August 24th, 2019

А. Р. Раупах о Первой мировой. Часть I

Из книги Александра-Роберта-Карла-Рихарда Робертовича фон Раупаха "Лик умирающего".

К числу популярных книг о великой войне, написанных после ее окончания, несомненно, относятся переведенные на все евро­пейские языки работы Эмиля Людвига и Фишера.
С необыкновенной убедительностью рассказывает Людвиг, как люди 1914 года вели борьбу за свои планы, приводили их в исполнение, решали судьбу управляемых ими народов и как от всех их вожделений, надежд и полных горделивого величия слов остались лишь груды мусора и обломков. «Ложь, легко­мыслие, страсть и трусость тридцати дипломатов, властелинов и генералов, обратили миллионы мирно настроенных людей на четыре года в убийц, разбойников и поджигателей. Ни один народ не сделал прочных приобретений, но все потеряли то, что может быть восстановлено лишь в течение многих десятилетий».

Политическая ошибка русского правительства, объявившего мобилизацию, была использована Германией для вовлечения России в войну. Берлин, очевидно, разделял точку зрения Дельбрюка и предпочел с самого начала видеть Россию своим противником, чем предоставить ей возможность выбора под­ходящего момента для своего вмешательства. В том, что такое вмешательство несомненно последует, в Берлине не сомневались и удивительной склонности русского человека исключать из всех представившихся возможностей те именно, которые просты и наиболее естественны, там не знали и ее не учитывали.
Каковы же были мотивы, побудившие русскую дипломатию дать желательный немцам повод к вовлечению России в войну? Экономическое владычество, к которому стремилась Германия и которое привело к европейской войне, по убеждению Сазонова, Россию непосредственно не затрагивало. Наши интересы, пишет он, сводились к овладению собственным рынком и проникно­вению русских товаров на Ближний Восток.
[Читать далее]Причины нашего вступления в мировую войну лежат в дру­гой плоскости.
После объединения германских государств в одну империю в России создалось движение, ставившее себе целью такое же объединение всех славянских народов под эгидой России. Дви­жение это, получившее название «панславизма», было не на­родным, а чисто литературным и объединяло лишь некоторые круги русской интеллигенции. Но в Дунайской монархии и на Балканах это движение охватило очень широкие круги славян­ского населения. При этом, однако, о «всеславянском союзе» там не было и речи, и каждое государство преследовало только свои частные, эгоистические интересы.
В Петербурге дело сложилось иначе. Тут образовалась так называемая Игнатьевская школа министров иностранных дел, из которой вышли министры Извольский и Сазонов. Их воз­зрения на задачи России как объединительницы всех славян поддерживали Великие князья Петр и Николай Николаевичи, женатые на родных сестрах, дочерях князя Черногорского. Эти Великие князья совместно с Извольским, а затем и Сазоновым, и убедили Государя, что задача его царствования заключается в установлении гегемонии России над балканскими славянами. Для каждого русского, пишет Сазонов в своих «Воспомина­ниях», господство над проливами служило и будет служить предметом горячих надежд и желаний. «В 1914 году русский народ не утратил еще сознания своего национального сущест­вования, и это сознание неотразимо ощущал в области внешней политики. Необходимость приступить к разрешению вопроса о проливах выступала на первый план с такой силой, с такой обязательной очевидностью, с какой она никогда не представ­лялась ни одному государственному деятелю времен Екате­рины или Николая I. Я давно сознавал, что процесс исто­рического развития русского государства не мог завершиться иначе, как установлением нашего господства над Босфором и Дарданеллами». «Положение России, — пишет министр, — отли­чалось от положения остальных европейских государств тем, что они не были призваны к исторической роли, которую Россия играет со времени воцарения Романовых, и которая проявилась не только в создании великой империи, но и в выполнении такой громадной культурной задачи, как освобождение и приз­вание Балканских народов к свободной политической жизни... Нападение центральных держав в 1914 году поставило Россию в необходимость выйти из роли наблюдателя и поставило вопрос о проливах, иными словами, о нашей безопасности на Черном море, на очередь вопросов, требовавших скорейшего разре­шения».
Итак, причины, побудившие министра Сазонова склонить Царя к активному участию в Европейской войне, сводились к трем мировым задачам России: овладению проливами, объеди­нению славянства и поддержке престижа ее на Балканах путем заступничества за младшего брата — Сербию.

Среди всех стоявших у власти людей только три человека имели мужество открыто высказаться против войны. Этими людьми были: Григорий Распутин, опальный сановник граф Витте и наш посол в Северной Америке барон Розен. Граф Витте с самого начала войны утверждал, что Россия будет пер­вой из тех, кто попадет под колесо истории. До последних дней своей жизни он не переставал призывать к немедленному, во что бы то ни стало, прекращению войны. Барон Розен в своей мало распространенной брошюре, ссылаясь на опыт Японской войны, доказывал полную невозможность воевать с Германией и утверждал, что только немедленное заключение с нею мира может избавить Россию от неизбежной гибели.
Для русского народа война была и осталась чуждой и ненуж­ной, и на стороне Царя оказались лишь промышленники, чинов­ники и то высшее военное начальство, телефоны которых порти­лись, когда этого требовали их личные честолюбивые замыслы.
Преждевременной была война и для армии. В 1909 году, то есть за 5 лет до Европейской войны, когда под председательством Государя состоялось совещание по поводу аннексии Боснии и Герцеговины, тогдашнему военному министру, генералу Редигеру был поставлен вопрос: «Готовы ли мы к активной деятель­ности?» Он ответил на него отрицательно. Министр юстиции Щегловитов предложил другой вопрос: «Способны ли наши во­оруженные силы оградить страну от вторжения в ее пределы?». Редигер категорически ответил, что «наши вооруженные силы совершенно не боеспособны». Из его объяснений, вызвавших тогда общий испуг, оказалось, что Японская война совершенно истощила нашу материальную часть. Что же касается военной части, то демобилизация и внезапное сокращение сроков слу­жбы расстроило ее кадры.
Нашу полную неподготовленность к войне сам Сазонов счи­тал неоспоримым фактом, и безрассудство воевать было настолько очевидно для всех, что в 1913 году, то есть всего за год до войны, В. Ленин писал Горькому: «Война России с Австрией была бы очень полезной для революции штукой, но мало вероятия, чтобы Франц Иосиф и Николаша доставили бы нам это удовольствие». А величавый в своей силе Столыпин не раз говорил Сазонову, что «для успеха русской революции необходима война. Без нее она бессильна».
И несмотря на все это, мечты о Константинополе и проливах, фантастический бред о призвании России к объединению сла­вянства и политический сентиментализм оказались сильнее всех доводов разума, и фантазер министр, вместе с не обладавшим самостоятельным умом монархом, при молчаливом одобрении всего их окружения, пошли на разгром своей собственной стра­ны и втянули ее в военную авантюру, стоившую миллионов жизней и приведшую государство к неслыханной катастрофе. И все это произошло в какие-нибудь полчаса, как будто дело касалось увеселительной прогулки.
Ноябрьские дни 1920 года. На улицах Константинополя всюду слышна русская речь и толпами бродят по ним русские генералы, офицеры, моряки и солдаты. В Босфоре целая армада русских военных судов с красующимся на них Андреевским флагом и доносящимся по вечерам пением православных мо­литв. Что это? Осуществление сновидения Сазонова? Нет, это не победители, воздвигающие крестов на Св. Софии, не хозяева Константинополя и не владетели проливов. Это спасшиеся ос­татки великой когда-то армии, обломки разгромленной русской государственности и толпы жалких, не имевших чужого приюта эмигрантов.
Мечта — прекраснейшая Дульцинея, действительность — безобразная Альдонса.




