August 26th, 2019

А. Р. Раупах о Николае II, Александре Фёдоровне и Распутине. Часть I

Из книги Александра-Роберта-Карла-Рихарда Робертовича фон Раупаха "Лик умирающего".

Определенной, неуклонно проводимой политической про­граммы у Императора Николая II не было никогда, но искреннее желание исполнить свою обязанность было.
Однако разобраться в самом понятии «обязанность» среди того множества всякого рода советников, которыми окружен Монарх, дано лишь умам сильным и самостоятельным. Таким умом покойный Император не обладал, а потому постоянно находился в положении гоголевского почтмейстера, которому если один голос нашептывал «не распечатывай», то другой твер­дил «распечатай».
В жизни ничто не раздается так щедро, как советы, в особен­ности теми, которым не приходится приводить их в исполнение.
Государь терпеливо выслушивал всех своих окружающих и с каждым из них соглашался, но так как для действия при­ходилось все же останавливаться на одном из выслушанных советов, то выбирался либо тот, который исходил от исполни­телей испрашиваемых предначертаний, либо тот, который да­вался ближайшим окружением, либо, наконец, тот, который выслушивался последним и был потому свежее в памяти.
[Читать далее]Император Николай II не был тем сувереном, который, как его прадед Николай I и отец Александр III, не могли ужиться с какими бы то ни было уступками. Наоборот, и славу, и ответ­ственность управления он охотно уступал своим министрам и, несомненно, самым добросовестным образом желал своим подданным возможного счастья и благополучия. Но этот мягкий и добродушный человек распоряжался всегда так, что эти рас­поряжения часто оставляли возможность усматривать в них не только отсутствие твердых принципов, но и подозревать его самого в лукавом умысле и неискренности. Покойного Государя постоянно обвиняли в том, что он не держит своего слова, что, обещав сегодня одно, завтра делает совершенно другое и притом без всякого даже интереса к последствиям своего поступка.
В 1909 году, возвращаясь вместе с финляндским генерал-губернатором, генералом Бекманом из служебной поездки, я слышал его подробный рассказ о той беседе, которую он имел с Государем. С чувством величайшего удовлетворения генерал передавал, что ему удалось, наконец, подробно ознакомить Госу­даря с принятой им в отношении Финляндии линией поведения и с теми интригами, которые по этому поводу ведутся против него в Петербурге.
Государь внимательно слушал и весьма неодобрительно по­качивал головой, когда вопрос касался требуемых Петербургом мер «ущемления» финляндцев. Когда в заключение генерал Бекман сказал, что он далек от бюрократии и что в Петербурге у него нет необходимой поддержки и протекции, Император, пожав ему руку, заметил: «Продолжайте Ваше дело, я буду Вашей протекцией. Надеюсь, Вам этого довольно?».
Две недели спустя генерал Бекман был уволен и заменен сто­ронником самой «ущемительной» политики генералом Зейном.
Приехав ко мне с прощальным визитом, генерал Бекман вспомнил о нашем разговоре в вагоне и с огорчением сказал: «Всякий монарх есть первый джентльмен в своем государстве, и как таковой он прежде всего должен уметь держать данное им слово. К сожалению, наш Государь этим качеством не об­ладает».
В том же упрекают Николая II многие лица, между прочим, и граф Витте в своих воспоминаниях. Этот же упрек находим мы в дневнике известного лидера правых В. М. Пуришкевича, что особенно знаменательно, так как Пуришкевич, несомненно, один из немногих людей, чисто и честно любивших покойного Царя.
3 ноября 1916 года, докладывая в Ставке Государю обстановку на румынском фронте, Пуришкевич остановился на деятель­ности адмирала М. М. Веселкина, занимавшего там крупный административный пост и проявившего недюжинный организа­ционный талант и кипучую энергию. Качества эти были крайне ценными, так как румыны накануне объявления ими войны Германии и Австрии, продали последней, с огромным для себя барышом, решительно все, что имели как в смысле продоволь­ствия, так и в смысле военного снабжения. Сделано это было в расчете, что все необходимое им должна дать Россия. В ре­зультате этой блестящей финансовой операции в Румынии стало хоть шаром покати, и прибывшие туда русские войска оказа­лись в безвыходном положении. Веселкин работал не покладая рук, днем и ночью, и принимал героические меры к снабжению наших армий всем необходимым, «а необходима была даже телефонная проволока для связи наших штабов, ибо подлецы румыны даже всю свою проволоку продали накануне вступления с нами в союз своим же будущим противникам».
Выслушав этот доклад, Государь сказал: «Да, да, я давно знаю Веселкина, это прекрасный, дельный администратор на своем месте, в особенности при данной обстановке, я очень его ценю и крайне им дорожу. Мне приятен Ваш отзыв о нем».
