August 23rd, 2019

А. Р. Раупах о деле военного министра Сухомлинова

Из книги Александра-Роберта-Карла-Рихарда Робертовича фон Раупаха "Лик умирающего"

Сухомлинов обвинен в том, что не наблюдал лично и не руководил деятельностью артиллерийского управления, а также не принял мер к увеличению низкой производительности нашей частной промышленности, последствием чего явился недостаток огнестрельных припасов, повлекший за собой понижение боевой способности армии.
Наше снабжение боевыми припасами было не на высоте требований, которые предъявила всемирная война, но в этом отношении русская армия оказалась в том же положении, как и другие. Никто не рассчитывал на возможность длительной войны, и ни одна армия не была в силах покрыть неисчислимые ее потребности. Русская армия была обеспечена снарядами всего на 6 месяцев и оказалась в худшем положении, чем армии иностранцев, не вследствие нерадивости одного лица, а потому прежде всего, что обрабатывающая промышленность наша была настолько слаба, что даже при полной ее мобилизации она не могла дать и четверти того количества снарядов, которое требовала Ставка (полтора миллиона в месяц). К этому присо­единились еще недостаток квалифицированных рабочих, малая провозоспособность железных дорог, плохая организация в рас­пределении и доставке боевых припасов и поражение в самом начале войны двух армий, стоившее нам тысяч орудий и сотни тысяч снарядов и ружей.
[Читать далее]К своей огромной обрабатывающей промышленности Герма­ния очень скоро присоединила не только заводы Бельгии, но и всего нашего Привислянского края. Только благодаря этому немцы оказались способными выработать то баснословное количество снарядов, которое требовала от них война. Но если немцы сами признали, что после 43 лет подготовки война все же застала их недостаточно готовыми, то как могло единичное лицо, стоявшее у русской военной власти лишь четыре с половиной года, быть единственным виновником того, что являлось последствием об­щего состояния страны, ее экономической отсталости и недавно пережитого разгрома Японией ее вооруженных сил? Такой знаток по вопросам снабжения, как генерал Лукомский, пишет в своих воспоминаниях, что министром Сухомлиновым в тече­ние четырех с половиной лет, однако, сделано было столько, сколько не было сделано за все предыдущие 25 лет. Большего и не могло быть сделано, потому что большие суммы не могли быть отпускаемы русской казной.
Легко было предвидеть, что Сухомлинов без труда расшифрует на суде такие общие места, как: «допустил», «оставил без вни­мания», «не принял мер» и т. п. И покажет ту действительность, которая за ними скрывалась. Да и, кроме того, кто поверил бы, что весь беспримерный позор наших поражений создал человек, вся вина которого заключалась лишь в том, что он «оставил без личного руководства» и «не принял мер». Для использо­вания Сухомлинова в качестве громоотвода общественного негодования этого было недостаточно, необходимо было сделать преступной самую его личность, найти такую его вину, которая вызывала бы всеобщее презрение и ненависть к нему.
Это было достигнуто клеветой и обвинением в предательстве Родины.
С целью успешного выполнения первой из этих задач из следственной комиссии была выделена особая подкомиссия сенатора Постникова, собиравшая всю ту грязь и инсинуации, которые охотно приносила ей улица.
В эту подкомиссию стекались и «пикантные» подробности бракоразводного процесса жены Сухомлинова, и басня о его миллионах, и донос известного всему Петербургу авантюриста князя Андроникова о севрской люстре, будто бы проданной военным министром французскому заводу Шнейдер-Крезо за баснословные деньги, и обвинения жены Сухомлинова в покупке огромной стоимости меха, хотя в действительности была куплена муфта в несколько десятков рублей.
Среди собранных сенатором Постниковым материалов име­лись сведения о безумных, не по средствам, тратах, показания об огромной сумме, переданной военному министру при посред­стве его жены, обратившей его в главного агента немцев, и еще целые залежи других нелепостей самого бульварного происхож­дения. Что все это собиралось единственно в целях демагогии, видно из приговора суда, в котором нет ни одного пункта, соз­данного из материалов подкомиссии сенатора Постникова. Из множества лиц, доставлявших ей свои сенсационные инсинуа­ции, на заседание суда явился только один — авантюрист Андро­ников. Но и этот пришел не добровольно, а был приведен под конвоем. Смущенным голосом он заявил, что никакими конкрет­ными данными, подтверждающими его донос, он не обладает.