С. Добровольский о белых и интервентах на севере России

Из книги С. Добровольского «Борьба за возрождение России в северной области».

В одной хорошо знакомой морской семье я познакомился с одним из членов морской белой организации, который, узнав, что целью моего ухода из совдепии является желание принять активное участие в борьбе с боль­шевиками, обещал мне оказать свое содействие. Через несколько дней мне была назначена явка на конспиративную квартиру… Прощаясь со мной, тот из них, кто помог мне прибегнуть к помощи белой организации, просил меня, как представителя военной прокуратуры, заступиться в будущем за него, когда его привлекут к ответственности за службу в красном флоте. Тогда мне эта мысль пока­залась и чудовищной и смешной, но потом заграницей в кругах российских обывателей, своевременно «эвакуировавшихся» из России в первый период революции, или уже очутившихся там до её начала, мне прихо­дилось слышать от лиц, палец о палец не ударивших для дела спасения родины, кровожадные разговоры о примерном наказании без всякого разбора всех тех, кто очутился на службе у большевиков. Таких господ много снует в тылу белых фронтов, где они большей частью занимаются спекуляцией, еще больше их устроилось по заграничным центрам, где они, устроившись на теплых местах, ждут того момента, когда усилиями борцов на белых фронтах и тех самоотверженных героев, о которых я упомянул выше, будить для них открыта граница России. Увы, их много, этих господь, и им мы должны быть главным образом обязаны тем, что часто европейское мнение слагается не в пользу Белой России.

26 Апреля вечером мы вступили на борт русского парохода «Купава». Грязный пароход с неряшливо одетой и смотревшей исподлобья командой несомненно большевистской ориентации, видевших в нас врагов народа, едущих «пить его кровушку», произвел на меня и на моих спутников тяжелое впечатление: мы ожидали другой встречи в Белой России…
Больно резнула по сердцу проверка наших паспортов союзным военным контролем и английской военной полицией; оказывается, мы еще пока у себя не хозяева.
[Читать далее]
Советская власть пустила на Мурмане, осо­бенно в Мурманске, глубокие корни, так как большинство населения составляло пришлый элемент рабочих вновь выстроенной железной дороги (Мурман — стройка); недаром Мурманск, лишенный оседлых буржуазных элементов, считался центральной советской властью «удобным полем для социалистических опытов», как то и значилось в одном из попавших мне потом в руки большевистских документов. Через несколько дней после нашего приезда мы могли сами воочию убедиться в большевистских симпатиях населения. Согласно приказу Командующего войсками Северной Области, ген. М—ского, был разрешен свободный выезд в совдепию всем желавшим туда ехать и, вот, на наших глазах отошел поезд, перегруженный красными, которых дружески, с явными сочувствием провожало почти все остальное население Мурманска. На меня это произвело тогда крайне неприятное впечатление, а из беседы с выс­шими чинами английского штаба я убедился, что их это сочувствие населения большевикам привело положительно в ярость и, может быть, по­служило впоследствии одним из мотивов их нежелания оставаться там для нашей поддержки. Я помню, тогда мы поделились с полковником Б. опасениями, что станет с русской властью в случае ухода союзников, и наши опасения оказались небезосновательными, ибо Мурманск сыграл печальную роль при ликвидации Северной Области, так как с него нача­лось восстание на Мурмане, повлекшее за собою падение Мурманского фронта.

В описываемый момент русские вооруженные силы Мурманского фронта состояли из двух полков, причем один из них был добровольческий под английским командованием; борьбу вели партизанского ха­рактера. Из союзных войск большую часть составляли англичане, которым и принадлежало высшее командование в лице генерала Мейнарда.

На наши сетования о слабой поддержке нас союзниками полковник Бигу объяснил, что такое невме­шательство вызывается необходимостью истечения известного срока для изжи­тая большевизма самим русским народом... Свою мысль о том, что время работает против большевиков и преждевременное вмешательство в этот целительный процесс только вредить делу, полк. Бигу иллюстрировал выступлением чехословаков на Волге, в котором он сам принимал участие, и где народные массы неохотно поддерживали белых.

7 мая полк. Б., я и еще двое офицеров сели на «Бонавенчур», оказавшийся русским ледоколом «Русановым», зачисленным вместе со всей своей командой на службу по английскому адмиралтейству. Все лучшие места на пароходе были отведены английским офицерам, а нам были предоставлены места в трюме, где царило зловоние от погруженных туда продуктов, и в котором нам предстояло путешествовать в обще­стве нескольких сумасшедших и моих будущих клиентов — арестантов, которых везли на суд в Архангельск. Нечего и говорить, что нашему возмущению не было предела; оно разделялось даже «красной» русской командой ледокола, задетой вместе с нами в патриотических чувствах. Возмутительное отношение к нам иностранцев, распоряжав­шихся на нашем же судне, слило нас в единую русскую семью, причем матросы выражали нам свое сочувствие и старались быть с нами любезными и внимательными. Старый «ледяной» капитан «Бонавенчура-Русанова» Стессель вошел в наше положение и обещал нам, как только ледокол тронется, открыть лазарет, где и устроить всех нас, но попросил нас выждать отхода ледокола, чтобы и лазарет от нас не отняли английские офицеры ...

