September 2nd, 2019

А. А. Валентинов о белых. Часть I

Из книги А. А. Валентинова "Крымская эпопея".

21-го марта 1920 г. ген. Деникин… передал по прямому проводу из Феодосии о передаче им всей власти ген. Врангелю. Пожелав новому главнокомандующему успеха в деле воссоздания родины, ген. Деникин в тот же день на английском миноносце покинул пределы России.
Ген. Врангель вступил в исполнение обязанностей правителя и главнокомандующего вооруженными силами юга России...
Была провозглашена беспощадная борьба с канцелярщиной и рутиной. Началась стремительная замена одних лиц и учреждений другими. Факти­чески, впрочем, дело свелось лишь к калейдоскопической перемене фамилий и вывесок, а зачастую даже только последних.
Был упразднен знаменитый «осваг», составивший целую эпоху в период политики особого совещанья, но вместо одного «освага» расплодилась чуть ли не дюжина маленьких «осважнят», представлявших в подавляющем боль­шинстве случаев скверную креатуру своего родоначальника.
Началась какая-то лихорадка с подачей на имя главнокомандующего докладных записок, проектов и (конечно!) смет, доказывавших необходи­мость учреждения новых органов осведомления, пропаганды и т. п.
Политические авантюристы всех рангов и калибров, ex-министры особого совещания, голодные, оказавшиеся на мели, осважники, случайные репортеры вчерашних столичных газет — все это дни и ночи напролет сочиняли обеими руками рецепты спасения России.
К средине апреля месяца, когда казначейство В. С. Ю. Р. выдавало одной рукой последние миллионы потрясающих «ликвидационных» осважному персоналу, оно же другой рукой должно было вскармливать новых младенцев того же, увы, происхождения.
[Читать далее]Умерь «осваг», но вместо него в Севастополе и на местах работали:
а) Пресс-бюро,
в) Редаготы,
с) Инфоты,
д) Осогиты,
е) Политотделы и т. д., и т. д., а на свет Божий из куч проектов выглядывали тройками и пятернями «телеграфные агентства», какие-то секретные отделы под литерами (были и такие), журналы толстые, журналы тощие, газеты ежедневные, еженедельные, понедельничные, воскресные, народные, казачьи, рабочие, какие хотите.
Нечего, разумеется, пояснять, что почти весь осважный персонал перекочевал в «новые» учреждения и органы осведомления.
Вся эта публика наперегонки торопилась использовать искреннее расположение нового главнокомандующего к печати, атакуя все пороги дворца и чуть ли не вагоны штабного поезда на ходу.
Кредиты на пропаганду и «осведомление» грозили достичь гомерических размеров. Ведомство г. Бернацкого возопило о милосердии и осмотритель­ности. Целый ряд «новорожденных» оказался лишенным необходимого пи­тания. Началась безобразная борьба за право на собственное существование. Каждый из новорожденных пытался изо всех сил признания его за собою и не стеснялся в выборе средств и способов, как бы половчее подставить ножку своему соседу.
Несомненно, ген. Врангель очень быстро понял, с кем имеет дело, и попытался исправить ошибку. Но людей, которые могли бы помочь ему найти надежный путь к такому исправлению, не было. Персональная чехарда и «ликвидации» не давали, в сущности, никаких результатов. В частности последние сводились лишь к бесконечным «перебежкам» ликвидируемых под новую вывеску, и были специалисты, которые ухитрялись менять свою кожу по несколько раз в течение одной весны, укладывая ликвидационные во все четыре кармана. Независимая пресса в количестве двух с половиной газет и общественные круги по-прежнему держались особняком, и никакие соблазны, вроде льготного или дарового получения бумаги, не помогали.
Отчаявшись в возможности поставить дело рациональным образом, генерал Врангель разрешил его в конце концов чисто по-кавалерийски, отдав свой известный приказ о том, что пропаганда вовсе, по-видимому, не нужна, и пусть-де население судит о власти по делам ее.
Редаготы, инфоты, осоготы и иже с ними исчезли с лица земли. Все было заменено опять одним институтом — «отделом печати при начальнике гражданского управления» — тем же самым бессмертным «освагом» — роковым творцом внутренней политики на территориях «всюра». Не хватало только подходящего руководителя, но и тот вскоре объявился в лице молодого петербургского чиновника г. Немировича-Данченко, назначенного, как уверяли злые языки, на этот пост исключительно благодаря «очень подходящей фамилии».