Жену Сухомлинова оправдали, но удельный вес тех сведений, которые подкомиссия собирала, ее и не интересовал. Ее задача заключалась в том, чтобы обработать соответствующим образом общественное мнение, и она правильно учла, что самым лучшим средством для этой цели является клевета. Против формулиро­ванного обвинения можно возражать, приводить доказательства, апеллировать к здравому смыслу; парализовать клевету, да еще такую, которая исходит из следственной комиссии, распростра­няется печатью, поддерживается парламентом и передается из уст в уста, — совершенно невозможно. Давно и справедливо гово­рится: «calomniez, calomniez, il en restera toujours quelque chose».
В искусственно заряженной клеветой общественной атмо­сфере успех обвинений в предательстве был заранее обеспечен. Доказательства и улики стали излишни. В них никто не нуж­дался и ими никто не интересовался.



В. Владимиров о карательной экспедиции Римана. Часть VI

Из книги В. Владимирова «Карательная экспедиция отряда лейб-гвардии Семёновского полка в декабрьские дни на Московско-Казанской железной дороге».

Закончив все свои дела в Голутвине, полковник Риман спешно выехал в Ашитково, чтобы казнить там заранее намеченных трёх лиц: на­чальника станции Серея Виноградова, помощн. Бунина и почтового чиновника Алексея Фаддеева. Приехал он на станцию Ашитково в 8 час. утра, 19 декабря, без испрашивания пути и без уведомления станции о приходе поезда. Виноградов в это время спал, но, услыхав на станции шум, проснулся и попросил жену посмотреть в окно, что такое значит. Сам он был болен и остался в постели. Жена ска­зала, что пришёл из Рязани санитарный поезд с солдатами. В это время постучали в дверь его квар­тиры, и он велел прислуге отпереть. Вошли солдаты и ворвались к нему в спальню, застав его и жену в одном белье. Пришлось обоим одеваться в присутствии солдат. Так как Виноградов был болен, плохо себя чувствовал и одевался крайне мед­ленно, то через несколько минут вбежал офицер и крикнул:
— «Скорее одевайтесь, идите вниз»!
От крика проснулась маленькая, 3-х лет, дочка и заплакала.
— «Есть у вас оружие?» — спросил офицер. Виноградов отдал ему свой револьвер.
Одевшись, Виноградов спросил у жены лекарства, а у сестры табаку. Бедняга! Он не догадывался, что его ведут расстреливать, и что больше ему не нужно будет лечиться и не потребуется больше лекарств, не придётся также выкурить папироски.
[Читать далее]
Жена очень взволновалась этими сборами; когда он прощался с дочкой и женой, то сказал им, чтоб они не скучали — скоро вернётся, что должно быть повезут его в Москву на допрос, и просил их спокойно ждать возвращения и на прощанье поцеловал их. Больше ни жена, ни дочь не увидели его.
Жена накинула на себя шубу и хотела последовать за мужем, посмотреть, куда поведут его, но солдат, оставшийся в квартире у дверей, грубо оттолкнул её:
— «Куда лезешь, твоего мужа расстреливать повели; всё равно не спасёшь его! Прислушайся-ка лучше, выстрелы сейчас будут!»
Что она должна была почувствовать от этих слов, безжалостных, холодных, мучительных. Она заметалась по комнате, как безумная, останавливалась при­слушаться, молила солдата быть милосердным к ней, дать ей возможность выйти из квартиры, потом ми­нутами не верила его словам, глубоко уверенная, что так не убивают людей, — сначала судят, выслушивают преступника, потом дают приговорённому к казни приготовиться к последним минутам жизни, углубиться в свою душу, совесть, исповедаться перед духовником, сказать последнее слово «прости!» своей жене, дочери. Нет, она не верила минутами, что его расстреливают, казнят за что-то; решила, что солдат сказал нарочно, чтобы поиздеваться над горем несчастной женщины.
Через несколько времени солдат обратился к ней: «Ну, теперь иди, готово!». Она обезумела от радости, что сейчас увидит мужа, что страх, пере­житый ею, был напрасный, выдуманный... Выстрелов она не слыхала или не поняла, что был ружей­ный залп.
Она бросилась на колени перед солдатом.
В полной уверенности, что своим участием она поможет выяснить истинную виновность мужа, она пойдёт прямо к офицеру и скажет ему, что он член всероссийского железнодорожного союза, дока­жет ему, что здесь нет ничего преступного и тем облегчит участь своего мужа.
Она не знала, что было уже поздно! Муж был убит, и труп его лежал на месте казни недалеко от станции.