Уже во время самого хода ледокола мы убедились в возможности такого «джентельменского» поступка со стороны последних. Дело в том, что кают-компания ледокола была ими занята под свою столовую, где им сервировали то первый завтрак, то второй завтрак, затем чай, обед и, наконец, ужин. В один из промежутков между их едой ехавший на ледоколе коммерческий капитан решил тоже отобедать в кают-компании вместе со своим помощником и директором отделения Московского банка в Архангельске. Только что они расположились, как появился один из английских офицеров и потребовали, чтобы они удали­лись вон, так как кают-компания находится в полном и исключительном распоряжении англичан.

Некоторые события того времени носили характер буффонады, где смешались в одну кучу и «высокая» политика послов великих держав, и полное непонимания русской жизни поведение высшего английского командования, и неизлечимое политиканство и конкуренция с большевиками в области социальных опытов первого правительства черновско-эсеровской ориентации, и, наконец, непримиримое отношение некоторых, правда немногочисленных, офицерских кругов к новому строю, с тенденцией возвратить русскую жизнь вооруженной рукой в русло её безвозвратного прошлого.

Во время занятия в Архангельске штаба красных войск чинами отряда был захвачен казен­ный денежный ящик с четырьмя миллионами рублей, который ротмистр N., по соглашению с некоторыми офицерами отряда, поделил между собой и горцами, причем каждому участнику дележа было выдано офицеру — 150—400 тысяч рублей, а простому всаднику 10—20 тысяч. Этот поступок вызвал резкое осуждение в широких кругах общества, спра­ведливо указывавших, что авторы его ничем не отличаются от большевиков, против грабежей и насилия которых и было поднято восстание, а офицерская среда считала, что дележ поставил участников его на один уровень с той деморализованной солдатской массой, которая во время падения национального фронта делила между собой казенное имущество. Нельзя не признать, что подобный поступок сильно подрывал моральный авторитет белых…

Первыми же актами Верховного Управления, немного страдавшими революционной фразеологией и начинавшимися каждый словами: «Во имя спасения родины и революции» было объявлено восстановление упраздненных большевиками судов, органов земского и городского самоуправления и адми­нистрации, что, конечно, нельзя было не приветствовать, но вся дальней­шая деятельность Верховного Управления показала, что члены его далеки от понимания жестокой реальной действительности, не изжили еще своих утопических теорий и склонны продолжать ту линию поведения, которая была взята в Учредительном Собрании конкурирующим с большевиками в демагогии Черновым, заслужившим за это меткое название «большевика второго сорта». Дело управления областью совершенно не спорилось в их неопытных руках. «Своего» административного персонала они не имели, а к назначенным из прежних кадров относились с недоверием, запо­дазривая их в контрреволюционности.

Отсутствие твердой власти и организационной деятельности выводило из себя англичан, неоднократно предупреждавших, что они пришли не на вечные времена, а поэтому русским надо спешить самим организоваться, и многие мероприятия, как, например, учреждение военных судов, прошло под непосредственным нажимом ген. Пуля, угрожавшего в противном случае судить виновных в английском военном суде.
Такое направление деятельности полк. Д. и ген. С. побудило многих строевых офицеров отказаться от службы в русских войсках и всту­пить в сформированные союзниками славяно-британские и французские легионы, несмотря на то, что им там было тоже нелегко, так как они должны были начинать службу в легионах простыми рядовыми.
К этому же времени англичанами была открыта в Архангельске артил­лерийская школа для русских офицеров, где последние были тоже на положении солдат, причем отношение к ним английских офицеров оста­вляло желать много лучшего. Английские сержанты также обращались грубо, и был даже случай, когда один из них позволил себе ударить нашего офицера, не понеся за это никакого взыскания.

Ознакомление с законоположениями по военно-судебному ведомству при­вело меня к отрадному заключению, что в основу их были поло­жены основные принципы законов, изданных Временным Правительством после революции, так как возбуждение уголовного преследования наряду с военным начальством принадлежало военной прокуратуре, которая рас­полагала вместе с тем исключительным правом предания суду.

Однако ознакомление с приказами Командующего войсками и беседы с чинами военно-судебного ведомства установили, что принципы организации военной юстиции проведены только на бумаге, а в действительности вся власть по-прежнему принадлежала военному начальству, так как все назначения производились распоряжениями ген. М—ского и даже должность стоявшего во главе военно-судебного ведомства Главного Военного Про­курора была учреждена приказом Командующего войсками. Ген. М—ский систематически вмешивался в отправление правосудия, вызывая к себе председателя суда и делая ему в резкой форме замечания за непра­вильные с его точки зрения приговоры.

Тюремные учреждения Архангельска были после переворота и захвата власти белыми переполнены большевистскими элементами, причем «население» это весьма медленно уменьшалось в своем составе, так как гражданское судебное ведомство, не располагая достаточным служебным персоналом, вело чрезвычайно медленно расследование, которое благодаря этому принимало характер бесконечной волокиты. В перегруженной тюрьме начался тиф, что вызвало поход на Правительство социалистических элементов Гор. Думы и осмотр тюрьмы представителями Красного Креста союзных стран, которые, однако, нашли все указания на «свирепствующий тиф» преувеличенными.

в войсках были хищения н утайки пайка, что, конечно, волно­вало солдат. Произошло это сначала от беспечности и полнейшего непонимания хозяйства первого организатора пинежских отрядов молодого, легкомысленного и самоуверенного кап. N., который, между прочим, зани­мался обменом подаренного ему англичанами рома на меха, вызывая таким неосторожным поведением толки среди солдат об утайке их рома для этой операции.
Его сменил «фаворит» ген. М—ского, полк. N. Вечно пьяный, раз­нузданный, он окружил себя соответствующим штабом и часто, гарцуя на улицах Пинеги, требовал, чтобы жители при встрече с ним снимали шапки, побив однажды за неисполнение этого требования председателя мест­ной земской управы. Местной почтенной учительнице он тоже в пьяном виде заявил, что так как она по своему возрасту не годится в прости­тутки, то он рекомендует ей, бросив педагогическую деятельность, открыть публичное заведение. Получив в свое бесконтрольное распоряжение 11.000 рублей для целей контрразведки, он обратил их в свою пользу…