Это было третьего ноября, а седьмого ноября морской министр адмирал Григорович, встретив Пуришкевича в Государственной Думе, сообщил ему, что распоряжением Ставки Веселкин уволен «неведомо по каким проискам».
- Послушайте, — сказал Пуришкевич, — да ведь 3 ноября Государь мне его хвалил.
- Да, — ответил Григорович, — это было 3-го, а сегодня у нас 7-е.
«Я вздохнул, пожал плечами, и мы расстались. Можно ли было надеяться на какой-либо „курс“ в России при наличности явлений, подобных этому».
Так думал о своем Государе человек, который на чей-то вопрос о его политических убеждениях ответил: «Правее меня — стена».
Причина описанных эпизодов лежала не в коварстве Царя, она лежала в ужасающем его безволии, в отсутствии у него вся­ких признаков твердости и последовательности.
Когда действия людей вытекают из их желаний, тогда, будучи заинтересованными в успехе этих действий, они принимают необ­ходимые для достижения этого успеха меры. Но когда прихо­дится поступать под влиянием чужих аргументов и под натиском чужой воли, тогда к последствиям этих вынужденных действий не только нет интереса, но, наоборот, есть стремление отмах­нуться от неприятного сознания своего поступка и уйти от всего, что о нем напоминает. Этой психологией и объясняется, что по­койный Государь, удалив во время Распутинской эпопеи своих ближайших друзей, генералов Дрентельна и Орлова, по слухам, совершенно не интересовался их дальнейшей участью.
Но само собой разумеется, что все эти соображения, имею­щие значение при оценке личности Николая II, не принимались и не могли приниматься во внимание его современниками. Им он не сумел внушить доверия, они не видели в нем ни первого джентльмена, ни твердого в своих убеждениях правителя. Отсюда отсутствие того уважения, без которого немыслимы ни искрен­няя любовь, ни действительная преданность.
Для современника-обывателя личность покойной Императ­рицы, подобно истории мидян в старомодных учебниках, была «темна и непонятна».
Появившиеся после ее смерти многочисленные биографии, статьи и воспоминания в большинстве сходятся в одном: все они не лестны, но все считают Государыню человеком умным и волевым. Два тома ее писем к Государю этого впечатления не производят. Быть может, блестки ума и твердость воли остались незамеченными не по вине автора писем, но во мне эти два тома оставили только ощущение какой-то мистической атмосферы, которую создала покойная Государыня и которой она насыщала всех членов Царской семьи от Государя и до ребенка - Наслед­ника включительно.
Один из персонажей рассказа Куприна «Мелюзга», между прочим, говорит, что «русский мужик никогда не верит ничему, что просто и понятно». Но шепните ему только на ухо одно сло­вечко: „Золотая грамота, или „Антихрист, или „Объявился — все равно, кто объявился, лишь бы это было нелепо и таинст­венно, и он тотчас же готов идти на любую смерть. Вы его увле­чете в любую, самую смешную, самую отвратительную секту, и он пойдет за Вами. Это чудо.
Пусть нынче его же сосед Иван Евграфов вдруг откашляется и начнет говорить нараспев и в нос, зажмуря глаза: „и было мне, братья, сонное видение, что воплотится во мне древний змий — Илья пророк, — и мужик сегодня же поклонится Ивану Евграфову как святителю или как обуянному демоном».
Как купринский мужик, русская Императрица тоже начисто вытравила из обихода всякие признаки здравого смысла.
Россией стала управлять самолюбивая, властная женщина, которой несчастная ее подруга А. Вырубова передавала полу­чаемые ею и Распутиным со всех концов России «записочки».
Умственные качества людей, их таланты, порядочность, идей­ность утратили всякое значение. Руководители высших государ­ственных учреждений просто делились на две группы: «не наши» и «наши». На долю «не наших» выпала трудная и неблагодарная задача доказывать правильность таблицы умножения. «Наши» стали на точку зрения теории относительности и дважды два - четыре заменили истерическим преклонением перед загадочным вещанием сибирского мужика.
В результате, всех подчинявшихся требованиям чудовищно безграмотных записок старца всячески поощряли и продвигали, а всех, не исполнявших его ультиматумов, бесцеремонно из­гоняли.
В Царскосельском дворце создался особый мир, отделенный от всего прочего мира непроходимой даже для родственников Царя стеной.
До тех пор, однако, пока Государь жил в Петербурге, он еще являлся тем фокусом, в котором государственная власть как-то централизовалась. Но когда, став Верховным Главнокоманду­ющим, он уехал в Ставку, и управление государством перешло к Александре Федоровне, тогда государственная власть распы­лилась и стала походить на сошедший с рельс и нелепо метав­шийся из стороны в сторону железнодорожный вагон.
Третьим по степени влиятельности в государстве лицом был «старец» Григорий Распутин.