Она бросилась сначала в контору станции, никого там не было, выбежала на платформу, никто не мог сказать, где находится муж, куда его повели. Увидев на переезде и на линии дороги по направлению к Москве солдат, она побежала туда в горячей надежде увидеть офицера и от него узнать о гото­вящейся судьбе мужа. Солдаты не пустили, грубо оттолкнули её, сказав:
— «Не лезь! обожди! сейчас уедем, тогда най­дёшь, что тебе нужно, с собой не увезём!» и при этом закончили слова циничной бранью.
Через несколько минут поезд уехал.
Находясь недалеко от переезда, она увидала неда­леко от края дороги, ведущей к лесу, что-то тёмное, лежащее на снегу, вроде человеческого тела…
И вдруг она разглядела, — ясно, безошибочно раз­глядела, — что это труп её любимого Сергея. Окрашенный кровью снег уничтожила в ней всякую надежду, несомненно он быль убит.

Обстоятельства расстрела были таковы.
В то время, когда солдаты явились в квартиру начальн. станции Виноградова, другая часть солдат направилась к пом. нач. станции Бунину и в почто­вую контору к чиновнику Фадееву.
Бунин, пом. нач. станции, только что встал и оканчивал свой утренний туалет; он незадолго до описываемого случая возвратился из Забайкалья, менее месяца, и потому не успел фактически при­нимать участия в начавшемся с 7-го декабря движении; возвратился он крайне утомлённый, изнервничавшийся, вследствие усиленной и тяжёлой работы во время военных действий, и потому, желая отдыха, стремясь к покою, он не хотел и не мог быть действующим лицом в дружине или в железнодорожном союзе.
Бунин быстро оделся и под конвоем солдат отправился на станцию. Погодя немного, явился вскоре, тоже под конвоем, нач. станции Виноградов. Им приказали следовать дальше к переезду на запасный путь. Они шли в полной уверенности, что их сейчас посадят в вагон и отправят в Москву на допрос. Когда они дошли до переезда, полковник Риман приказал повернуть направо по дороге, ведущей к лесу. Они медленным шагом направились туда, впереди шёл Бунин, сзади Виноградов. Раздался залп без команды, и оба они грохнулись в снег, за секунду перед этим не ожи­дая такого конца.
Затем дали по ним несколько отдельных выстрелов, но они уже были мертвы.
У Бунина не оказалось никакого оружия; обысков в квартире ни у того, ни у другого не делали.
В то время, когда солдаты торопили Виноградова и Бунина одеваться, другая часть солдат под командой офицера направилась в почтовую контору, маленькое отдельное зданьице, стоящее неподалеку от станции; там занимался почтовый чиновник, Алексей Еремеевич Фадеев.
Когда вошёл офицер, он, увидав Фадеева, спросил:
— Вы Алексей Еремеев, служащий в здешней почтовой конторе? — Тот нашёлся и ответил:
— Нет, я не Еремеев, а Фадеев! — Он ни слова не сказал, что офицер принял отчество Фадеева за его фамилию. Тогда офицер ушёл, оставив Фадеева в покое. Ему бы следовало сидеть в конторе и никуда не выходить, а он пошёл къ переезду и повернул влево от переезда в тот момент, когда Риман возвращался к тому же переезду, убив Бунина и Виноградова. Кто-то из стоящих здесь сыщиков подошёл к офицеру и сказал ему: «Что же вот этого не убили»; — указывая на Фадеева, — это здешний оратор»! Тогда офицер, не справляясь, кто он и что он, видя только одну спину идущего и имея указание какого-то шпиона, что это есть оратор, скомандовал солдатам — выстрелить.

После долгих упрашиваний и слёз удалось вдове Виноградовой упросить урядника разрешения похоро­нить мужа самой. Он разрешил, но с тем, чтобы в течение двух часов она его похоронила; поэтому не удалось приехать на похороны его отцу, священ­нику Виноградову, и его матери, чтобы проститься с сыном.




Геннадий Соболев о "германских деньгах". Часть X: Документы Сиссона (окончание)

Из книги Геннадия Соболева "Тайна «немецкого золота»".