10 июня
Сегодня вышел здесь 1-й номер нашей полувоенной газеты «Голос фронта». Цена пятьдесят рублей. Неделю тому назад советские «Известия» в 4 больших страницы продавались здесь по полтора-два рубля за номер. Отпечатан на лоскутке бумаги и бессодержателен, как и вся наша казенная пропаганда. Население от такой цены шарахается в сторону.

22 июня
Начиная с полудня, стали прибывать значительные партии пленных. Почти все раздеты, вернее, оставлены какие-то лохмотья. С наступлением холодов, если не прибудет из-за границы обмундирование, это будет сплош­ной тиф. Настроение огромного большинства из них весьма далеко от того, что пишется в газетах. Народ просто устал от войны и ему глубоко безразлично, кто его заставляет драться. Многие не боятся говорить совер­шенно откровенно: «мобилизуете вы — будем драться у вас против большевиков, попадем в плен обратно к ним, мобилизуют они — будем у них». Что-то животное тупое, страшное, но большинство рассуждает именно так. Искательства правды не видно абсолютно почти ни у кого. И в самом деле в наших рядах эти господа дерутся не хуже, чем у большевиков, и обратно.
Пропаганды с нашей стороны среди них, разумеется, никакой: газеты уже, кажется, по 500 рублей за номер. Агитация — доступная только для спекулянтов. Раздевание, по-видимому, создает у них сразу определенное на наш счет представление.

Казалось, вся логика вещей с абсолютной очевидностью показывала, что закон необходимо обратить в свой главный козырь. Казалось, что деревня будет ознакомлена во всех деталях с земельной реформой.
Фактически же дело… свелось к напечатанию (в далеко недостаточном количестве экземпляров) самого текста закона со штампом: «цена 100 рублей». Это после бесплатной советской пропаганды, после стоимости советских газет в 11/2-3 рубля за номер.

Патент на патриотизм был выдан с весны — не лично, конечно, ген. Врангелем, но просто фактически группе лиц, возглавлявшийся известным проф. Малаховым, г. Ножным и г. Бурнакиным — редактором «Веч. Слова».       
Выход сотого номера этой газеты быль отпразднован в обстановке, до­стойной столетнего юбилея. На эстраде кинематографа рядом с г. Бурнакиным восседали еп. Вениамин, обер-квартирмейстер ставки (тогда еще полк. Д—н), начальники отделов политической части и печати, отделов, входивших еще в то время в состав штаба главнокомандующего. Вероятно, спустя месяц многие изъ этих «почетных гостей» дорого бы дали за то, чтобы вычеркнуть себя из списка присутствовавших, но есть, видно, вещи непоправимые, и всем им до конца пришлось выслушать рассуждения г. Бур­накина о том, что государственность, для надежной защиты и охраны ее, должно огородить частоколом, «сплошь утыканным головами» непокорных, а власть, созидающая оную государственность, «может быть с метлой, с песьей головой, но пусть это будет власть!» Комплименты относительно метлы и песьей головы сопровождались в порыве увлеченья невольными жестами в сторону почетных гостей, часть которых мгновенно испарилась после этой замечательной речи. Публика же (простые смертные), сидевшая в креслах, вспоминала с грустью о постановках «Торжественного заседания, посвященного памяти Кузьмы Пруткова», в незабвенном «Кривом Зеркале» и сообра­жала, не во сне ли она видит на сцене клобук пастыря церкви. И действи­тельно ни в каком «Кривом Зеркале» нельзя было вообразить постановки «патриотизма» более ловкой, чем это было проделано в кинотеатре «Ампир» на Б.-Морской.
Деятельность творцов этого патриотизма продолжалась вплоть до издания ген. Врангелем приказа, угрожавшего суровыми репрессиями за восстановление одной части населения против другой и… до опубликования в печати одного из отчетов о так называемых «патриотических гуляниях».
Из этого знаменитого отчета с неумолимой очевидностью явствовало, что три четверти валового сбора пришлось израсходовать на:
1) печатание объявления о гулянии в газете г. Бурнакина — 52,800 руб.,
2) выступление г. Бурнакина в качестве оратора — 40,000 руб.,
3) на выступления «других сотрудников» его редакции — (разные суммы),
4) помощ­нику распорядителя — 50,000 руб.,
5) на угощение «ораторов» — 245,000 руб. и т. д.           
Но кроме всего этого, как писал «Воен. Голос», некоторые цифры были удивительно странные. Так например:
Доход по буфету - 852,585 руб.
Расход но буфету - 863,510 руб.
Выручили менее, чем затратили.
«Видно, — добавляла газета от себя, что у буфета близко были «патриоты», оказавшие и ему должное внимание».
Опубликованье этого славного отчета с доходом, обозначенным в 5.729.410 руб. при расходе в 4.622.071 руб. произвело необычайный эффект. Эффект усиливался еще тем обстоятельством, что «ораторы» выпили 27 ведер вина.

