August 30th, 2019

А. Р. Раупах о большевиках

Из книги Александра-Роберта-Карла-Рихарда Робертовича фон Раупаха "Лик умирающего".

В то время, когда деникинские и колчаковские генералы тратили на угощение кафешантанных звезд по 40 000 рублей, торговали водкой и беспошлинно провезенными товарами, а буржуазная общественность пропивала в ресторанах бешеные деньги, нажитые взяточничеством и торговлей вагонами, в это время в красной России царил голод, такой голод, что в городах населению вместо хлеба выдавался немолотый овес. Нужда эта, в корне изменившая весь характер экономической и общественной жизни страны, в сильнейшей степени отразилась на развитии первой стадии гражданской войны.
Приступая к изложению событий этого периода, я буду руко­водствоваться главным образом трудами серьезного и умного писателя С. Дмитриевского. Написанные в эмиграции, после оставления службы у советского правительства, труды эти пред­ставляются особенно ценными не только потому, что Дмитриевский по своему служебному положению мог непосредственно следить за всеми событиями гражданской войны, но еще и оттого, что события эти и причина их исхода оцениваются в них лицом, определенно отрицательно относящимся как ко всему коммунистическому строю, так и к большинству его вождей.
В 1918 году немецкий кордон отрезал всю красную Россию от морей, житниц и угля. В стране не было ни хлеба, ни сырья, ни топлива. Промышленность ее почти не работала. Запасы, оставшиеся от капиталистического строя, были съедены и израс­ходованы. К концу года положение стало отчаянным, и, спасаясь от катастрофы, В. Ленин ввел строй, получивший название «во­енного коммунизма»…
Население ругало коммунистов, но это была только злоба якута, бьющего своего бога и в то же время ему поклоняющегося.
[Читать далее]Такое поклонение новая власть внушила к себе не только тем, что ее агенты, в массе своей по крайней мере, не устраивали безобразных оргий, не вели роскошной жизни и много и деяте­льно работали, но в еще большей степени завоевала она его своей фанатической верой в те идеи, которые проповедовала. Требуя подвига, большевики призывали массы освободить весь мировой пролетариат от хищника-капитала и обещали создать ту обетованную землю, в которой не помещик и фабрикант, а труженики — рабочий и крестьянин — будут господами жизни. И зараженные энтузиазмом этих проповедников людские массы покорно несли все тяготы военного коммунизма, с твердой верой, что в конечном результате принесенные жертвы дадут победу новым началам и повернут завтрашний день в их пользу.
Осуществить трудную задачу связи с народом могла только хорошо организованная партия. Основатель и вождь ее В. Ленин понял, что в революционные переходные эпохи управлять надо не парламентом, а партией, связанной жестокой дисциплиной и построенной на принципе строгой иерархии и «самодержав­ной» централизацией. Для дела нужна была такая политическая партия, органы которой не избирались, а назначались, армия солдат, беспрекословно исполнявшая все получаемые приказа­ния, без всякой критики их и без всякого отступления от дикту­емой политической программы.
Ядро этой партии составлял кадр профессиональных револю­ционеров, впитывавших в себя десятки тысяч новых членов, и среди них было немало проходимцев, искавших власти и лич­ных благ, но шло туда также все, что было в населении наиболее сознательного, активного и деятельного. Все рычаги правитель­ственного аппарата находились в верных и хорошо вышколен­ных руках, и стоявшие у них люди с несокрушимой энергией завербовывали новых членов, внушая массам, что победа рево­люции спасет не только их, но и обновит весь мир.
За 1000 лет своего исторического существования русский народ впервые имел власть, сумевшую внушить темным, безгра­мотным массам, что существуют побуждения не только личного, но и идейного характера. Власть, которая заставила его верить в себя и насытила тем революционным энтузиазмом, без кото­рого ни победа над окружавшими его врагами, ни строительство новой государственности были бы невозможны.
Творцом государственного аппарата, с помощью которого этого удалось добиться, был Ленин.
Принятая и осуществленная в настоящее время рядом евро­пейских государств ленинская система управления восемнадцать лет тому назад признавалась актом грубейшего насилия, над­ругательством над святыми, веками завоеванными основами демократического режима, и не было тогда ни единого политического деятеля, который в творце ее не видел разбойника, насилием и террором лишившего миллионы людей ценнейшего из всех благ — свободы.
Образовав благодаря партийному аппарату связь с широкими массами населения, большевики явились проводниками в ней коммунистической идеологии и тем же самым создателями новой русской общественности. Связанная, в свою очередь, тысячью нитей с красной армией, эта общественность передавала ей свой душев­ный и героический подъем и в такой же мере питала ее соками революционной напряженности и энтузиазма, в какой белая общественность заражала свою армию ядом разложения.
В 1918 году самым важным фронтом был Царицынский. Царицын был ключ, открывавший доступ в единственную жит­ницу красной армии, — хлебородные губернии Кавказа.