Общая направленность документов заключалась в том, что Ленин и другие видные деятели большевистской партии были с начала Первой мировой войны платными немецкими агентами, захватившими с помощью Германского генерального штаба и «немецкого золота» власть в октябре 1917 г.; именно поэтому политика большевистского правительства стала определяться Разведывательным бюро Германского генерального штаба, открытого в Петрограде 25 октября 1917 г. Не могу не признаться, что, познакомясь много лет тому назад с «документами Сиссона» и не владея еще самой проблемой, я испытал, мягко выражаясь, сильное смущение. В самом деле, если не задаваться вопросом, а действительно ли это подлинные документы, и оставаться на позиции презумпции невиновности их издателя, то нельзя, читая документ за документом, в конце концов не поверить, что в них содержится сущая правда. В этой связи хочу также привести первую реакцию на документы Сиссона одного из крупнейших историков России XX в., профессора В. И. Старцева: «Должен сказать, что они произвели на меня ошеломляющее впечатление. По внешнему виду и по первому впечатлению, они казались стопроцентно подлинными. Помимо английского перевода Сиссон напечатал фотокопии уменьшенных вдвое немецких и русских оригиналов документов. Они выглядели вполне убедительно: угловые штампы Немецкого разведывательного бюро Германского генерального штаба в Петрограде, круглая печать этого бюро, входящие и исходящие номера, резолюции Л. Троцкого, М. Скрыпник, многих других видных членов большевистского руководства. А содержание документов говорило о том, что Совнарком в Петрограде являлся-де послушным исполнителем приказов немецких офицеров, обосновавшихся в Смольном. Если даже на меня, опытного исследователя-источниковеда, воспитанника юридического факультета, документы произвели такое впечатление, то что же говорить о первых читателях «Документов Сиссона» и о всех последующих, кто брал эту брошюру в свои руки?».
Действительно, даже историки-профессионалы далеко не все выдержали испытание этими документами, оставшись под магическим воздействием содержавшихся в них «фактов» на всю оставшуюся жизнь. Особенно сильное впечатление на многих заинтересованных читателей и писателей, если судить по опубликованной литературе, произвел самый первый документ, который мы здесь приводим с комментариями самого Сиссона:
[Ознакомиться]
Документ № 1
Народный Комиссар по Иностранным Делам (совершенно секретно)
Петроград, 16 ноября 1917 г.
Председателю Совета Народных Комиссаров.
Согласно постановлению, вынесенному совещанием Народных Комиссаров, тт. Лениным, Троцким, Подвойским, Дыбенко и Володарским, нами исполнено следующее:
1. В Архиве Комиссии Юстиции из «дела» об «измене» тт. Ленина, Зиновьева, Козловского, Коллонтай и др. изъят приказ Германского Императорского банка за № 7433 от 2-го марта 1917 года об отпуске денег тт. Ленину, Зиновьеву, Каменеву, Троцкому, Суменсон, Козловскому и др. за пропаганду мира в России.
2. Проверены все книги «Nya banken» в Стокгольме, заключающие счета тт. Ленина, Троцкого, Зиновьева и др., открытые по ордеру Германского Императорского банка за № 2754. Книги эти переданы тов. Мюллеру, командированному из Берлина.
Уполномоченные Народного Комиссара по Иностранным Делам
Е. Поливанов, Ф. Залкинд
Примечание. Российский Совет Народных Комиссаров находился всецело под властью своего председателя Владимира Ульянова (Ленина), бывшего в ту пору Министром иностранных дел Льва Троцкого, в настоящее время состоящего Военным Министром, и посла в Германии А. Иоффе. Письменная пометка на полях гласит: Секретному Отделу. В.У. Так Ленин привык обозначать свои инициалы. По-английски было бы «V.U.» для обозначения Владимира Ульянова. Таким образом, если бы не нашлось нигде другого официального документа, удостоверяющего приказ Имперского банка за № 7455, одного этого было бы достаточно для доказательства его содержания: вот где находится звено, соединяющее Ленина непосредственно с его поступками и его виновностью. Но как бы то ни было, данные, составляющие содержание циркуляра, существуют, и они следующие:
Предписание: 2 марта 1917 г., от Имперского банка, представителям всех Германских Банков в Швеции.
Сим уведомляется, что требования денег, предназначенных для пропаганды в России, будут получены через Финляндию. Требования эти будут поступать от следующих лиц: Ленина, Зиновьева, Каменева, Троцкого, Суменсон, Козловского, Коллонтай, Сиверса и Меркалина, лиц, которым счет был открыт в согласии с нашим предписанием за № 2754 в агентствах, частных германских предприятиях Швеции, Норвегии и Швейцарии. Все эти требования должны сопровождаться одной из двух подписей следующих лиц: Диршау или Милькенберга. При условии приложения одной из упомянутых подписей вышеуказанных лиц сии требования должны быть исполнены без всяких отлагательств. № 7435. Имперский банк
В моем распоряжении нет ни копии этого циркуляра, ни фотографии, но документ № 2, ближайший по порядку доказывает его достоверность одинаково любопытно и достоверно…
Касаясь этого документа «убийственной силы», известный русский историк-эмигрант С. П. Мельгунов еще в 1940 г. заметил: «Все это так несуразно, не говоря уже о самой довольно-таки странной комбинации имен в документе от 2 марта, что не стоит подвергать текст дальнейшей критике».