Распутин появился в Петербурге лет за 6-7 до революции и приехал туда из Харьковской губернии, где в течение 3 лет был на послушании у одного высшего духовного лица, известного всей России своей высокой нравственностью и безукоризненной чистотой жизни. Лицо это в то время отзывалось о Распутине как о человеке очень сильном, глубоко религиозном и способном на столь ценимые православной церковью аскетические подвиги. Не представляет никакого сомнения, что Григорий Распутин обладал исключительным даром подчинять людей своему вли­янию, и этим, конечно, можно только объяснить ту популяр­ность, которую он быстро приобрел в Петербурге и которая открыла ему доступ в известный и влиятельный религиозный салон графини Игнатьевой, а затем в дом баронессы Пистолькорс и другие круги петербургского beau-monda (высшего света).
В то время вся Царская семья находилась под гнетом обна­ружившейся у Наследника гемофилии. Болезнь эта, заклю­чавшаяся в чрезвычайной непрочности стенок артериальных сосудов и потому частых внутренних кровоизлияниях, не могу­щих быть остановленными, отличается той особенностью, что, минуя женщин, передается, однако, ими их мужскому потомству, которое почти всегда и гибнет от нее еще в молодом возрасте. Гемофилия была в роду Императрицы и ею передана сыну. Можно легко себе представить состояние матери, которая после четырех девочек родила, наконец, наследника, страдающего неиз­лечимою болезнью, заранее обрекавшую его на мучительные страдания и преждевременную смерть. Горестное событие это по­глотило ее настолько, что решительно вся окружавшая ее жизнь стала представлять для нее лишь постольку интерес и значение, поскольку она имела отношение к жизни и здоровью ее сына.
Всем памятно, конечно, что Императрица, имевшая четырех дочерей, и уже терявшая надежду на мальчика, решила отпра­виться на богомолье в Саровскую обитель. То обстоятельство, что именно после этой поездки она родила мальчика, было приписано заступничеству Св. Серафима Саровского, и с этого времени лютеранка по рождению и воспитанию Александра Федоровна становится глубоко верующей дочерью православной церкви.
При первых признаках гемофилии Наследник был поставлен под особый медицинский надзор, осуществлявшийся самыми известными в России хирургами, вошедшими в сношение с са­мыми большими знаменитостями всего мира. Однако медицина оказалась бессильной в борьбе с болезнью. Все ухудшаясь, по­следняя ежеминутно угрожала возможностью трагического исхода. Мальчику достаточно было сделать неосторожное движение, как наступал разрыв какого-нибудь артериального сосуда, а невозможность остановить кровотечение вызывала опухоли, причи­нявшие ребенку чрезвычайные страдания. В такие минуты вся Царская семья жила одним страхом за жизнь Алексея и одной мыслью — облегчить его страдания. Потеряв всякую веру в науку и в силу земных средств, Императрица стала искать помощи у Бога. Религиозность ее дошла до фанатичности, и вот тогда-то, по совету одной из приближенных к ней фрейлин, был вызван Распутин, славившийся своей способностью особенно горячо и сильно молиться.
Многочисленными и вполне достоверными показаниями ус­тановлено, что Распутин умел влиять на Наследника так, что не только нестерпимые боли его прекращались, но и останав­ливалось кровотечение. Физиологи, конечно, дадут научное объяснение этому факту, как, например, объясняется же наукой таинственное искусство индийских факиров останавливать те­чение крови из ран, но в Царскосельском дворце явление это толковалось так, как его объяснял сам Распутин, а именно силой и угодностью Богу его молитв. Что это так, видно из многочис­ленных телеграмм, посланных ему Государыней, и писем к нему ее дочерей. Все они в сущности заключали в себе только одну повторявшуюся на разные лады просьбу: «помолитесь за Алек­сея, Ваши молитвы угодны Богу, Он услышит их».
Все рассказы и появлявшиеся в печати намеки на какие-то грязные отношения Распутина к Государыне и ее дочерям представляют сплошную и гнусную ложь. Из камер-фурьерских журналов, в которых записывалось каждое посещение Рас­путина, видно, что во время войны, например, он вызывался во дворец только тогда, когда Царь возвращался к семье, да и вообще установленная расследованием обстановка жизни Царской семьи не оставляла ни малейшего сомнения в неле­пости и злонамеренности этих слухов. Эта заведомая лживость и упорство в распространяемой клевете и привели Руднева к убеждению в существовании какого-то определенного источ­ника, из которого они исходили. Сложное расследование дела Распутина, к сожалению, не было окончено, частью вследствие ухода Руднева, вызванного разногласием со стоявшим во главе комиссии адвокатом Н. К. Муравьевым, частью вследствие на­сильственного прекращения октябрьским переворотом деятель­ности всей Следственной комиссии. Дать потому обоснованное заключение по этому делу было бы неосторожно, но некоторые более или менее вероятные предположения сделать все же возможно.
Большая часть скандальных историй о Распутине появилась прежде всего в газетах самых правых из политических партий того времени. Обстоятельство это представляется тем более странным, что попойки и кутежи, в которых участвовал Распутин, устраивались обыкновенно лицами либо принадлежавшими к этим партиям, либо весьма близкими к ним. В московском ресторане «Эрмитаж» в то время ежедневно устраивались самые невероятные безобразия, но обыкновенно такого рода художества за стены ресторана не выносились и оставались известными небольшому кругу его посетителей и ресторанной прислуге…
Из записей в журналах охранного отделения видно, что Распутин, живший в Петербурге на Гороховой улице, был окружен сыщиками. Не только вся прислуга его, но дворник дома, швейцар и даже извозчики, стоявшие у подъезда его дома, были агентами полиции. В журнале имелись самые подробные сведения о всех посещавших Распутина лицах, времени их нахо­ждения в его квартире и даже о его беседах с ними. В журнал этот занесено много лиц, носивших громкие фамилии и тем не менее не брезгавших ездить на поклон к сибирскому мужику в целях достижения своих стремлений. Он дает полную картину жизни и времяпрепровождения «старца». Жизнь его в доме была, в общем, весьма скромная: ни попоек, ни оргий он у себя не устраивал, да и не мог устраивать, так как в одной квартире с ним помещались две его дочери — девушки. Случалось, однако, и притом нередко, что его увлекали в первоклассные петербургские рестораны, где он обыкновенно напивался и тогда развратничал. Все это проделывалось им в такой же мере и сте­пени, как оно проделывалось множеством и других беспутных и распущенных людей. Ни в журналах охранного отделения, ни в показаниях многочисленных свидетелей не было, однако, ника­ких фактических данных, подтверждающих упорно распро­странявшиеся слухи о каких-то его сверхчеловеческих половых эксцессах. Он развратничал, как развратничали и другие, с тою только разницей, что эти другие были «господа» и наслаждались они потому аккуратно, по-господски, а он был «мужик» и обжи­рался по-мужицки, и притом не только яствами и винами, но и женским мясом.
Таким образом, фактических оснований для распростране­ния слухов о невероятных эротических похождениях Распутина его поведение и жизнь не давали, а между тем такие сведения упорно распространялись.

