машинках документы теперь действительно заинтересовали и заинтриговали тех, кому они адресовались в первую очередь, — представителей союзных посольств и представительств. Очень скоро они оказались и в американском посольстве. Правда, принес их сначала уполномоченный американской миссии Красного Креста Р. Робинс, который симпатизировал большевикам и даже встречался в январе 1918 г. с Лениным. «2 февраля Робинс принес мне английскую версию пачки документов, которая, если она была истинной, показывала, что Ленин, Троцкий, Зиновьев, Фюрстенберг-Ганецкий и некоторые большевистские лидеры были аккредитованными и оплачиваемыми агентами Германии в момент их возвращения в Россию, а также способы их финансирования, — вспоминал Э. Сиссон. — Документы не показывали германские связи после революции, не имели более поздних, чем октябрь 1917 г. дат. Являясь не более, чем ключом сами по себе, став в ближайшее время составной частью общего политического фона, документы оказали важное моральное воздействие на нас обоих, изучавших их». В результате этого изучения их пути разошлись: Робинс, сразу же засомневавшийся в подлинности этих документов, отказался содействовать в их приобретении и пропаганде, и Сиссон стал действовать самостоятельно.
...
Сиссон вместе с американским послом Фрэнсисом действительно были в восторге от попавших к ним материалов и постарались сразу же придать им сенсационный характер. 9 февраля 1918 г. Фрэнсис направил в Государственный департамент специальное донесение, составленное им и Сиссоном по «документам», в подлинности которых, как уверял Фрэнсис, у них не было никаких сомнений и поисками оригиналов которых, по его словам, они были заняты. Буквально через несколько дней эти «поиски» увенчались успехом, который стоил, впрочем, 25 тыс. долларов, о чем забыл упомянуть в своих воспоминаниях Семенов. Как пишет К. Лэш, «Сиссон уплатил 25 тыс. долларов за эти секреты под впечатлением того, что он делает самую большую сенсацию в анналах современного журнализма». Английский дипломат Б. Локкарт, считавший Сиссона просто агентом американской разведки, писал, что «самым выдающимся подвигов этого господина явилась, впрочем, покупка пакета так называемых документов, которыми не соблазнилась даже наша разведка, до того они были грубо подделаны».
В самом деле еще до того, как Сиссон приобрел у Семенова столь желанные для него документы, их подлинность была поставлена под сомнение в целом ряде либеральных периодических изданий в Великобритании, США и Франции. Прямо-таки разоблачительную статью опубликовал британский корреспондент «Русского слова» С. Поляков-Литовцев в «New Europe». Эта статья была перепечатана во многих газетах и журналах, в том числе и в США. Тем не менее это не остановило американское правительство, ибо доставленные Сиссоном в Вашингтон документы показались эффективным средством борьбы с большевизмом и собственным пацифистским движением. В октябре 1918 г. они были опубликованы по личному распоряжению президента Вильсона, издание и рекламу сенсационных материалов под названием «Германо-большевистский заговор» осуществлял Комитет общественной информации под руководством Дж. Крила.
Однако расчеты, связанные с публикацией документов Сиссона, не оправдались, хотя буржуазная пресса и подняла большой шум, смакуя на своих страницах скандальные документы. Зато либеральная печать дружно ополчилась на инициаторов этой пропагандистской акции, указывая одновременно на противоречия и ошибки самой публикации, «New York Evening Post» выступила с рядом статей, в которых показывалась несостоятельность предпринятого издания. Опубликованные в этой газете документы Сиссона были снабжены пространным комментарием, в котором обращалось внимание на «замечательный дар предвидения» Германского генерального штаба, предугадавшего с необычайной точностью Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. В комментарии указывалось на необъяснимый факт датировки документов Германского генерального штаба, адресованных его представителям в Швейцарии и Швеции, по старому стилю, принятому в России, в связи с чем высказывалось более чем правдоподобное предположение о том, что эти документы были кем-то с умыслом составлены в России. Газета также напоминала своим читателям, что некоторые из наиболее важных документов и обвинений, выдвинутых мистером Сиссоном, были опубликованы в Париже несколько месяцев назад и их подложность была доказана. Настаивая на этом тезисе журнал «Liberator» в своем декабрьском номере за 1918 г. писал, что американское правительство, признав их за подлинные, конечно, не знает, что они фальшивые, но им выгодно представлять дело в таком свете. Это было уже выражением прямого недоверия к правительственной акции и потому ее инициаторам пришлось принимать срочные меры. И хотя Дж. Крил обвинил «New York Evening Post» и другие периодические издания в