...
Что же касается содержательной части этого ударного «документа» сиссоновской публикации, то она вне всякой критики. Ее фактура настолько примитивна, что выдает страстное желание автора документа «замазать» как можно сильнее упоминаемых в нем лиц. В самом деле, зачем по такому щекотливому вопросу да еще в таком составе созывать совещание и принимать резолюцию? Да еще привлекать к этой деликатной операции почти «человека с улицы» — Е. Поливанова, проработавшего в Наркоминделе в должности сотрудника канцелярии всего несколько недель? Если все же этим ловким сотрудникам удалось добраться до архива Министерства юстиции и изъять из дела об «измене» товарищей Ленина, Зиновьева, Козловского, Коллонтай и др., такой компрометирующий документ, как приказ германского имперского банка от 2 марта 1917 г., предписывающий платить Ленину и его соратникам «за пропаганду мира», то почему Временное правительство не опубликовало его в июльские дни 1917 г. вместо того, чтобы публиковать невнятную коммерческую переписку между Петроградом и Стокгольмом? Между прочим, названные в этом документе лица, которым платили «за пропаганду мира», в марте 1917 г. находились в разных концах Европы и даже в Америке и не были еще, как бы сейчас сказали, в «одной команде». Наконец, как удалось уполномоченным Наркоминдела не только просмотреть, но и заполучить «книги банка Nya» из Стокгольма в Петроград, чтобы их «передать Мюллеру, командированному из Берлина»? Но что в действительности было вряд ли возможно, то в богатом воображении автора этого «документа» соединилось в прихотливую цепь мифических фактов, выросших из реальной действительности.
Знакомство с главным документом сиссоновской публикации дает, с моей точки зрения, достаточно конкретное представление о характере всей «документальной серии»… Дабы не испытывать терпение читателя, приведу только еще один документ — секретное письмо никогда не существовавшего в Петрограде «Разведывательного отделения Большого Генерального штаба Германии» Председателю Совета народных комиссаров Ленину от 12 февраля 1918 г.: «Разведочное отделение имеет честь сообщить, что найденные у арестованного Коншина два германских документа с пометками и штемпелями Петербургского Охранного отделения, представляют собой подлинные приказы Имперского банка за № 7453 от 2 марта 1917 года об открытии счетов тт. Ленину, Суменсон, Козловскому, Троцкому и другим деятелям на пропаганду мира по ордеру имперского банка за № 2754. Это открытие доказывает, что не были своевременно приняты меры для уничтожения означенных документов».
Одна ссылка на пометы и штемпеля «Петербургского охранного отделения» (на самом деле официальное название всегда было «Отделение по охранению общественной безопасности и порядка в столице») позволяет усомниться в подлинности этого документа. Неувязка в документе и с датой приказа об открытии счета — 2 марта 1917 г. по новому стилю, поскольку документ немецкого происхождения. Выходит, что приказ появился за 10 дней до Февральской революции, успел попасть из Германии в Петроград, где был перехвачен охранкой. Остается только гадать, как могли уцелеть именно эти два документа, когда весь архив охранного отделения был разграблен и сожжен в дни Февральской революции? Но даже если поверить в их чудесное спасение, то почему названные в этих документах лица не были арестованы как немецкие шпионы, ведь улики-то против них были самые прямые?