Превосходя здравым умом большинство стоявших у власти людей, Распутин много правильнее их оценивал события того времени. Зная хорошо психологию крестьянина, он прекрасно понимал всю нелепость попыток вызвать в нем энтузиазм «высо­кими идеями» и загадочными целями войны. Он знал, что мужик пойдет воевать только по принуждению, и потому всеми силами протестовал против войны, а впоследствии — против призыва ополчения второго разряда.
Пророчески звучат слова Распутина, приводимые француз­ским послом Палеологом в его дневнике. «Россия, — сказал тогда Распутин, — вступила в войну против воли Господа. Горе тем, кто до сих пор этого не понял, но в ослеплении своем господа считают себя всеведущими и не хотят слышать голоса простого народа, пока суд Божий не разразится как гром над их головами. Генералам и дипломатам нет никакого дела до гибели мужиков, и она не мешает им ни есть, ни пить, ни спать, ни богатеть. Горе им! Но кровь мужиков отомстит не только господам, но и самому Царю, потому что он отец народа! Я вперед говорю, что гнев Божий будет ужасен!».
По сведениям Палеолога, пророческие слова эти были про­изнесены Распутиным в мае месяце 1915 года, то есть тогда, когда даже отдаленная возможность революции еще никому в голову не приходила. Целый ряд лиц засвидетельствовал, что в последние месяцы жизни Распутин очень мучился предчувствием своей насильственной смерти. Говоря об этом многим лицам, он всегда замечал: «Погибну я, и вместе со мной погибнет и Россия».
Нравственный облик Распутина был, конечно, весьма неприв­лекателен. Это был пьяница и развратник, но если уж говорить об этих его отрицательных чертах, то из чувства справедливости нельзя не указать на то положительное, чем он обладал. Это положительное было его бескорыстие. В дни своего могущества он мог легко сколотить миллионы, а между тем после его смерти не осталось ничего, и дочери его существовали исключительно денежной помощью, которую оказывали им прежние почитатели их отца.
Область влияния Распутина была огромна, и, что удиви­тельнее всего, не вследствие его личного вмешательства в дела управления, которое, в сущности, ограничивалось назначением по его рекомендации нескольких лиц на высшие государст­венные должности, а оттого, что вокруг этого человека создалась борьба за власть, борьба, в которой борющиеся расценивались не по их способностям к призываемой деятельности, а исклю­чительно по их отношениям к «старцу». Благодаря этому «боль­шая политика» стала твориться такими господами, как специ­алист по тибетской медицине Бадмаев, ловкий журналист Манасевич-Мануйлов, князь Андроников, друживший не только с придворными и министрами, но и с их камердинерами, и прочими неразборчивыми людьми, умевшими пользоваться слабостями истерички-императрицы.
В кругах бюрократических наблюдалось совершенно ис­ключительное и невиданное в истории явление.
За 1916 год не было ни одного несмененного министра. Были министерства, в которых они сменялись по нескольку раз. Председателей Совета министров было четверо, причем А. Ф. Трепов занимал эту должность всего 46 дней и был побежден Протопоповым, который разоблачил его в предложе­нии Распутину взятки за отказ от вмешательства в государст­венные дела.
Это отсутствие какого-либо курса, плана и определенной мы­сли приняло такой стихийный характер, что Пуришкевич метко определил его выражением «министерская чехарда», а кто-то другой усмотрел в нем подражание «походке пьяного — от стены к стене».
Один из столыпинских министров, противополагая прави­тельство боровшимся с ним общественным слоям, определил эти группы словами: «мы» и «они». К концу 1916 года эта прове­денная Кривошеиным демаркационная линия стала стираться. Из разряда «мы» ушли такие столпы, как А. Макаров, А. Трепов, князь Шаховской, министр финансов Барк и многие другие. За министрами стали брать отпуска их товарищи.
Осенью 1916 года неожиданно для всех был назначен мини­стром внутренних дел А. Д. Протопопов. Неожиданным это назна­чение явилось потому, что Государственная Дума того времени была уже центром оппозиции, а Протопопов состоял товарищем ее представителя и принадлежал к прогрессивному блоку.
Случилось это странное назначение при содействии специа­листа по тибетской медицине Бадмаева. Человек этот, лечивший петербургских обывателей бурятскими снадобьями, имел огром­ную практику среди наших чиновных и титульных обскурантов. Дурачить этих господ ему помогала не только его азиатская хитрость, но в значительной степени и страсть русского человека ко всякого рода чудесам.
В России всегда господствовал во всем своем величии прин­цип: «credo guia absurdum» (верю потому что нелепо).
Протопопов, обратившийся к Бадмаеву за медицинским сове­том, стал посещать его «кружок», познакомился там с Распу­тиным и Вырубовой и через них вошел в «мистический круг» Царской семьи.
Россия удивительная страна. Там всякий маньяк и мечтатель может производить беспрепятственно свои опыты, и чем шире эти фантазии, чем они «планетарнее» и нелепее, тем больше в них веры. Став столь неожиданно для себя министром, Прото­попов задумал целый ряд реформ, которые, конечно, должны были сразу спасти Россию…
Неопрятная голова этого человека напоминала винегрет из дешевой кухмистерской, в котором можно найти все — от недо­еденного вчерашним посетителем куска бифштекса и до усердной судомойки включительно.
Задуманные им легкомысленные мероприятия ни к чему не привели, конечно, и автор их, поручив дела своим товарищам, стал вместо управления министерством посещать Царское село, куда привозил разные «гороскопические вещи», добытые им от некоего Шарля Перрона. Этот гадатель убедил министра, что его планета Юпитер, и что жизненная судьба его решится моментом прохождения ее под Сатурном.
Эти мистические настроения, с одной стороны, и начинав­шаяся травля Протопопова Государственной Думой и другими общественными организациями, с другой, и были причинами того, что он сохранил свой пост до последних минут самодержав­ного режима.
Если можно чем-нибудь отметить деятельность правительства в протопоповский период, то разве только рядом неудачных мер по борьбе с исчезновением продуктов.