Когда Царицыну стала угрожать Добровольческая армия Деникина, Ленин послал туда Сталина. Приехав в Царицын в июне, Сталин прежде всего оживил и перестроил все местные организации, и, приведя партийный аппарат в полный порядок, взял при его содействии город в клещи самой жесткой дис­циплины. Физиономия Царицына стала неузнаваемой. Город, в садах которого гремела музыка, а по улице толпами бродили праздные обыватели, превратился в военный лагерь с господ­ствовавшими над всем военной дисциплиной и строжайшим порядком. «Царицын, — описывает Тарасов-Родионов, — зажил напряженной жизнью с дымом фабрик и гулом заводов. В не­сколько месяцев были приведены в готовность 300 орудий, почи­нены и построены броневые поезда и десятки автомобилей. Все кино взяты под лазареты, на улицах и перекрестках стояли воен­ные патрули, а посреди Волги, на якорь, подымала свое черное пузо большая баржа. Это была плавучая тюрьма. «Чека» рабо­тала полным ходом. Праздный обыватель исчез с царицынских улиц, и, сидя в своих квартирах, наблюдал из окон, как обозы везли горы хлеба, сапог и ящики арбузного сахара». Уже через месяц Сталин писал Ленину: «Можете быть уверены, не пощадим ни себя, ни других, а хлеба все же дадим».
Не ограничиваясь возложенной на него задачей снабжения хлебом голодающих центров, Сталин самовольно присвоил себе функцию организатора военных сил фронта. В течение самого короткого времени он сделал то, что казалось невозможным. Из разбросанных партизанских отрядов, не объединенных ни общим заданием, ни единством командования, за которыми двигались огромные обозы с женщинами, детьми и домашним скарбом, были созданы бригады, дивизии и регулярная армия.
Необходимость в кратчайших сроках преобразовать деревен­ского парня в воина требовала самых усиленных занятий, и день красноармейца был строго регламентирован. Строевые занятия чередовались с обучением политграмоте, то есть с ознакомле­нием и усвоением основных идей коммунизма.
По рассказам перешедших к белым старых строевых офице­ров, строжайшая дисциплина была введена не только в строевых частях, но и в тыловых учреждениях. Повиновение требовалось беспрекословное. В рядах красной армии, как и среди военных начальников, не спорили и не критиковали. Все это принадлежало только вождям, остальные слушали и беспрекословно исполняли, и всякая борьба «генеральских» честолюбий была этим исключена.
Пьянство преследовалось немилосердно, и в целом ряде слу­чаев одно состояние опьянения уже влекло за собой расстрел.
Бесплатные реквизиции, называвшиеся в белых армиях «само­снабжением», существовали в красной армии только в первый год Гражданской войны. Уже с 1919 года реквизиции произ­водились особым органом снабжения, во главе которых стоял ответственный и подлежавший контролю партийный работник. Избавить население от насилий и грабежей они, конечно, не смо­гли, но это были уже наказуемые злоупотребления, а не руково­димое и поощряемое начальством повальное ограбление городов и сел, ставшее бичом населения территорий, занятых белыми.
Сильно страдала красная армия от дезертирства, часто массо­вого, целыми частями. Не подготовленные и не сколоченные красные части в первый год войны проявляли в бою мало устойчивости, а ожидавший отступающих в тылу пулеметный огонь побуждал их переходить к неприятелю иногда целыми полками. На второй год войны наступил, однако, перелом и в этом отношении. Весной 1919 года Сталин доносил Ленину, что дезер­тиры стали возвращаться к красным тысячами, и массовые перебежки прекратились совсем.
Во главе военных сил в то время стоял Троцкий, опирав­шийся исключительно на офицеров старого генерального штаба. Административная деятельность генералов этой корпорации в роли губернаторов и генерал-губернаторов старого режима и печальные результаты их маневренных операций во время Великой войны не без основания привели Сталина к уверен­ности, что офицеры генерального штаба — это кабинетные и штабные работники, умеющие чертить чертежи и создавать вся­кого рода схемы и переформирования. В области живой жизни и оперативных действий они представлялись ему абсолютно бесполезными. Сталину нужны были не люди болота, не носи­тели наигранных граммофонных пластинок, а люди природного таланта, люди, способные не только к школьной, но и к жизненной выучке, люди с железной волей, кипучей энергией и крепкой связью с солдатской массой. И Царицын скоро стал той академией генерального штаба, которая дала красным войскам ее лучших руководителей.
Создав на Царицынском фронте новую армию, Сталин выбрал командующим ею бывшего луганского слесаря Клима Вороши­лова, ставшего впоследствии народным героем и ныне руково­дящего всеми советскими вооруженными силами.
В боях под Царицыным скоро выдвинулся также и другой кумир красной армии — бывший вахмистр Буденный. Говорить Буденный не умел, но зато вечером на фронте, убедившись, что его люди и лошади ели и что все в порядке, он, чтобы развесе­лить солдат, лихо отплясывал перед ними, и солдаты, не чаявшие в нем души, готовы были идти за ним куда угодно.
Людей такого склада у Сталина было много, и вокруг их имен быстро создавались всевозможные легенды.