Тулгасовское восстание произошло в Двинском районе, где взбунто­вался один из батальонов 3 Северного стрелкового полка, перебивший своих офицеров и сделавший попытку захватить артиллерию…
Тотъ же 3 Сев. стрелковый полк, реорганизованный своим доблестным командиром полк. В., подавил в конце июля восстание Дайеровского батальона…
Не успели рассеяться впечатления от этого крупного восстания, как разыгралась кровавая трагедия на Онеге. Расположенный там 5 Северный стрелк. полк был укомплектован жителями Онежского уезда, весьма не­благонадежными и тяготевшими к красным. Особенным большевистским духом отличались расположенные на реке Онеге два больших богатых села — Порог и Запорожье, жители которых владели богатыми рыбными промыслами (семга-порог), но среди которых издавна процветало также тунеядство и хулиганство, благодаря громадным подачкам от известного отца Иоанна Кронштадтского — уроженца этой местности.
Непосредственным поводом к возстанию послужило недовольство отвлечением мобилизованных от сенокоса и других полевых работ, что и использовали большевики, захватившие в результате восстания весь Онежский район…
Вслед за Онежским восстанием последовала попытка к восстанию в 6 Северном стрелковом полку на железнодорожном фронте и одно­временное раскрытие заговора в 7 Северном стрелковом полку, расположенном в соседнем Селецком районе. Незадолго до этого на Двине была произведена соединенными русскими и английскими силами удачная круп­ная операция с захватом большого района у большевиков, который затем по приказанию английского командования был очищен, а мужское население взято по мобилизации в наши войска. Вот эти-то мобилизованные и явились душой заговора в железнодорожном и Селецком районах, составив целый план восстания…
В это время на блокгаузы тоже было произведено нападение, причем часть гарнизона их, благодаря измене, капитулировала и, захватив своих офицеров, передалась противнику.
В Селецком районе обошлось более благополучно. Там, благодаря своевременному обнаружению одного из заговорщиков, подвергнутого стро­гому допросу /от себя: надеюсь, не нужно пояснять, что такое «строгий допрос»/, была раскрыта целая организация, действовавшая в связи с заговорщиками железнодорожного района, которая ставила своей задачей перебить всех офицеров и открыть фронт противнику. Участники её в количестве около 20 человек были расстреляны по приговору военно-полевого суда…
Дайеровское и Онежское восстания совершенно вывели из душевного равновесия высшее английское командование и создали приподнятое настроение в английских войсках… В мероприятиях их почувствовалась растерянность и полнейшее нежелание быть с нами в контакте. На Онегу был послан монитор для выручки арестованных большевиками англичан. Обстреляв город Онегу из тяжелых орудий и истребив, таким образом, лучшую часть города, англичане добились через парламентеров выдачи своих офицеров, но категорически отказались предъявить требование о наших офицерах и поддержать десант­ную операцию высланного нами маленького отряда.

Недоверие и паника проникли и в их солдатскую среду, очень враж­дебно настроенную к большевикам. Характерен следующий маленький эпизод. Конвою англичан, сопровождавших под начальством сержанта небольшую группу наших арестованных солдат на пароходе из Онеги в Архангельск, показалось подозрительным поведение последних. На пароходе создалось приподнято-нервное настроение, которое благодаря про­изведенному кем-то случайному выстрелу, вылилось в беспорядочную стрельбу англичан по русским солдатам, из которых несколько человек было ранено, а двое убито. Характерно, что ехавший тут же русский офицер был немедленно изолирован англичанами от солдат, и их сержант, добродушно похлопывая его по плечу, стремился выразить ему свои симпатии и успокоить его, говоря ломаным языком: «Русский офицер не надо бояться, русский офицер карош, а русский солдат с…ь, большевик»…
По словам ген. Миллера ген. Айронсайд стал неузнаваем и насколько он прежде крайне радужно смотрел на наше будущее и шел навстречу нашим начинаниям, настолько он теперь впал в преувеличенный пессимизм и обнаруживал явное недоброжелательство, принимая все меры к тому, чтобы эвакуироваться самому и, во что бы то ни стало, склонить к этому и наше военное командование, что послужило бы оправданием и его ухода.

…настроение среди войск было более чем сомнительно, особенно еще по­тому, что английское командование предложило эвакуироваться всем желающим из числа добровольцев, находившихся в славяно-британских и французских легионах, а также понуждало наше командование, основываясь на принципе самоопределения, отпустить эстонцев, латышей и поляков. На самые грустные размышления наводили и прошедшие волной по всему фронту описанные выше восстания, а также поднятая большевиками по поводу ухода союзников агитация с указанием, что под влиянием рабочих иностранные правительства решили увести свои войска и не под­держивать больше генеральскую контрреволюцию. Офицерский корпус, кроме того, был встревожен полной необеспеченностью тыла в случае неудачи, считая, что без англичан никакая эвакуация немыслима, ибо солдаты их не выпустят и выдадут, как виновников войны, большевикам.
Исходя из настроения войск, а также из того, что все снабжение, средства связи и управление находилось до сих пор в руках англичан, строевые начальники признали полную невозможность какого-нибудь наступления без помощи последних, хотя бы техническими средствами.

Командиры полков, возмущенные тем, что участь строевых офицеров опять решается, вопреки их мнению, штабом, который не раз, по их мнению, был причиной их гибели в Японскую и последнюю войну, решили вечером отдельно зайти к ген. Миллеру и изложить ему еще раз свою точку зрения на текущий момент. Придя к нему, они заявили, что решили сказать ему «всю правду» с глаза на глаз в отсутствие офицеров Ген. Штаба, так как последние в силу своего образования, владея лучше словом, «забили» их своим красноречием и не дали им возможности высказать всего того, что у них лежало на душе. После этого они в самой резкой и определенной форме обрисовали без прикрас положение строевых частей на фронте, бывших всецело в строевом, хозяйственном и техническом отношении на попечении англичан, и указали на то, что с уходом последних они останутся без всего, так как наш штаб не позаботился о своевременном оборудовании и подготовке их к само­стоятельной жизни, обнаружив полное бездействие в этом отношении и предоставив все англичанам, вследствие чего солдаты в русском коман­довании и офицерах видели только контрреволюционеров, восстановивших ненавистную им дисциплину, тогда как все материальные блага, столь ценимые нашим простолюдином, получались из рук иностранцев.