С. Добровольский о порядках на белом севере России

Из книги С. Добровольского «Борьба за возрождение России в северной области».
Согласно имевшимся в моих руках сведениям, полученным из торгово-промышленных кругов, торговля при союзниках находилась почти вся в их руках, так как они были распорядителями морского транспорта, и лишь 16% вывозимого груза приходилось на нашу долю. Под прикрытием военного мундира в Архангельске появились многочисленные представители английского торгового мира, вроде селедочного короля П—ра, снабдившего нас между прочим весьма недоброкачественными норвежскими сельдями старого засола.
Для урегулирования валютного вопроса Правительство потребовало от экспортеров выдачи подписок о сдаче областному банку вырученной от продажи леса и других товаров валюты, без чего не выдавало разрешительных свидетельств на вывоз. Союзники с своей стороны не склонны были считаться с этими правилами и разрешали вывоз товаров по выдаваемым ими так называемым компенсационным свидетельствам, обеспечивавшим экспортерам оставление в их руках денег, вырученных от продажи товаров за границу.
Так работали в этой области англичане, но от них не отставали и французы, которые подошли к этому вопросу немного иначе. В Архангельске появился громадный французский пароход «Тор», нагруженный исключительно предметами роскоши: вином, парфюмерией, сладостями и принадлежностями дамского туалета, причем все эти товары продавались только на северные деньги. Таким образом выкачивание валюты пошло путем импорта, причем когда была сделана попытка запротестовать, то ловкие друзья сослались на Н. В. Чайковского, которого им действительно удалось убедить в Париже оказать содействие к проведению этой гибельной для нашего финансового благополучия операции. Но мало этого, у валюты появился еще более грозный «внутренний» враг в лице Управляющего Областным банком г. Б. Последний располагал правом, при расплатах с частными банками и фирмами, часть суммы выдавать северными, а часть другими денежными знаками. Он использовал это свое право в интересах одного банка, с которым быль связан близкими отношениями, путем расплаты с последним северными деньгами, причем таковая производилась обыкновенно накануне поднятия курса этих денег, так что мало того, что тратилась валюта, но Правительство еще теряло и на курсе.
Все указанные выше промахи и недочеты объяснялись в значительной степени тем, что финансы находились в руках слишком доверчивого и мало компетентного в этом вопросе П. Ю. Зубова, а торговля и промышленность были вверены доктору Мефодиеву, который по своей медицинской специальности вряд ли был на высоте понимания врученного его руководству дела.
…был издан 29 Октября приказ Главнокомандующего следующего содержания:
«Лица, обязавшиеся подпиской о сдаче иностранной валюты Северному Областному банку по вывозным разрешениям и не сдавшие таковой по требованию Отдела финансов в назначенный этим отделом срок, подвергаются: лишению всех прав состояния и ссылке в каторжные работы сроком от 4 до 6 лет и, сверх того, отобранию всего принадлежащего имущества в казну.
…дела об упомянутых выше преступлениях изъемлю из общей гражданской под-судности с передачей их на рассмотрение военного суда».
Конечно, такое мероприятие, нарушающее нормальные гражданско-правовые отношения Правительства и частных лиц, могло быть предпринято только в порядке исключительных обстоятельств и подлежало самому ограничительному толкованию. Между тем г. К. была обнаружена тенденция дать ему распространительное применение направлением военно-прокурорскому надзору дел, которые ни с какой стороны под этот приказ не подходили...
Нельзя было не согласиться с представителями торговли и промышленности, что проект этот носил на себе отпечаток большевизма, ничем не отличаясь от большевистского декрета о национализации внешней торговли и название «совнархоз», метко брошенное кем-то, более всего подходило к проектированному органу.