Когда белые особенно наседали и подходили к городу, а силы его защитников слабели, тогда сталинские вожаки бежали на заводы, выводили оттуда вооруженных винтовками рабочих, и те, выкатив ремонтируемые ими пушки, били по наседавшему врагу картечью. Шедшие всегда в передовых отрядах комму­нисты воодушевляли солдат своей решительностью, отвагой и примером.
Кипучая натура Сталина, его смелая организаторская дея­тельность встречали неизменно препону в Троцком и москов­ском военном командовании, на которое тот опирался. К концу 1918 года напряжение это стало столь острым, что Ленину пришлось отослать Сталина на Украину. Вместе с ним уехал и Ворошилов. С уходом этих энергичных и испытанных вождей потерял свою боеспособность и Царицынский фронт, и несколько месяцев спустя город был взят генералом бароном Врангелем.
В конце 1918 года наступавшие белые сибирские войска, разбив наголову 3-ю советскую армию, заняли город Пермь. В своем беспорядочном отступлении красные потеряли 18000 бой­цов, десятки орудий и сотни пулеметов.
Целые полки переходили на сторону неприятеля, быстрое продвижение которого стало угрожать городу Вятке, а тем самым и всему восточному фронту.
Восстановить способность деморализованных войск Ленин поручает Сталину, и на восточном фронте повторяется картина Царицына. И тут Сталин прежде всего насаждает крепкие рево­люционные организации в деревне, очищает и обновляет весь партийный аппарат и, действуя через него, ликвидирует катаст­рофу. С железной энергией приводятся в порядок деморализо­ванные части, и уже через месяц ими взят Уральск. Наступивший перелом, год спустя, закончился полным разгромом всего белого движения в Сибири.
Весной 1919-го года западная армия генерала Юденича, действуя совместно с отрядом полковника Булак-Булаховича, подошла к Петербургу и поставила город под угрозу. Несколько красных полков перешли на сторону противника, и гарнизоны двух Кронштадтских фортов открыто восстали. Петербургское начальство и штабы растерялись. Приезжает командированный Лениным Сталин и, следуя своей испытанной уже системе, немедленно мобилизует всех коммунистов и питерских рабочих, вливает их в армию и с помощью не знавшего пощады латыша Петерса, железной рукой восстанавливает порядок.
Через неделю поход Юденича был ликвидирован.
Осенью 1919 года армия генерала Деникина заняла Орел, и, двигаясь к Туле, стала угрожать Москве. Одновременно запад­ная армия генерала Юденича готовилась ко второму походу на Петербург. Положение красной республики становилось критиче­ским. Отрезанная от хлебородных губерний страны, она испыты­вала ужасный голод. В городах опять стали выдавать немолотый овес, опять не было топлива, и снабжать армию тоже было нечем. Среди измученного населения началась паника, и возникшие повсюду тайные организации содействия белому движению явля­лись грозным симптомом перелома настроения, доказательством растущего в широких массах желания прихода белых. Наступал решающий момент всей Гражданской войны. Чтобы пережить кризис и добиться перелома, нужны были сильная рука, воен­ный опыт и вера армейских масс. Только Сталин обладал этими данными. И тогда он условием своего руководства южным фронтом поставил полное невмешательство в его дела Троцкого и отозвания с фронта всех его ставленников. В. Ленин пожертво­вал Троцким и дал Сталину неограниченные полномочия.
По предложению московского главного командования, главный удар должен был быть нанесен от Царицына, через донецкие степи на Новороссийский порт.
В это же время самый талантливый из белых полководцев, генерал барон Врангель предлагал Главнокомандующему генералу Деникину сконцентрировать всю конницу в одном кулаке, идти на Москву. Он предлагал Царицынское направление, то есть тот же приблизительно план, что и Троцкий со старым генеральным штабом, только в обратном направлении. Но именно потому, чем этот план был выгоден для белых, он был не выгоден для красных.
Изучив его, Сталин нашел, что поход по бездорожным донец­ким степям, почти не доступным для действий пехоты и дви­жения артиллерии, сопряженный с захватом враждебных крас­ным казачьих станиц, есть просто сумасшедшая идея, грозящая красным полным крахом. Это движение неизбежно сплотило бы казаков вокруг Деникина, а его самого обратило бы в спасателя. Сталин выдвигает свой собственный план основного удара на Харьков, Донецкий каменноугольный бассейн и Ростов.
Здесь прежде всего можно было рассчитывать на сочувствие населения, приведенного в отчаяние насилием белых. Это напра­вление, кроме того, давало возможность лишить белых донец­кого угля и захватить питавшую их основную железнодорожную артерию. Но что самое главное — оно позволяло, врезавшись в деникинский фронт, клином рассечь его армию на две части и отрезать добровольцев от казаков.
Осуществить такую задачу без ударной конной массы было невозможно. Сталин, вопреки желанию московского главноко­мандования, создает из двух корпусов особую конную армию, командование которой поручает Буденному.
Главнокомандующий белыми армиями генерал Деникин, не разделяя взгляда генерала Врангеля на необходимость сконцент­рированного удара, разбил свои войска на три части и повел наступление сразу по трем направлениям. Ведение операции на Царицыне он поручил барону Врангелю. Врангель взял город и здесь вторично указал Деникину на опасность растянутого и не имевшего резервов фронта, но Главнокомандующего не пере­убедил. Войска его оставались распыленными, и врангелевский план был осуществлен Сталиным.