Теперь, когда «документы Сиссона» опубликованы на русском языке в нашей стране, к сожалению, без надлежащих комментариев, каждый заинтересованный читатель может обнаружить источник вдохновения многих публицистов, журналистов, писателей, черпавших из него «подлинные документы» и превращавших мифы в «достоверные факты». Пожалуй, самым ярким по своей нелепости, которая у нас стала исторической правдой, является «документ», направленный 25 октября 1917 г. из Германского генерального штаба «Правительству Народных Комиссаров». Ссылаясь на заключенное еще в июле 1917 г. соглашение с «вождями русской революционной армии и демократии» Германский генеральный штаб уведомлял «Правительство Народных Комиссаров» о том, что направляет в Петроград своих офицеров для организации «Разведочного отделения штаба.» «Разведочное отделение, — говорилось далее, — согласно договору с гг. Лениным, Троцким и Зиновьевым, будет иметь наблюдение за иностранными миссиями и военными делегациями и за контрреволюционным движением, а также будет выполнять разведывательную и контрразведывательную работу на внутренних фронтах, для чего в различные города будут командированы агенты». Вот из какого источника появились германские офицеры в Смольном, став там полными хозяевами положения! Оставляя в стороне вопрос о том, почему Германский генеральный штаб пользуется в своем делопроизводстве старым стилем, нельзя не обратить внимания на другой, более существенный «прокол»: 25 октября 1917 г. «Правительства Народных Комиссаров» еще не существовало, а Ленин с Троцким, в ожидании взятия Зимнего дворца и ареста Временного правительства вечером 25 октября, лежа на газетах в одной из комнат Смольного, еще обсуждали, как назвать новую власть. А в Берлине, оказывается, уже знали, а может быть даже и подсказали, как отличить от Временного правительства будущее Временное рабоче-крестьянское правительство, созданное в ночь на 26 октября на Втором Всероссийском съезде Советов. Хотите знать, откуда появились в Петрограде немецкие военные советники и боевые офицеры, которые помогли большевикам устоять перед войсками Керенского — Краснова? Тогда познакомьтесь с «документом» Германского генерального штаба от 19 ноября 1917 г., в котором сообщается о направлении в распоряжение Совета народных комиссаров военных консультантов. Последние должны были выбрать из числа немецких пленных офицеров «кадры наиболее полезных и способных сотрудников, которые составят опору новой власти, как это было условлено на совещании в Стокгольме при проезде Ленина, Зиновьева и др. в Россию».
Особое место в публикации Сиссона занимают «документы», которые, по его словам, «подробно показывают, каким образов германское правительство финансировало русскую большевистскую революцию через посредство Германского Имперского банка». Кроме того, пояснял Сиссон, они показывают, что требовали взамен германские финансисты и промышленники, диктовавшие большевистскому правительству свои условия[738]. Далее следовал в качестве неотразимого доказательства «документ», исходивший прямо из Рейхсбанка, разумеется, с комментарием публикатора:
(Совершенно секретно)
Берлин, 8 января 1918 г.
Народному Комиссару по Иностранным делам
Сегодня мною получено сообщение из Стокгольма, что в распоряжение наших агентов переведено 50 миллионов рублей золотом для вручения их представителям Народных комиссаров. Кредит этот предоставлен Правительству России на уплату содержания Красной Гвардии и агитаторов в стране. Имперское правительство считает своевременным напомнить Совету Народных Комиссаров необходимость усиления пропаганды в России, так как враждебное к существующей в России власти отношение Юга России и Сибири очень озабочивает Германское Правительство. Необходимо послать повсюду опытных людей для установления однообразной власти.
Представитель Имперского банка фон Шанц.
Примечание. Члены Красной Гвардии получали от 12 до 16 руб. в день, в то время как жалованье солдата едва достигало соответствующего числа в копейках. Это письмо указывает место, откуда получались деньги. Большевистское Правительство также требовало от владельцев завода, чтобы они регулярно платили жалованье своим рабочим в то время, когда последние состояли на службе в Красной Гвардии. Пометка на письме указывает на то, что оно было направлено к Менжинскому, министру финансов, при котором состоял в качестве эксперта-советника немец фон Толь. Менжинский лично взялся за разрушение русских банков — маневр, посредством которого противники большевизма лишались средств к ведению военных действий. Это было классическим разрушением, выполненным во имя «созидания».
Надо заметить, что дата и адресат этого «документа» выбраны не случайно. Как известно, 9 января 1918 г. возобновились переговоры в Брест-Литовске, куда во главе советской делегации накануне прибыл нарком иностранных дел Л. Д. Троцкий. Для того, чтобы советская делегация была более сговорчивой, надо полагать, Имперский банк и решил войти в прямой контакт с ее главой, сообщив ему радостную новость о кредите в 50 млн. золотых рублей. Как мы уже видели, позиция Троцкого на переговорах в Брест-Литовске вряд ли напоминала поведение подкупленного политического деятеля, беспрекословно исполнявшего приказы германского правительства. Но если верить приводимым Сиссоном документам, то Троцкий никогда не переставал исполнять приказы, полученные им от генерала Гофмана в Брест-Литовске и от Русского отдела Германского генерального штаба в Петрограде. По мнению Сиссона, именно Троцкий и есть главный виновник дезорганизации России, к которой стремилась Германия.