А. Р. Раупах о Николае II, Александре Фёдоровне и Распутине. Часть II

Из книги Александра-Роберта-Карла-Рихарда Робертовича фон Раупаха "Лик умирающего".

Императоры Николай I, Александр II и Александр III обла­дали такими чертами индивидуальности, которые делали их наглядными выразителями самодержавной власти. Слабый и безвольный Николай II воплощал в себе лишь уцелевшую форму, без выветрившегося содержания. И больная, страдающая отсут­ствием умственного равновесия женщина обратила его в свое безвольное оружие.
Государь и его семья жили в Царском Селе затворниками, приходившими в соприкосновение с внешним миром через круг придворные, который, как и всякая камарилья, в большинстве своем состояла из маленьких людей, боровшихся между собой на почве личных самолюбий и интриг. Большинство из них нена­видело Распутина, считая близость его к монарху придворным скандалом. Попытки открыть Государю и его супруге глаза на личность старца и те нелепые, иногда даже гнусные сплетни, кото­рыми объяснялось влияние безграмотного сибирского мужика на назначения высших должностных лиц, делались Царю неод­нократно. Упрямый Царь давал, однако, всем этим попыткам решительный отпор. Тогда одни, как адмирал Нилов, покорно смирялись, другие, как генералы Дрентельн и Орлов, выходили из придворной среды и покидали столицу. Людей типа Дрентельна и Орлова были единицы, а типа адмирала Нилова — сотни. А так как всякое явление характеризуется признаками не случайными, а общими, то положение в придворной сфере надо определять не как единоличное, а как многоликое распутинство.
Среди правых всегда было мало людей, искренне преданных идее самодержавия. Во время распутинской эпопеи эти органи­зации измельчали, а сильнейшая из них, союз Михаила Архан­гела в лице Пуришкевича, стал в открытую оппозицию и, по-видимому, подготовлял почву для дворцового переворота.
[Читать далее]