В конце октября конница Буденного перешла Дон, в ноябре она перерезала сообщение противника и, ударив мощным клином в его отступающую армию, рассекла ее на две части. Отрезанные от казаков войска Деникина стали стремительно скатываться в море.
Белое движение вступило в стадию агонии.






Г. Игренев о Екатеринославе в годы Гражданской войны

Из книги Г. Игренева «Екатеринославские воспоминания (Август 1918 г. — июнь 1919 г.).

В Екатеринослав петлюровцы вошли совершенно мирно. Они заняли нижнюю часть города, прилегающую к вокзалу (Екатеринослав расположен на склоне высокого холма.) В верхней части города продолжал сохраняться гетманский режим, защищаемый 8-ым офицерским корпусом, объявившим о своем присоединении к добровольческой армии. Австрийские войска были совершенно равнодушны. Такое положение длилось целую неделю и продолжалось даже после того, как Киев был взять Петлюрой и провозглашена Украинская Директория. Петлюровцы были добродушные малые. Разодетые в опереточные зипуны, они распевали национальные песни, красиво гарцевали на своих лошадях, стреляли в воздух, про­являли большую склонность к спиртным напиткам, однако никого не трогали. Казалось, что все обойдется мирно. Ничто не предвещало вооруженного столкновения. Но оно все же внезапно произошло.
[Читать далее]
В одну из ночей в первых числах декабря я был разбужен громкой ко­мандой: «пли», раздавшейся под самым окном (я жил в первом этаже). Не успел я вскочить, как раздалась оглушительная ружейная и пулеметная трескотня, которая затем не прекращалось до вечера следующего дня. Пули стучали, как дождь, по крыше нашего дома. Как впоследствии оказалось, в нашем дворе стояла команда петлюровцев, а на противоположном углу улицы расположились солдаты 8-го корпуса. Столкновение между войсками, целую неделю мирно ужи­вавшимися в одном городе, было настолько неожиданно, что никто из жителей нашего дома не мог догадаться, кто собственно сражается… Недоумение рассеялось только уже днем, когда к нам явились солдаты для обыска, они оказались петлюровцами и были по обыкновению очень добродушны. Мы узнали от них, что бой возник потому, что 8-ой корпус не захотел добровольно уйти из Екатеринослава, мотивируя свой отказ необходимостью охранять мирных жителей от грабежей. Кровопроли­тие было остановлено вмешательством австрийского командования, которое пригрозило обстрелять город тяжелой артиллерией. Дерущиеся вняли этому аргументу и 8-ой корпус на следующий день мирно ушел. Впрочем, часть его солдат осталась н перешла к петлюровцам. Перебежничество затем повторялось при каждой смене режима. Петлюровцы торжествовали победу. Национальные украинские зипуны загарцевали на главных улицах города. Стало весело, шумно и пьяно. Гайда­маки пели, плясали, но главным образом стреляли, не в людей, а просто так себе, в воздух. Днем еще было сносно, но ночью становилось жутко. Нельзя было пройти нисколько шагов по улице, чтобы перед ухом не просвистела пуля. Бывали и жертвы, особенно дети... В учреждениях, управляемых петлюров­цами, господствовала полная бестолковщина. Одно учреждение не подозревало о существовании другого; каждое ведомство в отдельности непосредственно сносилось с Киевом. Ежедневно публиковались приказы о мобилизации, которые в тот же вечер отменялись. Так, по крайней мере раз пять объявлялась мобилизация студенчества и ни разу не приводилась в исполнение. Из учреждений были изгнаны все служащие, не владевшие «украинской мовой». …произошло еще одно сражение: бой между петлюровцами и австрийцами. Петлюровцы потребовали у стоявших в городе австрийских частей, чтобы они сдали оружие перед эвакуацией на родину. Немцы категорически отказались и с оружием в руках отстаивали свою воинскую честь. Ожесточенная ружейная и пулеметная стрель­ба длилась целые сутки. Среди мирных жителей было немало жертв. Победили, конечно, петлюровцы, ибо австрийцы только оборонялись: у них не было достаточно сильных стимулов для борьбы до конца. Сильное впечатление производило зрели­ще, как гайдамаки срывали погоны у австрийских офицеров. Гордые оккупанты, союзники державы, едва не победившей всю Европу, склонялись перед толпой полупьяных украинских стрелков, представлявших совершенный нуль в военном отношении…
После ухода австрийских войск город был от­крыт для… нападения... Махно… Петлюровские власти уверили, конечно, что махновцы разбегутся при первом пушечном выстреле. Но события не заставили себя долго ждать. Ровно через неделю после ухода австрийцев (это было в середине декабря) по городу пронесся слух, что Махно занял Синельниково и ведет наступление на железнодорожный мост через Днепр — соединительное звено между Екатеринославом и правобережной Украиной. К вечеру город наполнился отступающей петлюровской кавалерией... Пятеро суток с этого момента без передышки шла оже­сточенная артиллерийская пальба. Что пришлось пережить за эти безумные дни, не поддается описанию. Махновцы, заняв при первой же атаке вокзал, буквально засыпали город артиллерийскими снарядами... Махно день за днем брал все новые улицы. Петлюровцы в беспорядке отступали.