Из опубликованных в конце 50-х — начале 60-х гг. секретных документов МИД Германии, через которое шло финансирование ведения пропаганды в России, исследователям ничего подобного обнаружить не удалось. Впрочем, и остальные «документы» Сиссона не находили конкретного документального подтверждения, по-прежнему порождая у одних сомнения в их подлинности и убеждая других в их уникальной ценности. Решить этот спор можно было только в результате всестороннего и беспристрастного изучения этих документов. Но проблема состояла в том, что до начала 50-х гг. никто из исследователей не только не видел «оригиналов» документов Сиссона, но и не знал, куда они подевались. Президент Вильсон так их упрятал перед своим уходом из Белого дома, что они были случайно обнаружены только в 1952 г. и в начале 1955 г. переданы в Национальный архив США.
Первым и, насколько мне известно, единственным человеком, державшим после этого в своих руках эти «документы» был известный американский дипломат и историк Джордж Кеннан, исследовательский талант и научная добросовестность которого придали многолетней дискуссии о подлинности «документов Сиссона» научный характер и привели к вполне определенным выводам. Но прежде чем познакомить читателя с наблюдениями Кеннана над текстами «оригиналов», следует отметить, что, заинтересовавшись проблемой «германского золота», он искал не только документы, но и людей, которые могли бы прояснить и эту проблему. На этом пути американский историк неоднократно встречался с А. Ф. Керенским. «Так случилось, что занимаясь документами Сиссона, — писал Кеннан 25 июля 1956 г. крупнейшему специалисту-вильсоноведу А. Линку, — я недавно встретился с Керенским, который рассказал мне, что в самом начале этой истории (он думает, что это случилось осенью 1918 г.) сэр Артур Беренсон встретился с ним по поручению президента Вильсона и задал ему вопрос касательно подлинности документов Сиссона. По словам Керенского, он ответил, что эти документы смесь правды и лжи и совершенно очевидно являются подделкой… Если это так, то здесь лежит разгадка напавшего на президента припадка раздражения, когда к нему обратились в связи с поисками оригиналов и, возможно, также того факта, что они были упрятаны в самый дальний угол самого потаенного сейфа в Белом доме…» Между прочим, в этом письме содержится и ответ на вопрос о том, почему Керенский в своих мемуарах «Россия на историческом повороте», неоднократно касаясь темы германо-большевистских связей, ни разу не упоминает о «документах Сиссона».
В 1956 г. Кеннан опубликовал итоги своего исследования «документов Сиссона» в «Журнале современной истории». Познакомившись в свое время с этой статьей, я испытал глубокое уважение не только к профессиональному мастерству ее автора, но и к его гражданской позиции. Выступить с такой статьей в период «холодной войны» мог только смелый и независимый историк: ведь в ней он не только «подрывал» документальный базис концепции о германобольшевистском заговоре в октябре 1917 г., которую отстаивало не одно поколение советологов. Кеннан еще и показал, что в вопросе о публикации «Документов Сиссона» американское правительство руководствовалось политическими пристрастиями. Много лет спустя, встретившись с этим глубоким и ярким ученым в Ленинградском отделении института истории СССР АН СССР, я спросил его о том, что побудило тогда написать эту статью. Кеннан ответил, что им руководил интерес к «исторической тайне» и желание ее разгадать. Ему это действительно удалось сделать на основе беспристрастного изучения всего исторического, историографического и документального материала. Главный вывод Кеннана состоял в том, что «документы Сиссона» были составлены кем-то из хорошо осведомленных в исторических фактах в газетном освещении. Проанализировав собранные Госдепартаментом документы по делу о публикации «документов Сиссона», он установил, что их подлинным автором был петроградский журналист Ф. Оссендовский, а Е. П. Семенов был всего лишь посредником и продавцом этих материалов. Кеннан первым раскрыл небескорыстного автора приведенного нами выше письма, в котором тот в ноябре 1917 г. запрашивал 50 тыс. руб. за свои материалы.
Оценивая содержание самих документов, Кеннан находил его неубедительным и указывал на целый ряд несуразностей, ошибок и противоречий. Касаясь представленных в публикации Сиссона «документов» о взаимоотношениях Советской России и Германии в период переговоров в Брест-Литовске, он считал, что выраженная в них версия о полном подчинении большевиков Германии противоречит известным фактам политического напряжения между двумя правительствами в этот период. Американский исследователь выяснил, что многочисленные немецкие агенты, засланные на Дальний Восток, — это всего лишь люди, с которыми так или иначе сталкивался сочинитель «документов» Оссендовский во время своего пребывания на Дальнем Востоке. При этом Кеннан опирался на опубликованный в 1919 г. памфлет проживавшего во Владивостоке морского офицера Панова, который показал полную несостоятельность «документов», имеющих отношение к Дальнему Востоку.