На следующий день утром все вновь собрались в кабинете ген. Миллера… ген. М—ский… неожиданно заявил, что надо не только самим остаться, но и «заставить» англичан остаться, и, когда ген. Миллер спросил его, какими средствами можно осуществить последнюю меру, он ответил, что можно прибегнуть и к силе, на что ген. Миллер только развел руками. Утреннее совещание осталось при прежнем решении и носило спешный характер, так как к 12 часам нужно было быть у фельдмаршала Роллинсона, а англи­чане не выносили опозданий.
…ген. Айронсайд, который наше оставление в Области считал чистейшей аван­тюрой и, желая подорвать в глазах фельдмаршала Роллинсона автори­тет нашего командного состава, попросил его задать командирам полков вопрос: «Ручаются ли они за спокойствие и благонадежность вверенных им частей». Выслушав отрицательный ответ, он настаивал на эвакуации, указав, что мы и в техническом отношении не подготовлены для самостоятельной деятельности…

Английское командование открыто объявило населению и войскам о своем предстоящем уходе из Области…
Однако пароходы уходили с большим количеством пустых мест, так как восполь­зоваться советом эвакуироваться могли только или люди со средствами; могущее рассчитывать устроиться за границей, или те, кто имел интересы на юге и в новообразовавшихся окраинных государствах; средний же обыватель, связанный с Архангельском своей служебной или частной дея­тельностью, хотя и трепетал за свою судьбу, мог только с завистью смотреть на отъезд счастливчиков. Мне пришлось присутствовать при отъезде иностранных миссий, на одном пароходе с которыми отъезжали сливки архангельского буржуазного общества, в том числе и довольно большая иностранная колония Архангельска. Провожать их явилось полгорода, причем если у провожавших настроение было невеселое, то отъезжающие чувствовали себя тоже неважно, являя в своих собственных глазах «крыс, бегущих с тонущего корабля». Среди них было довольно много спекулянтов, связанных своей коммерческой деятельностью с союзни­ками и прибегнувших к их могучему авторитету для получения разрешения покинуть область, так как к этому времени была объявлена широкая мобилизация в армию и национальное ополчение...
Любопытно прошел на моих глазах и отъезд французской военной миссии во главе с полк. Д. Незадолго до своего отъезда полк. Д. обра­тился к Командующему морскими силами адмиралу И. с требованием пре­доставить ему особый пароход для увоза во Францию пустых бочек от проданного нам красного вина, так как они очень дорого стоят, и область может этим отблагодарить французов за ту помощь, которую они ей оказали. Адмирал в самой категорической форме отказал в предоставлении парохода, заявив, что вряд ли Франция больше заинтересована в пустых бочках, чем в спасении человеческих жизней своей союзницы, для чего предполагается тот скромный русский тоннаж, который остает­ся въ распоряжении адмирала на случай эвакуации женщин и детей, если таковая потребуется после ухода союзников. Получив отказ, полк. Д. зафрахтовал небольшой пароход Соловецкого монастыря «Михаил Архангел», который должен был доставить миссию с пустыми бочками до Мурмана. Расчетливые монахи, кроме пустых французских бочек, по­грузили обернутую в рогожу смолу, завалив этим грузом всю верхнюю палубу, по которой сновали с иголочки одетые французские офицеры, старавшиеся не выпачкаться в смоле, и среди них полк. Д., возмущенный тем, что монахи нарушили договор и нагрузили на пароход посторонний груз...

За дня два до отъезда французской военной миссии на Мудюге произошел бунт каторжан, главная масса которых состояла из осужденных агентов Советской власти... Произведенным расследованием была установлена виновность 11 лиц, принимавших самое активное участие в бунте в качестве руководителей, которые были расстреляны по при­говору военно-полевого суда, причем во время расстрела они кричали: «Да здравствует Советская власть».

Между тем английское командование не ограничилось разведением па­ники в тылу, а перенесло свою деятельность и на фронт, где им было предложено эвакуироваться всем бойцам, принадлежавшим к самоопре­делившимся нациям, а также русским добровольцам, состоявшим на службе в славяно-британских легионах... Затем началось снятие с фронта английских частей, сопровождаемое порчей и уничтожением излишнего военного имущества. На глазах наших солдат па фронте и населения в тылу началась порча и сожжение аэропланов, утопление в реке имущества, снарядов, патронов, муки и консервов. В Селецком районе французский легион быль снят с фронта английским командованием во время боя, и была прервана связь наших войск со Штабом снятием технических средств связи. В Архангельске публи­ка сделалась свидетельницей утопления в Сев. Двине пускаемых для этого в ход пустых автомобилей и громадного количества патронов. В защиту такого поведения английского командования приводилось указание, что всем необходимым мы были снабжены, и что уничтожалось лишнее имущество, чтобы оно не попало в руки большевиков, так как англичане не верили в то, что мы удержимся без них на Севере.




А. Р. Раупах о Первой мировой. Часть II

Из книги Александра-Роберта-Карла-Рихарда Робертовича фон Раупаха "Лик умирающего".