К вечеру махновские отряды окончательно были изгнаны из Екатеринослава и рассыпались по Екатеринославской губернии, где стали ин­тенсивно продолжать свою деятельность. Об их окончательной ликвидации силами петлюровцев нельзя было и думать: слишком сильные корни пустил Махно в украинском крестьянстве и слишком дезорганизованы были петлюровцы, тем не менее, они торжественно праздновали победу и прославляли происшедшие со­бытия, как проявление крепости своего режима. Во всех газетах были напеча­таны длиннейшие официальные сообщения, решавшие вопросы государственного управления в категориях, свойственных политической мысли «Запорожской Сечи»...
Еще дней за 10 до нападения махновцев Екатеринослав оказался отрезанным от Харькова. По официальной версии вследствие занятия части железнодорожного пути махновцами и разрушения на этом промежутке телеграфа. Вскоре после «победы» петлюровцев над махновцами из Киева пришли сильно запоздавшие известия, что советские войска предприняли наступление на Украину и за­няли Белгород (являвшейся в те времена границей между Украиной и Великороссией). Петлюровское правительство сообщало, что оно отправило большие силы против большевиков и несколько раз оповещало об одержанных ими победах, правда, в совершенно неопределенном тоне. Между тем, в населении стал упорно ходить слух, что Харьков занят большевиками. Петлюровские власти потребовали у местных газет напечатания категорических опровержений этих слухов. Опровержения уже были набраны и напечатаны, но... не успели газеты выйти, как неожиданно началась ожесточенная артиллерийская пальба (после трехнедельного отдыха). Какие войска наступают на Екатеринослав, было для населения совершенной загадкой. О большевиках никто не думал, так как от Харькова до Екатеринослава больше 200 верст, и казалось чудовищным, чтобы петлюровские власти решились скрывать от населения приближение красной армии, которое не могло быть внезапным. Обыватель терялся в догадках, а тем временем палили все сильнее и сильнее; снаряды снова стали разрываться  в городе и разрушать здания. Снова пришлось пережить 5 кошмарных дней тяжелого артиллерийского боя. Не буду повторять его описания… Нова была только полная неизвестность: жители томительно недоумевали, кто новый завое­ватель. На вопросы об этом петлюровские солдаты лениво отвечали: «А кто его знает! Все одно — враг». В самый день, когда разбитые наголову петлюровцы бежали из Екатеривослава, по городу усиленно распространялись слухи, что при­шли добровольческие войска, а по другой версии даже французские солдаты, нео­жиданно прибывшие в Одессу после столь долгого запоздания. Меньше всего ждали большевиков. А между тем, это были они. В город вступила регулярная крас­ная армия под командой Дыбенко. Оказалось, что Харьков уже больше месяца был под властью большевиков. Махновцы фигурировали, как мы только теперь узнали, в качестве повстанческого авангарда советских войск. Население Екатеринослава насторожилось и притаилось. Никто не решался выходить на улицу. Но вскоре обыватель ощутил некоторое облегчение, так как почувствовал ор­ганизованную армию и твердую власть. По сравнению не только с махновцами, но и с петлюровцами, красноармейцы производили необычайно дисциплинированное впечатление. Красноармейское офицерство ничем по виду не отличалось от обычного: оно щеголяло по улицам в изысканных воинских нарядах и каталось на лихачах. Солдаты держались в страхе и повиновении и производили забитое впечатление. Выделялись китайцы, которые пытались грабить; после нескольких расстрелов на месте преступления они притихли. В общем первые дни прошли так спокойно, что население начало благословлять советский режим, положивший конец естественному состоянию.