Рост дороговизны, исчезновение продуктов и неудачные меры борьбы с этими явлениями с каждым днем увеличивали и недовольство правительством, и поиски выхода из становив­шегося все более и более напряженным положения. Говорили о «Думской петиции», о тайной организации офицеров, готовя­щих «дворцовый переворот», прелюдией которого считали убий­ство Распутина. Обыватель, озлобленный повышением цен и все большим исчезновением с рынка продуктов первой необходи­мости, ругал самыми нецензурными выражениями все прави­тельственные мероприятия. Озлобленность была такая, что самые прекраснодушные люди стали верить в спасительность политических убийств, а появившиеся как грибы после дождя такие газеты как «Луч», «Летопись», «День», «Русская Воля» и другие, с крайне оппозиционными статьями, поку­пались нарасхват. На фабриках и заводах начались сходки и забастовки, которые, хотя и имели случайный, неорганизо­ванный характер, тем не менее требовали иногда вмешательства полиции и сопровождались насильственными против нее дейст­виями.
В ускорении процесса разрушения государства большую роль сыграли два события: речь П. Н. Милюкова в Государственной Думе 1 ноября и убийство Распутина 17 декабря.
Не знаю, нашелся ли бы в какой-нибудь другой стране безу­мец, который во время величайший войны, в роли ответствен­ного политического деятеля, с парламентской кафедры бросил бы в страну по адресу ее правительства ужасное слово «измена». День первого ноября 1916 г., когда оно было произнесено, анналы русской революции не без основания считают началом.
Как от упавшего в воду камня, от этого слова стали расхо­диться круги, всколыхнувшие все без исключения слои русского общества. Отвратительное слово это сразу освободило массового обывателя от всякой нужды вникать во все сложные причины необычных и тягостных для него явлений момента. Не будучи подготовленной к вдумчивой оценке политических событий, чело­веческая пыль всегда предпочитает сложным формулам формулы простые. Поэтому всего охотнее она верит такому аргументу, который, являясь универсальным, открывает сразу все храни­лища ее умственного багажа.
Немецкое происхождение непопулярной Государыни уже и раньше создавало соблазнительную мысль объяснять неудачи войны не собственными недочетами, а возможностью если не измены, то, быть может, нахождением в ее окружении лиц, близ­ких к германскому генеральному штабу. Но когда популярный политический деятель, прославленный лидер конституционно-­демократической партии, издатель влиятельной газеты и мно­голетний лидер русской интеллигенции совершенно недвусмы­сленно намекнул на возможность со стороны Александры Федо­ровны государственного предательства, тогда стали беспомощно разводить руками уже не только одни легкомысленные люди, широкие массы пошли еще дальше и начали прославлять «герой­ство и мужество» Милюкова. Можно, конечно, сказать, что в то время над династией была уже начертана валтасарова надпись; но что же все-таки следует думать о враче, который к умира­ющему больному вместо требуемого его недугом ледяного мешка применил бы горячительные припарки? По отношению к покой­ной Государыне, это была самая безобразная клевета, ибо ни у одного народа и ни в какие времена не было и не могло быть Царицы, которая предала бы врагу то государство, в котором царствовал ее муж и должен был царствовать ее сын, тот безгра­нично любимый долгожданный мальчик, за будущность которого, искалеченную наследственным недугом, Александра Федоровна дрожала всеми фибрами своего существа.
Мотив есть сердце и грудная клетка всякого разумного чело­веческого действия. Поступки без мотива представляются нам нелепыми и бессмысленными. Каким же мотивом со стороны Государыни обосновывалось брошенное ей Милюковым обви­нение в государственном предательстве? Немецкое происхож­дение? Но ведь все же знали, что Александра Федоровна менее всего была немкой. Еще ребенком ее увезли в Англию, там она воспитывалась, росла и там же оставалась до замужества. Знали так же все, что при дворе немецкий язык был в загоне, что Государыня избегала на нем говорить и что даже царские дети владели им очень плохо.
Итак, с одной стороны Вильгельм с чуждой Германией, а с дру­гой Россия, — где прожито почти четверть века, где и должен царствовать ее сын.
Каким гнилым умом надо обладать, чтобы при этих условиях в нем могла зародиться нелепая мысль об измене?
Считаю себя совершенно некомпетентным в оценке научной и политической деятельности профессора П.Н. Милюкова. Но как рядовой обыватель я все же в праве искать ответы на вопрос: как мог этот человек быть в течение многих лет лидером всей нашей интеллигенции? Вопрос этот тем мучительнее, что ведь в мудрости поговорки «каков поп, таков и приход» — сомне­ваться не приходится. Много лет подряд я следил за всеми крупными выступлениями Милюкова в Государственной Думе, читал его речи и статьи и всегда выносил впечатление, что в его голове собраны целые залежи всякого рода знаний, но то, что французы называют «justess de lesprit», то есть здравый смысл, отсутствует в ней совершенно. От всякого выступления Милюкова можно было ожидать каких угодно заключений, за исключением только тех, которые просто и естественно выте­кали из сути дела. Он всегда открывал Америку, и я совершенно уверен, что если бы у этого человека зачесалось правое ухо, он непременно стал бы чесать его левой рукой. А между тем десятки напечатанных томов. Это, конечно, заслуга, но ведь, с другой стороны, не лишено основания сделанное кем-то наблюдение, что умный человек вовсе не тот, в голове у которого много мыслей, так же как великий полководец не тот, у которого много солдат.
Собранный членом Чрезвычайной следственной комиссии Рудневым материал по делу об убийстве Григория Распутина состоял из полицейского и следственного расследований, произ­веденных при участии и под непосредственном наблюдением высших судебных властей. Установленная этим расследованием картина убийства была очень обстоятельно разработана, и, насколько помню, никакими новыми допросами и следствен­ными действиями Руднев ее не дополнял, ограничившись лишь систематизацией собранного материала.

Юсупов, бывавший у Распутина, знал о его желании позна­комиться с молодой и красивой графиней П., а потому было решено, под предлогом познакомить с этой хорошенькой женщи­ной, заманить Распутина в Юсуповский дворец на Мойке и там отравить. Узнав от Юсупова, что яд (цианистый калий) он получил от депутата В. А. Маклакова, Пуришкевич решил предложить последнему принять активное участие в деле, но тот от этого уклонился, пообещав однако, «если что-нибудь выйдет не гладко, помочь юридическим советом и выступить защитником на суде». «Но вот о чем я Вас горячо прошу, — с живостью добавил Мак­лаков, — если дело удастся, не откажите немедленно послать мне срочную телеграмму в Москву, хотя бы такого содержания: „Когда приезжаете". Я пойму, что Распутина уже не существует и что Россия может вздохнуть свободно». «Типичный кадет» — справедливо замечает по этому поводу Пуришкевич. Желая исполнить «пат­риотический долг», соучастники не в меньшей степени хотели, чтобы это исполнение осталось для них безнаказанным, а потому весь план убийства определился теми мерами, которые саперы называют «самоокапыванием».