В начале войны мы обладали твердым, послушным и храбрым солдатом, в особенности в тех случаях, когда его вел за собой офицер. Была дисциплина, был порыв, и неправда, что наших солдат гнали в бой палками, плетью и пулеметами. Нет, было сознание долга, было единение между солдатом и офицером. Но безграмотный, темный, совершенно неспособный к самосто­ятельному мышлению русский солдат умел умирать, но побеж­дать он не умел. Только очень немногие из них, от природы смышленые, после нескольких месяцев сидения в окопах нау­чились воевать. Между тем противник наш воспитывался по системе, во главе которой поставлено сознательное отношение к делу и самостоятельное решение поставленной ему офицером задачи.
К этому органическому, так сказать, недостатку нашей армии прибавился другой, технический — снарядный голод. Уже через шесть месяцев после начала войны наша артиллерия стала эко­номить снаряды. К февралю 1915 года гора Козюва, бывшая ключом нашей позиции на Карпатах, защищалась одной бата­реей, выпускавшей в лучшем случае 6-8 снарядов в день, и это в то время, когда немцы беспрерывным огнем тяжелой артил­лерии буквально сметали наши окопы. Патроны выдавались защитникам Козювы по счету, и подготовленные артиллерийским огнем ежедневные атаки неприятеля нашим солдатам прихо­дилось отражать одними голыми штыками.
[Читать далее]Во мне, неучастнике, и не подвергавшемся опасности наб­людателе, это зрелище шедших на убой безоружных людей вызывало такое негодование и такую жгучую ненависть к бес­стыдным виновникам этой длившейся месяцами бойни, что я поражался, как солдаты тогда уже не взбунтовались и как могли находить в себе силы терпеть это гнусное издевательство и без­ропотно идти на собственную смерть.
В последующие годы, когда храбрейшие легли, ряды стали пополняться сырым, неподготовленным укомплектованием. На улицах и площадях тыловых городов можно было наблюдать, как отяжелевшие бородатые крестьяне обучались строю с палкой на плече, заменявшей в период обучения не хватавшие ружья. Это были не солдаты, а младенцы, и немудрено, что в грозные моменты боя у них не оказывалось необходимого мужества. Распухшая от этих элементов армия быстро стала терять свою боеспособность и обратилась в толпу вооруженных людей, не только неспособных к подвигу и борьбе, но лишенных самых примитивных чувств патриотизма и отечества и руководимых единственно животным инстинктом самосохранения. Эта толпа шла воевать потому, что власть ей это приказала и она не смела ее ослушаться, но когда вместе с властью пало и внешнее на­силие, тогда других стимулов к продолжению войны не было, и сознав прежде всего, что теперь никто не смеет заставить их воевать, вооруженный народ в лице миллионов солдат побежал с фронта.
Обоснованная оценка боевых способностей нашего высшего командного состава выходит за пределы моей компетентности, но в творчестве военных операций и их проведения бездар­ность руководителей была настолько очевидной, что ее видел и не вооруженный специальными знаниями наблюдатель. Успехи у нас были только там, где они обуславливались качествами солдата и младшего командного состава — упорных в обороне и мужественных в открытых полевых наступлениях. Все более или менее крупные маневренные операции неизменно окан­чивались полным провалом. Таковы создавшая славу Гинден­бургу операция под Танненбергом, позорный маневр генерала фон Ренненкампфа, нелепое форсирование Карпат, весеннее наступление 1916 года и еще много других. Удалялись началь­ники дивизий, командиры корпусов, командующие и главноко­мандующие армиями, но положение вещей оставалась неизмен­ным: одно позорное поражение сменялось другим, еще более позорным.
А между тем спрос на победы и трофеи был огромный, и так как материала для его удовлетворения не имелось, то очень скоро развелась склонность к дутым и ложным донесе­ниям.
Прочтя отчет сражения в Августовском лесу, где после боя мне удалось сделать много снимков, я, показывая их командиру корпуса, барону Бринкену, сказал, что число убитых немцев увеличено в отчете по крайней мере раз в двадцать. Он смеясь ответил: «А что их жалеть, ведь не свои, а неприятельские». И на основании такого рода донесений давались повышения, награды и создавались карьеры.
Нежелание знать правду было общее, и всякое указание военному начальству на нужды, потребности и лишения подчи­ненных ему частей неизменно встречали самое отрицательное отношение. Никаких недочетов быть не могло.
Ключ наших позиций на Карпатах, гора Козюва, возвыша­лась над ущельем, по которому проходила прорезавшая горный хребет дорога. Один склон этой горы почти до ее вершины был занят нашими, противоположный немецкими окопами. Огонь неприятельской тяжелой артиллерии делал подъем на Козюву совершенно невозможным, ночью же настолько затруднялся гололедицей, что несшие котлы с жидкой пищей солдаты раз­ливали ее и часто были вынуждены, сделав уже полпути, воз­вращаться обратно за новой. Носильщики доходили до полного изнеможения, а не евшие сутки солдаты, жадно бросаясь на часть еды, дошедшую благополучно, производили невероятную свалку, сопровождая ее самой отъявленной руганью, а иногда и побоищем. Кроме того, масса пищи пропадала, и кашевары никогда не знали количества, в котором ее надо было заготав­ливать.
Немцы такого рода затруднения, конечно, не знали. На сапо­гах их солдат, убитых во время атак, имелось очень несложное железное приспособление, вполне устранявшее все муки голо­ледицы.
Вернувшись в штаб корпуса, я написал и передал барону Бринкену частную докладную записку, в которой между прочим указал на необходимость снабдить носильщиков пищи немецким приспособлением, образец которого я привез с собой.
Как раз в это время штаб представлял своих чинов к очеред­ным наградам. Генерал Бринкен, потребовал уже подписанный им наградной список и в присутствии адъютанта вычеркнул в нем мою фамилию. Выразив таким образом свое неудоволь­ствие моим вмешательством не в свое дело, он две недели спустя представил меня в особом порядке, и свою очередную награду я получил, но порядки на Козюве остались неиз­менными. Косность и страх называть вещи своими именами исключали всякую возможность устранения даже самых вопи­ющих недугов, и вместо действенного лечения их создалась пагубная склонность к самооколпачиванию. Сидели в гряз­ной луже собственной бездарности, легкомыслия, полной бес­системности и лени, а себя и других уверяли, что все это вовсе не лужа, а прекрасное вольтеровское кресло, и в этом самоуб­лажении дошли до ребяческого утверждения, что немцы побе­дили нас не в честном бою, а тем, что выдумали удушливые газы, а потом придумали еще и большевиков, которым про­дали Россию.
Командовавший во время войны последовательно диви­зией, корпусом и VII армией генерал Селивачев в своем дневнике 18 марта 1917 года записывает, что интендант полков­ник Каминский, возвращаясь из Петербурга на фронт, ехал среди матросов Гвардейского Экипажа, которые расска­зывали ему, что «на царской яхте „Штандарт“ они часто подглядывали в каюту Государыни Александры Федоровны, когда она была в объятиях то одного, то другого офицера, получавших за доставлявшееся ей удовольствие флигель-адъютантство или другие награды. Охотница до наслаждений Венеры она была большая». Приведя этот рассказ, генерал Селивачев уже от себя патетически восклицает: «И это в то время, когда всякий вход женщин на военный корабль вос­прещен!»
В записи от 7 марта он отмечает, что «одна из служивших в Царском Селе сестер милосердия слышала, будто бы из дворца был проведен кабель в Берлин, по которому Царица передавала Вильгельму буквально все наши военные тайны». «Стоит допустить, — замечает по этому поводу генерал Селива­чев, — что это могло быть правдой, ведь какими жертвами платил народ за подобное предательство!!»
Не много ли страшнее подумать, какие жертвы должна была нести VII армия, руководимая начальником, способным верить подобным нелепостям.
Вероятно, ни одна война не показала с такой убедительно­стью, что решающее значение в наше время имеет не столько армия, сколько экономика страны и ее культура. Военная наука учит, что напряжение военной мощи государства не может превос­ходить 10% ее мужского населения. У нас за три года войны было мобилизовано более 12 миллионов человек, то есть почти 18%.
Миллионы людей призывного возраста, бросив свои обычные занятия, ушли на фронт. Другие миллионы в качестве военно­обязанных стали обслуживать обрабатывавшую промышлен­ность, перестроившую свои станки для надобностей войны. Этих рабочих рук оказалось недостаточным, и на фабрики и заводы потянулись целые легионы стариков, женщин и детей. Выход массы людей из обычной колеи и оставление ими их нала­женных хозяйств вызывали в стране полную экономическую разруху. /От себя: выходит, разруха была не только в головах у большевиков, ненавистных профессору Преображенскому и породившему его Булгакову?/ Но даже эти тяжелые жертвы не давали возможности собственными средствами обеспечить армию вооружением и снаряжением. Это исключалось недостатком оборудования воен­ных заводов, общим состоянием наших технических средств и отсутствием квалифицированных рабочих. Кроме того, у нас не было тяжелых орудий, а ружей и патронов к ним уже весной 1915 года было не более одной трети необходимого количества. Отсталость страны, отсталость во всех отношениях, культурном, государственном, экономическом, уже с самого начала войны предрешала неизбежность поражения. Таков закон природы: все отсталое и слабое подлежит естественному отбору. Эту отста­лость и полную неподготовленность сам министр Сазонов считал «неоспоримым фактом». «Мы знали, — пишет он, — что для приведения России в состояние боевой готовности надо было еще три или четыре года усиленной работы... От войны ни один здра­вомыслящий человек не мог ожидать для своей родины ничего, кроме страшного бедствия, а может быть, и гибели».