Уже на второй месяц большевистского владычества на Украине снова вспых­нуло крестьянское повстанческое движение, превратившееся уже здесь в традицию. Махно изменил большевикам и «объявил себя независимым». Между Киевом и Екатеринославом орудовали банды «Зеленого» и «Ангела»…
И все ждали, ждали, сами не зная чего... И действительно снова грянули пушки. На этот раз к Екатеринославу подступил атаман Григорьев с взбунтовавшимися частями красной армии. Григорьев, кадровый офицер царской службы, играл заметную роль при петлюровском ре­жиме в качестве командующего одной из украинских частей. При наступлении большевиков на Киев он перешел на их сторону и был назначен начальником одной из красноармейских дивизий, наступавших на Крым и Одессу. Здесь он сразу отличился своими быстрыми военными успехами, которые заключались в занятии без боя эвакуируемых белыми местностей. Когда наметилось резкое недовольство большевиками украинских крестьян и началось повстанческое дви­жение, Григорьев объявил себя левым эсером. Выставив лозунг: «Долой комиссаров и жидов! Да здравствуют истинные советы!» — Григорьев приобрел большую популярность среди своих солдат. Снесшись предварительно с Махно, он снял свою дивизию с южного фронта и повел верных ему красноармейцев на завоевание Екатеринослава, где он должен был соединиться с Махно. По дороге Григорьев занял Кременчуг, где было совершенно избиение комиссаров и устроен еврейский погром. Большевикам было чего бояться. Получив известие о приближении Григорьева, они решили эвакуировать город. В один вечер с быстротой молнии из Екатеринослава исчезли все советские деятели. Беспрерывно тянулись по главной улице города повозки, нагруженные советским добром. Эва­куированы были даже советские вывески, так что через несколько часов в Екатеринославе не было даже следа пребывания коммунистов. В городе оставались только красноармейские части, заявившие о своем нейтралитете. «Кто придет, за тем и будем», флегматично заявляли они и, луща семечки, спокойно сидели в казармах. Город остался без власти. На стенах были расклеены прокламации, призывавшие присоединиться к Григорьеву. Обороняли Екатеринослав от «григорьевцев» главным образом отряды коммунистической молодежи, состоявшие из мальчиков от 12 до 17 лет. Стрельба на этот раз локализировалась в одной части города; там, где жил я, было безопасно. Я наблюдал издали за разрывом снарядов и гулял по спокойному городу, отдыхавшему без власти. Григорьев было уже занял часть города, но тут подоспели надежные коммунистические части (латышские стрелки) из Харькова, и григорьевцы были прогнаны. Коммунисты торжественно со всем своим скарбом въехали обратно в город ... и снова развесили все советские вывески. Екатеринославский гарнизон тут же отрекся от Григорьева. Жизнь вошла в обычную колею, что для Екатеринослава означало: напряженное ожидание нового боя в городе, в атмосфере, насыщенной кровавыми слухами... Ждали Махно, Григорьева, Деникина, еврейских погромов.
Все эти имена и понятия странным и жутким образом переплелись между собой. Удушливые пары национальной ненависти стояли над Екатеринославским болотом и отравляли воздух. «Бей жидов и комиссаров» — было самым популярным лозунгом среди населения края, и вожди различных течений не гнушались на него опереться. «Махновцы», «григорьевцы», «деникинцы», все без различия смотрели на еврейский погром, как на единоспасающее средство от большевистского ига. Гипноз этого настроения был так велик, что ему поддавались даже некоторые высокопросвещенные общественные деятели либерального толка. Тягостно воспоминание о разговорах, которые приходилось вести с ними в этой связи. «Ну что же! еврейский погром, так погром! Если иначе нельзя, то пусть хотя бы так. Если еврейский погром стал неизбежным путем свержения большевиков, то его нельзя не принять с радостью»…



А. Р. Раупах о белых и красных вождях

Из книги Александра-Роберта-Карла-Рихарда Робертовича фон Раупаха "Лик умирающего".

«Характер и душа Верховного правителя адмирала Колчака, — пишет его военный министр барон Будберг, — были настолько налицо, что изучить его наизусть можно было в одну неделю».
Это был большой ребенок, чистый идеалист, убежденный раб долга и служения идее. Личных интересов и личного честолю­бия у него не было, и в этом отношении он был кристально чист. Жизнь, с ее суровой и скучной действительностью, Колчака не интересовала, он питался своей высокой любимой идеей и жил только миражами и мечтаниями, которые она создавала. Этой идеей была вера в единую, великую и неделимую Россию и в свое призвание вернуть родине все отпавшие и отторженные от нее земли. С этой мечтой он носился с детской искренностью, совершенно не понимая и не желая понимать той исторической обстановки, среди которой он жил и в условиях которой ему приходилось действовать.
[Читать далее]Своих планов, системы и воли у Колчака не было, и потому окружавшие его ловкие советчики делали все что угодно, если только умели облечь то, чего желали, в форму необходимости для блага России. Достаточно было, например, антуражу убедить его, что подъем настроения в войсках создается обаянием его личности, чтобы объезды фронта стали его любимым занятием. И слепой безвольный человек уже не хотел ни видеть, ни пони­мать, что его частые смотры ничего кроме неприятности войскам не приносят, что его экстренные поезда задерживают движение на фронт продовольствия, снаряжения и одежды, приводят к оста­новкам и постоянно нарушают и без того хромавшее железно­дорожное движение. Но сопровождавшим адмирала нравилось изображать собой царскую свиту, они наслаждались дешевым фимиамом торжественных встреч, иллюминациями зданий и казарм и тешились сообщением газет об энтузиазме, с которыми их встречали войска и население.
Другим примером печального воздействия военных началь­ников на безвольного адмирала служило принятие им шейного ордена Св. Георгия. Адмирал, конечно, хорошо понимал, что война с собственным народом есть мучительный и тяжелый долг, единственной наградой которому может служить только сознание его исполнения. Но он не нашел в себе силы воли и широты взгляда, чтобы раз и навсегда приказать забыть о таких подноше­ниях, он принял и носил высшую военную награду, поднесенную ему стопроцентным военным авантюристом чехом генералом Гайдой.