...
Кеннан первым из исследователей обратился к истории происхождения «документов Сиссона» и обстоятельствам, связанным с их приобретением и публикацией в США, хотя далеко не все тогда ему удалось выяснить. Но особую ценность представляют, конечно, его наблюдения над «оригиналами» опубликованных документов. Обратив внимание, что «германские документы тоже датированы по старому стилю до 1/14 февраля 1918 г.», он также обнаружил, что документы, исходившие от немецкой стороны, «написаны на прекрасном русском языке». Но самое главное открытие Кеннана состояло в том, что все документы основной части сиссоновской публикации были напечатаны на пяти различных машинках одной серии. «Внимательное изучение образцов машинописи основной части официальной брошюры (все напечатаны на машинке! — писал он, — показывает совершенно определенно, что в подготовке этих документов использовались пять различных пишущих машин. В изготовлении 18 документов «Разведывательного бюро» использовались машинки №№ 1, 2, 3 и 4. Машинка № 1 использовалась особенно часто. Документы «Русского отделения Большого Генерального штаба» были отпечатаны на машинках № 1 и № 2. Два документа «Генерального штаба открытого моря» были напечатаны на машинке № 1. Все эти документы поэтому совершенно точно исходят из одного центра. С другой стороны, три документа от загадочного чиновника «Рейхбанка» напечатаны на машинке № 5, и они единственные во всей серии напечатаны на этой машинке». Все документы, исходившие из советских официальных учреждений и лиц, включая такие различные, как Народный комиссариат иностранных дел, «Комиссар по борьбе с контрреволюцией и погромами», «Контрразведка при Ставке» были напечатаны на двух машинках — № 1 и № 2. «Таким образом, — писал Кеннан, — документы якобы из русских источников были реально изготовлены в том же самом месте, где и документы, претендующие на то, что они исходят от германских учреждений — это явный признак обмана». Особенно убедительно он это показал на документах «Контрразведки при Ставке», которая должна была бы располагаться в Могилеве, а ее документы были почему-то написаны на тех машинках, что и «документы» «Комиссара по борьбе с контрреволюцией и погромами» и «Разведывательного бюро Большого Генерального штаба», находившиеся в Петрограде, Кеннан также обратил внимание на такую странность, как отсутствие печатей на некоторых документах «немецкого происхождения».
Исследование Сиссоновских документов Кеннаном показало, что с самого начала их появления имелось достаточно доказательств и свидетельств их подделки, которая при желании могла быть обнаружена профессиональными историками-экспертами. Но в условиях 1918 г. верх взяло страстное желание американского правительства представить Ленина и большевиков агентами Германии, что как нельзя лучше оправдывало политику непризнания Советской России, а затем и участие в союзной интервенции.
Выводы и наблюдения Кеннана серьезно скомпрометировали «документы Сиссона» как исторический источник на Западе, заставили одних пересмотреть тезис о большевиках как тайных агентах Германии, других — оставить его до лучших времен. Что же касается самого Кеннана, то он никогда не придавал фактору «германского золота» серьезного значения, даже после того, как были опубликованы документы МИД Германии. В напечатанной в 1967 г. оригинальной статье «Русская революция, 50 лет спустя. Ее природа и последствия» он писал, что большевики победили в 1917 г. благодаря своей сплоченности, дисциплинированности, строгой конспирации, умелому политическому руководству. Партия большевиков, полагал он, была «единственной политической силой, которая обладала смелостью, ловкостью, дисциплинарным принуждением, целеустремленностью».
...
Как отметил в свое время С. П. Мельгунов, «никогда, очевидно, не было момента, чтобы Ленину хотя бы в символическом виде в какой-то кованой шкатулке передали 50 миллионов немецких золотых марок». Французский разведчик Л. Тома, немало потрудившийся в 1917 г. для того, чтобы дискредитировать в глазах общественного мнения Ленина и его сторонников, впоследствии в своих воспоминаниях признавал: «Ленин не был платным агентом Германии в том смысле, что не получал от немецких властей задания действовать определенным образом в обмен на денежное вознаграждение или на заранее оговоренную выгоду.