Знали все это, конечно, не один Сазонов, но и все слушавшие 25 июля 1914 года его речь. Но мистическая вера в мессиан­ство России и другие не менее спорные и туманные ее задачи побудили затеять кровавую и кошмарную драму, в результате которой не только не осуществили победоносного шествия сла­вян на развалинах отжившего Запада, но заплатили за свое необузданное фантазерство таким позором и унижением родины, исправление которых потребует тяжелых жертв целого ряда поколений.
Мировая война была кровавым экзаменом, к которому жизнь призвала народы почти всего мира. Это был экзамен не отдель­ных знаний, а общей зрелости, ибо на нем подверглись испыта­нию не только достижения цивилизации, острые зубы и сильные мышцы, - но и духовные силы нации - их культура. И этот экзамен показал, что государства жизнеспособны лишь до тех пор, пока они обладают не одними физическими, но и мораль­ными силами для борьбы за свое существование.
В те времена, когда войны велись наемными войсками, народные массы в них не участвовали и даже не всегда о них знали. Но когда разного рода и вида ландскнехтов сменил «во­оруженный народ», тогда стало неизбежным участие в борьбе и всего не сражающегося населения. Война нашего времени требует жертв от всех граждан страны. Все они должны отдать свои силы, знания, время и материальные средства на нужды армии и правительства.
Про Европу у нас со смехом говорили, что она уснула и отжила, но кровавый экзамен показал, что в минуту националь­ной опасности у этих обветшалых народов сразу исчезли все племенные распри, стерлись все политические перегородки, и люди всех классов заговорили на одном языке.
Только общее единение спаяло Англию с ее колониями, только оно позволило бельгийцам и сербам пережить, не падая духом, раз­гром своей родины и гибель своих семей. Французы проявили тот же патриотический энтузиазм, который когда-то дал возмож­ность Руже де Лиллю создать свою великолепную Марсельезу и заставил прекрасную де Морикур продавать свое тело, чтобы затем отдать деньги народу. Их патриотическое воодушевление сразу выбросило из обихода национальной жизни всю политику, объединило все партии в одном министерстве народной обороны.
В свободолюбивой Англии грандиозный патриотический подъем выразился во введении всеобщей воинской повинности, до того совершенно англичанам незнакомой. Целые страницы английских газет того времени пестрят объявлениями о бесчислен­ных организациях, создававшихся по всей Англии и ее колониях, для удовлетворения разнообразных нужд армии. Не миллионы, а миллиарды, жертвовавшиеся там частными лицами, позволяли правительству не останавливаться ни перед какими тратами для обеспечения национального успеха. Участие населения в войне у народов Запада было общее.
У нас все сложилось совершенно иначе.
По справедливому замечанию генерала барона Будберга, рус­ская общественность «охулиганила» русский народ, сделала из него шкурника, понимавшего только животные инстинкты и вож­деления, и убила в нем все те высокие чувства, которые живут в бессознательных глубинах каждого даже первобытного человека.
У нас не только не было единения, но, наоборот, политичес­кая и междуведомственная рознь стали глубже, и никогда узкое честолюбие, эгоизм и оскорбленное тщеславие не проявлялись с такой силой, как во время войны. О жертвенности и самоогра­ничении не было и речи. Всю буржуазию приходилось силой посылать на фронт, и не было никаких средств бороться с ее дезертирством. Она служила сторожами и писарями, устраивалась в разного рода «работавших на оборону» комиссиях и органи­зациях и пускалась на всякие ухищрения, лишь бы избавиться от лишений и опасностей фронта. Земский союз, о котором вся печать в пику правительству кричала, что это единственная организация, которая несет всю тяжесть снабжения армии, на самом деле был приютом для целой кучи маменькиных сынков, ловких людей, аферистов и всяких бездарностей мужского пола. «Журналист, — говорит писатель И. Наживин, — заведовал там закупкой скота, старый адвокат ведал кожевенным отделом, а барышни не знали, что такое припек и откуда он берется».
Война создала у нас одно, над всем доминировавшее стремле­ние — жажду наживы. Дух материализма насмерть убил всякую идейность и не оставил ни одной искры того огня энтузиазма, без которого немыслим успех ни одного крупного народного движения.
Ужасное состояние государства после падения Риги и Эзеля не помешало, однако, железнодорожникам потребовать увели­чения их содержания не более и не менее как на четыре мил­лиарда рублей в год, и сопроводить это требование ультимату­мом с угрозою остановить транспорт на всей территории страны. А ведь это означало угрозу уморить голодом не только тыл, но и армию, оставив ее без хлеба, фуража, снарядов и пополнения.
Страшно было читать в английских газетах о той жесточай­шей нужде, которую испытывали томившиеся в концентраци­онных лагерях русские военнопленные. Их французские и анг­лийские товарищи по несчастию с недоумением глядели на их заброшенность и унижение, когда мучимые нестерпимым голодом они рылись в помойных ямах и отбросах. Пленные англичане и французы получали от своих сограждан по одной посылке в неделю, наши — одну в четыре, пять месяцев, и то не всегда. /От себя: наверно, в том, что русские пленные во время Первой мировой содержались в худших условиях, тоже виноват кровожадный Сталин, чего-то там не подписавший./
Нельзя вести войны в таких уродливых, донельзя обидных условиях, когда одна половина России, одетая в серые солдатские шинели, плохо обутая и полуголодная, годами сидела в сырых око­пах, а другая праздно веселилась и благоденствовала в тылу, когда одни ежеминутно ожидали смерти, а другие предавались азарт­ной наживе и удовлетворению своих страстей. Нельзя, ибо те, которые сидели в зловонных окопах, день и ночь думали о конце этого кошмара, а те, которые фланировали по улицам тыловых городов, веселились и кричали: «Война до победного конца». Нельзя, потому что этот крик был чистейшим издевательством, грубым и бесстыдным лицемерием, ибо «патриоты», проявляв­шие им свои чувства и стремления, самым бесстыдным образом уклонялись от всякой прикосновенности к войне и ее ужасам и, сидя в тылу, наслаждались бездельем, а часто еще наживали и баснословные деньги на подрядах и поставках. Достаточно ска­зать, что когда поднялся вопрос о смене измученных и усталых фронтовых врачей тыловыми, то огромная Москва дала только двух врачей, пожелавших сменить своих измученных товарищей.
Фронт изнемогал — тыл был безразличен, фронт ходил бо­сой — тыл торговал казенными солдатскими сапогами, фронт голодал — тыл не давал хлеба.
Все воззвания, программы, резолюции — все это была лишь блестящая поверхность русской жизни. В толще ее было полное равнодушие ко всему государственному, и ничего, кроме жажды наживы, там не было.
«Поговорите с рядовым русским крестьянином Костром­ской, Рязанской или какой угодно другой губернии, — пишет Ф. Сологуб в одном из своих фельетонов „Тоска и страх“».
«— Немец-то ведь Ригу взял!
- Нам что, мы об Риге не слыхали, нам Рига ни к чему.
- Ну а коли к вам, в Кострому, придет.
- Не придет.
- Ну а вдруг придет?
- Нам что, мы и с немцами будем жить, немец тоже деньги платит».
Разницы между своей и чужой государственностью народная масса просто не понимала, и от того в ней не было и не могло быть ни патриотизма, ни чувства национального достоинства. Но таким «непонимающим» был не один только темный и без­грамотный крестьянин. Февральская революция показала, что в сущности всей русской буржуазии ни до чего, кроме личного благополучия, никакого дела не было. Дикий и не вещественный эгоизм, непонимание общественной пользы и совершенное без­различие к национальной чести у этой общественности были те же, что и у костромского крестьянина. Один словесный пат­риотизм остался у нас и после революции, и февральские дни ни у кого не вызывали сознания, что личное «я» должно раст­воряться в интересах коллективного, и что во имя последнего всякая личная жертва должна стать возможной и легкой. Отсюда безудержное стремление к наживе, а вместо жертвенности — погоня за удовольствиями и наслаждениями.
Живя только заботами о личном благополучии, дореволю­ционная Россия наивно верила в свое мессианство, в то, что самим Провидением предопределено ей сменить обветшалые германские и романские народы.
Действительность показала, что осуществление этой веры одними молебнами не достигается.
С кровавого экзамена Россия ушла опозоренной и в евро­пейском оркестре заняла место — за турецким барабаном.