И понемногу несчастный, слепой и безвольный Верховный правитель обратился в куклу, стал властью, которой распоря­жалась окружавшая его камарилья. При докладах он, правда, быстро уступал силе приведенных доводов и искренности убеж­дения докладчика, но через полчаса чей-нибудь новый доклад приводил его к другому, часто противоположному решению.
Тех, кто давал приходившиеся материалы, он слушал с удо­вольствием, радовался как ребенок и готов был облагодетель­ствовать, но на все, что становилось на пути в осуществлению его заветной мечты о единой, великой и неделимой России, он болезненно реагировал, выходил из душевного спокойствия, быстро темнел, горбился, а впоследствии, избаловавшись, и вовсе переставал слушать неприятные ему вещи. Эти душевные качества сделали Колчака рабом разных течений, возникавших в кружке лиц, властвовавших над его волей, и именно эти его свойства побуждали французского генерала Жанена постоянно жало­ваться на трудность иметь дело с «сумасшедшим адмиралом».
В адмирале Колчаке мятущаяся Россия нашла мечтателя, идеалиста, рыцаря долга и подвига. Но того, что ей было необ­ходимо — самостоятельного ума, железной воли и беспощадной руки — у этого человека не было.
…профес­сор Соколов писал: «В генерале Деникине я видел не Наполе­она, не вождя, но просто честного и стойкого солдата и доблест­ного человека, одного из тех „добрых русских людей, которые, если можно верить Ключевскому, вывели Россию из смутного времени».
Поставленный судьбой в руководители событий историче­ского значения, волевой и твердый по отношению к самому себе генерал превратился в «одного из тех добрых русских людей», деятельность которого направляется не живой действительно­стью, не пониманием ее смысла, не политическим расчетом, а качествами честного и доблестного человека, велениями об­щепринятой морали и отвлеченными идеалами. И массу повел за собой не вождь, а добрый русский человек, без твердой походки и без способности самостоятельно и смело решать те вопросы, перед которыми эта масса робела и над которыми она спотыкалась.
Во все века и у всех народов вожди обладали самостоя­тельным умом и твердой волей. Но честность, гуманность, доб­лесть и прочие хорошие качества вовсе не составляли во всякое время необходимых атрибутов этих вождей. Напротив, в эпохи критические такого рода качества в вожде не только бесполезны, но даже немыслимы.
Величайший из государственных деятелей Средних веков Фридрих II Гогенштауфен ужасал людей даже этой мрачной эпохи своей чудовищной политической беспринципностью. В борьбе с папством он не останавливался ни перед какими преступлениями, от подделки папских булл и грабежей до поли­тических убийств включительно. Фридрих мучил и сжигал людей, которых сам же считал совершенно невиновными.
Французский король Людовик Святой, наоборот, был че­ловеком, чище которого нельзя было найти среди деятелей Средних веков.
В результате, если бы Фридрих своими черными преступ­лениями не победил пап, то сознательно подавлявшаяся ими человеческая мысль, вероятно, и до сих пор считала бы Землю неподвижной и на нашей планете не летали бы на аэропланах и не ездили бы по железным дорогам.
Людовик поступал иначе: руководствуясь христианским прин­ципом справедливости, он уступил половину своей страны англи­чанам Плантагенетам, сумевшим доказать ему свои добытые браками наследственные права на эти земли. Угроза иноземного нашествия, созданная этим поступком короля, вовлекла его народ в Столетнюю войну, и ликвидация его рыцарского благородства потребовала подвига Иоанны д’Арк.
В частной жизни рекомендуется, конечно, держать свое ухо востро в отношении с Фридрихами и доверять свои деньги Лю­довикам. Но вождь расценивается иначе. Вождю история ставит только один вопрос: что ты такое — плюс или минус? Если руководитель событиями толкает их вперед, ему ставится плюс, если он тянет их назад — минус, а то, чем он толкал, мягко­сердечием, добродетелями или пороками — это для истории безразлично.
Английский народ, говорит Карлейль, состоит из многих, в общем, вполне порядочных людей. Управляют этим народом 400 плутов, и притом с несомненной пользой для многомил­лионной массы, которая, благодаря руководству этих полити­ческих обманщиков, получает возможность оставаться джентль­менами.
Беспощадный диктатор, стоящий на почве реальной действи­тельности, лучше носителя самых высоких идей, вечно мяту­щегося в поисках таких благ, которые неосуществимы.
В одной из своих речей Муссолини сказал, что есть много опасных вещей: бенгальский тигр, очковая змея, разносящий малярию комар anopheles, но нет на свете ничего опаснее власти в руках мечтателя.
Николай II, посылавший эскадру Рожественского на верную гибель, потому что святой Серафим Саровский предсказал заключение мира с Японией в Токио; Милюков, призывавший со своего балкона к войне до победного конца в то время, когда солдаты открывали фронт неприятелю и толпы дезертиров за­ливали всю страну; Сазонов, вещавший как олимпийский бог о мессианстве России; Керенский, похвалявшийся бескровной революцией и наивно веривший в возможность таковой; адми­рал Колчак и генерал Деникин с их неосуществимой мечтой о восстановлении великой, единой и неделимой России — все это только разновидности одного и того же типа. То же ужасаю­щее безмолвие, те же необузданность фантазии, полное непонима­ние обстановки, прятанье правды, одурманивание себя нелепым оптимизмом, и тот же конечный результат: гибель собственного начинания, распад государственности и полная анархия.