Чтобы получить представление о том впечатлении, которое произвело убийство Распутина на широкие массы, достаточно взять номер любой газеты того времени. В течение нескольких недель все, не исключая и военных известий, потеряло свой интерес. Эзоповский язык, к которому приходилось прибегать ввиду запрещения называть имя Распутина, создавал еще только большой интерес к делу. Для каждого стало ясно, что дни дина­стии, связанной с убитым «старцем», сочтены.
Впоследствии, когда в качестве члена Чрезвычайной следст­венной комиссии, расследовавшей дело генерала Корнилова, я допрашивал бывшего Начальника штаба, генерал-адъютанта Алексеева, он утверждал, что с момента убийства Распутина считал войну для России проигранной. Заполнившие столбцы всех газет и разного рода подпольных листовок сведения об убийстве Распутина, обычно сопровождавшиеся скандальной хроникой его жизни, до такой степени уронили авторитет Вер­ховного Главнокомандующего Императора Николая II и Царицы, что имена их произносились не иначе, как с прибавлением к ним данной Распутину нецензурной клички. В армии ходила острота: «Царь с Егорием, а Царица с Григорием».
Результат убийства Распутина ударил дальше намеченной цели и даже намного дальше, ибо исполнителям его и в голову не приходила, конечно, та оценка, которая из уст в уста стала передаваться в низших народных слоях: «Из нас, мужиков, только один и дошел до Царя, так и его проклятые господа убили».

Изложенное состояние всех элементов государства привело к тому, что правительственная машина, работавшая и до того без достаточной налаженности, стала к началу 1917 года давать такие перебои, которые явно для всех свидетельствовали о неиз­бежности изменений в положении вещей. Где должны были произойти эти перемены и в какой именно части государст­венного тела будет произведена первая операция, на это указы­вали милюковская речь 1 ноября и убийство Распутина.
Такие люди, как Великий князь Дмитрий Павлович и князь Юсупов, обладать особым государственным смыслом, конечно, обязаны не были и могли не задаваться вопросом, перенесет ли расслабленное государственное тело задуманную ими операцию, и не повлечет ли она за собой потрясение, угрожающее самой жизни больного организма? Но профессор истории и долго­летний политический деятель Милюков, утверждавший, что в «одно и то же время» можно делать революцию и вести тяг­чайшую войну до «победного конца», несомненно уподоблял себя бессмертному гоголевскому Ноздреву, который, угощая своих гостей вином, уверял их, что его вино особенно замеча­тельно тем, что в «одно и то же время» оно является и бургунд­ским и шампанским.
Начавшаяся после речи Милюкова и убийства Распутина оппозиция всему правительственному к концу 1916 года приняла такие размеры, что Царя стали покидать уже члены его соб­ственной семьи. В ноябре ему писал о необходимости измене­ния политического курса Великий князь Георгий Михайлович. За этим письмом последовало обращение аналогичного содер­жания со стороны Великого князя Николая Михайловича. В декабре Великий князь Александр Михайлович уже прямо указывал Царю, что существующее правительство подготав­ливает революцию. Тогда же жандармский генерал Спиридович в докладной записке, обрисовав положение страны, пред­сказал совершенную неизбежность революции, и притом не политической, а социальной, с конечной победой партии боль­шевиков.

«Царь после отречения долго гулял между поездами, спо­койный на вид». Подавленный всем происходящим, генерал Дубенский стоял у окна своего вагона и плакал. В это время мимо вагона прошел Царь с герцогом Лейхтенбергским, весело посмотрел на Дубенского, кивнул и отдал честь. «Тут, — говорит Дубенский, — возможно, выдержка, или холодное равнодушие ко всему. После отречения у него одеревенело лицо, он всем кланялся и протянул мне руку, и я эту руку поцеловал. Я все-таки удивился, — Господи, откуда у него берутся такие силы, он ведь мог к нам не выходить. Когда он говорил с Фредериксом об Алексее Николаевиче один на один, я знаю, он все-таки заплакал. Когда с С. П. Федоровым говорил, ведь он наивно думал, что может отказаться от престола и остаться простым обывателем в России. „Неужели вы думаете, что я буду интри­говать, я буду жить около Алексея и его воспитывать. После отречения Царь сказал только: „Мне стыдно будет увидеть ино­странных агентов в Ставке и им неловко будет видеть меня. — Слабый, безвольный, но хороший и чистый человек, он погиб из-за Императрицы, ее безумного увлечения Григорием. Россия не могла простить этого».
Генерал Дубенский, однако, находил, что Царь не имел права отказываться от престола таким «кустарным образом» — «Он отрекся от престола, как сдал эскадрон».

Гучков, которому все предшествующие события не были из­вестны, поразился той легкостию, с которой удалось отречение. Обыденность сцены произвела на него такое сильное впечатле­ние, что ему пришло в голову, что он имеет дело с ненормаль­ным, с пониженной сознательностью и чувствительностью. По впечатлению Гучкова, Царь был совершенно лишен трагического понимания события: при самом железном самообладании мо­жно было не выдержать, но голос у Царя как будто дрогнул только тогда, когда он заговорил о разлуке с сыном.

Нико­лай II по личным своим качествам на крупные роли способен не был.