Уже с самого начала войны было очевидным, что культурный уровень нашей армии значительно ниже германского. Наш сол­дат умел умирать, но воевать не умел. Наш офицер мог коман­довать, но руководить не мог. Разница в этих качествах была столь значительной, что сразу же поставила нас в положение ребенка, борющегося со взрослым. Нет никакого сомнения, что именно она, эта разница, была причиною того, что нас «били, не давая вставать, и опять били». При всем том, однако, наша армия в первый период войны состояла из твердых, послушных и храбрых воинов. Идейного воодушевления в войсках не было. Не было того экстаза, тех горящих глаз, которые приходилось наблюдать в 1918 году в Гельсингфорсе у красных финляндцев во время их борьбы с белыми. Мы не горели теми порывами, той жаждой подвига и жертвы, которыми так прославился на весь мир японский солдат. Патриотизм как чувство у нас отсутствовал, но как долг он существовал, несомненно.
К 1916 году храбрейшие полегли, и на их место стали при­бывать сырые, от сохи взятые бородатые дяди. В большинстве это были отяжелевшие темные мужики, которым все на свете кроме их собственной хаты и села было чуждо и не нужно. Обратить такой материал в течение месячной подготовки в сол­дата не мог бы, конечно, никто, а потому с укомплектованием частей в них стали быстро расти всякого рода нарушения дис­циплины, бороться с которыми ввиду их массового характера оказалось невозможным по причинам уже чисто техническим. В 1916 году в тыловых частях впервые появились случаи наси­лия над командным составом, и притом не только со стороны отдельных солдат, но и частей. Армия заболела, и к 1917 году болезнь эта стала безнадежной. Армию надо было считать поте­рянной и к борьбе негодной. К февралю 1917 года у меня, как военного следователя по Финляндии, было в производстве шесть дел, квалифицированных как явное восстание.
Начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал Алексеев докладывал Царю, что «войска стали уже не те», а другой знаток армии, бывший главнокомандующий Юго-Запад­ным фронтом генерал Н. Иванов сказал, что весь состав офице­ров и солдат переменился за время войны четыре-шесть раз и что потому определить, что представляют те части, которые прежде считались образцовыми, нет решительно никакой возмож­ности. Катастрофичность войны вызвала усталость ею. Армия, что называется, «скисла», и настроение ее, становившееся с каж­дым днем все более и более оппозиционным, в общем верно характеризуется письмом, посланным Маклакову и Милюкову 25 января 1917 года каким-то раненым «офицером русской армии». Считая, что Милюкову и Маклакову легко из кабинета предлагать войну «до победного конца» и что их самих надо по­слать в окопы, офицер находит необходимым «прекратить войну и заключить мир, пока нет ни победителей, ни побежденных». «Если, — пишет он, — мир не будет заключен в самом ближай­шем будущем, то можно с уверенностью сказать, что будут беспорядки. Люди, призванные в войска, впадают в отчаяние не из малодушия или трусости, а потому, что никакой пользы от этой войны они не видят».