том, что своими сомнениями в подлинности «документов Сиссона» они оказывают поддержку и помощь врагам Соединенных Штатов, он был вынужден тогда же согласиться на экспертизу документов «беспристрастными учеными». Крил обратился к Национальному Совету исторических исследований с просьбой назначить экспертов для изучения документов. Когда стало известно, что одним из трех «беспристрастных» исследователей был избран профессор Чикагского университета С. Харпер (двумя другими были ведущий американский славист А. Кулидж и директор исторических исследований Института Карнэджи Дж. Джеймсон), то появились сильные сомнения в возможности объективного изучения документов, ибо стало ясно, что, несмотря на безукоризненную научную репутацию и высокую квалификацию двух других членов Комиссии, решающее слово будет принадлежать С. Харперу, главному консультанту американского правительства по «русскому вопросу» и ярому стороннику антисоветской интервенции. Комментируя выбор кандидатуры Харпера, журнал «Nation» писал 23 ноября 1918 г.: «Профессор Харпер действительно является профессором русского языка в Чикагском университете и он, вероятно, в состоянии прочитать документы Сиссона в оригинале и проверить точность их перевода на английский. Однако более неподходящей личности во всех других отношениях едва ли можно было найти в академических кругах. Профессор Харпер — открытый противник большевистского правительства».
Высказанные опасения полностью подтвердились. После недельного ознакомления с документами Харпер и Джеймсон (Кулидж в этом участия не принимал) сделали заявление о том, что большинство из них определенно подлинные и что в остальных не содержится ничего такого, «что несомненно исключало бы мнение об их подлинности». Представляется, что даже при беглом изучении этих материалов Харпер и Джеймсон не могли не усомниться в их подлинности. Как потом установил американский исследователь К. Лэш при изучении совокупности материалов, относящихся к пресловутым «сиссоновским документам», в том числе и личного архива Харпера, американские эксперты при первом же знакомстве с этими материалами пришли к выводу о том, что они не подтверждают строящихся на них обвинений большевиков в тайных связях с Германским генеральным штабом. Но это явно не устраивало американское правительство, которое, полагая, что подобное мнение специалистов не будет содействовать «эмоциональному подъему, необходимому для мобилизации наших сил в ведущейся борьбе», настояло на прямо противоположном заключении. Сам Харпер впоследствии оправдывал свою неблаговидную позицию тем, что в действительности Ленин «был в десять раз опаснее, чем если бы его представили германским агентом»(!?) Более определенно он высказался в той части своих воспоминаний, которая была опушена при их публикации. «Мой опыт с документами Сиссона, — писал Харпер, — ясно показал то давление, которому подвергаются профессора во время войны… для профессора невозможно было не внести свой вклад в развитие военного духа, даже если это было сопряжено с необходимостью заявлений определенно пристрастного характерам».
Подписанное Харпером и Джеймсоном заключение об аутентичности «документов Сиссона» было передано по радио и распространено Комитетом общественной информации в американской печати. Срочно было предпринято новое издание скомпрометированных документов, в подлинности которых читателя теперь уверяло помещенное здесь же авторитетное заключение американских историков. Но убедить общественное мнение США правительству так и не удалось. Либеральная пресса по-прежнему выражала сомнение в подлинности документов Сиссона, осуждала подписавших заключение Харпера и Джеймсона за сделку со своей совестью и дискредитацию профессиональной чести американских историков. Пропагандистское назначение опубликованных материалов о германо-большевистском заговоре аргументированно раскрыл Джон Рид, находившийся в 1917 г. в революционной России.
...опубликованная на Западе и у нас критическая литература, посвященная «документам Сиссона», не дает серьезных оснований для доверчивого к ним отношения. Интересно, что в 1919 г. эти документы были подвергнуты критике в Германии, где вышла специальная брошюра с предисловием одного из лидеров социал-демократической партии Ф. Шейдемана, входившего тогда в состав германского правительства. Уже тогда в ней было доказано, что немецких военных учреждений, от имени которых якобы исходили опубликованные документы, не существовало в природе, их бланки и печати являются фальшивыми, а фамилии офицеров, подписи которых стоят под этими документами, не значатся в немецких списках.
Таким образом инициаторам публикации «документов Сиссона» пришлось с самого начала обороняться от назойливых критиков как в самих США, так и за их пределами, и потому они тщательно оберегали их «оригиналы», которые хранились в сейфе у президента Вильсона.