Сколько горькой правды в наблюдении Альберта Тома: «Я видел в России много людей легкомысленных, не меньше глубокомысленных, но то, что мы, французы, называем justesse de lesprit, то есть здравый смысл, отсутствует у русских пого­ловно».
Генерал Деникин еще не имеет своего биографа, но автопор­трет его глядит на читателя с каждой строчки его многотомных «Очерков смуты».
16 июня 1917 года на историческом заседании в Ставке, об­суждая меры к спасению страны, он, указывая на одну из них — измену союзникам и заключение сепаратного мира, сказал: «Есть еще путь, путь предательства. Он дал бы временное облегчение истерзанной страны нашей, но проклятие предательства не дает счастья. Я знаю, что в некоторых кругах такое прямолинейное исповедание моральных принципов в политике встречает осуж­дение, и там говорили, что подобный идеализм неуместен, что интересы России должны быть поставлены превыше всякой „условной политической морали“, несмотря на это, я остался убежденным сторонником честной политики. Другую политику надо было делать другими руками... менее чистыми».
Честность и доблестность свои генерал действительно сохра­нил до конца, и в то время, когда разбитые войска быстро раз­лагались, самостоятельно прокладывали себе путь к морю и роль генерала Деникина была уже окончена, он в последнем своем наказе-манифесте писал: «Единая, великая и неделимая Россия. Борьба с большевиками до конца». «Союзникам за помощь ни пяди русской земли».
Благородные строки эти вызывают чувства, навеянные на поэта Гейне романом Сервантеса. «Сердце мое надрывалось, — пишет поэт, — когда оглушенный, измятый Дон-Кихот, лежа на земле и не поднимая забрала, болезненным голосом воск­ликнул: „А все-таки Дульцинея прекраснейшая из женщин, а я несчастнейший из рыцарей. Не подобает однако, чтобы мое бессилие разрушило эту истину. Ударьте же рыцаря копьем и отнимите у меня жизнь“». Увы, этот рыцарь, победивший храбрейшего и благороднейшего Дон-Кихота, был переодетый цирюльник. Увы, прекраснейшая Дульцинея была кривая и безобразная Альдонса. Жизнь победила мечту, действительность рыцаря печального образа. В ней он ничего не изменил, и она насмеялась над ним.
Дон-Кихот апостол — благо для людей, Дон-Кихот вождь — их гибель.

Сталин вышел из семьи тифлисского сапожника и по настоя­нию своего отца, желавшего сделать из него священника, учился в богословской семинарии. Когда ему минуло 19 лет, он оставил школу, вошел в революционную партию социалистов и после раскола в ней присоединился к группе большевиков.
За революционную деятельность его ссылали в Сибирь шесть раз. Смелостью и огромной волей он возвращал себя свободу и с упорством фанатика тотчас же становился опять на старый революционный путь, неизменно приводивший его через некото­рое время к новой ссылке.
Роль Сталина в Гражданской войне была очень значительная. Деятельность Главнокомандующего Троцкого, им же разрек­ламированная, сводилась к принятию схем, разработанных старым генеральным штабом, произнесению речей и разъезда по фронту в комфортабельных поездках, в которых он привозил солдатам кожаные куртки и прочие подарки. Сталин показной роли не играл, о себе никогда не писал и не командовал, а шел в борьбу сам.
Заслуги его как организатора армии и руководителя воен­ными операциями были огромны. Надо было обладать крупными способностями, чтобы без всякой специальной подготовки так умело разбираться в сложных стратегических вопросах, как это сделал Сталин в последнюю борьбу на Южном фронте, решившую исход всей Гражданской войны.
Железная воля и фанатическая вера в идею, которую он умел передать всем своим соратникам, давали им то, что прежде всего необходимо всякому воину, — несокрушимую веру в вождя и в конечную победу.
Сталин не теоретик, это прирожденный правитель. Его инте­ресует сегодняшний день, а не отвлеченные идеалы. А сегодня ему надо было накормить голодные города, раздобыть во что бы то ни стало мануфактуры, обуть людей, обеспечить их жилищами, бороться с хулиганством, предотвращать забастовки и прежде всего побеждать на фронте. Как все властители, он никого и ничего не жалел для достижения того, во что верил. Это всесокрушаю­щая сила, без нервов, без слабости, без долгого размышления. Прекраснодушие, сентиментализм и халатность — вне его духов­ного мира. Он беспощаден, но чудовищной трудности задачи требуют и чудовищных мер. «Мы не из тех, кто боится трудно­стей, - говорит он в одной из своих речей, — Кто их боится, пусть даст дорогу тем, кто сохранил мужество и твердость».
Если представить себе историю в образах русской девушки, то ее отношение к руководителям борьбы наших белой и алой роз определилось бы так:
«Я ненавижу безволия, смеюсь над наивностью, люблю идей­ность и обожаю героизм».