Иногда конфликты между цензурой и печатью принимали острый характер.
В этом отношении любопытна история столкновения Арк. Аверченко с Тверским и Данченкой.
Г. Тверской закрыл газету «Юг России» (издание сотрудников «Русск. Слова»), во главе которой стоял А. Т. Аверченко.
Закрытие было объявлено временным — на три, кажется, недели, в виде кары за неисполнение правил цензуры.
Так как единственным материалом, прошедшим в газете без цен­зуры, была коротенькая хроникерская заметка о приезде кого-то из чинов французской миссии, помещенная по просьбе этой миссии, то редакция сооб­щила о происшедшем французам.
Те выразили свое крайнее недоумение, каким образом при демократическом кабинете г. Кривошеина возможно что-либо подобное.
Одновременно А. Т. Аверченко посетил ген. Врангеля, которому поднесь свою последнюю как раз вышедшую книгу со следующей надписью (вос­произвожу на память):
«В знак моего глубокого уважения лично к вам, прошу вас принять на добрую память мою лебединую песнь. После закрытия моей газеты не могу оставаться в Крыму и уезжаю за границу».
Ген. Врангель приказал генералу для поручений ген. А. посетить Авер­ченко, благодарить его за книгу и сообщить, что им уже отдан приказ о раз­решении «Югу России» выходить вновь.
Приказ был действительно отдан, но... власти, возглавлявшиеся г. Тверскими, ухитрились оттянуть исполнение его еще на два дня.

Нельзя сказать, чтобы среди этой печати вовсе не было сколько-нибудь чистоплотных изданий. Исключения, конечно, были, но en masse вся голодная стая на редкость малопочтенных господ редакторов-издателей этих газет изощрялась только в том, как бы заслужить благоволение начальства, а иногда даже того или иного генерала. Были газеты «кутеповские», «слащовские» и т. д…
Сплошным олицетворением лести и прислужничества была, бесспорно, чебышевско-шульгинская «Великая Россия», пользовавшаяся особым благоволением генерала Врангеля и сыгравшая, как и при генерале Деникине, фатальную роль своим специфическим оптимизмом до последней минуты.
Едва ли можно представить себе без особого полета фантазии те гомерические цифры, определяющие суммы расходов, в которых выражались траты на содержание всей этой... равняйсь-прессы.
Сомнительно, чтобы дело ограничивалось одними миллионами, когда издания лишь одного Чебышева и через него устраивавшиеся поглощали единовременно миллионные ссуды.
Все эти колоссальные траты на содержание органов пропаганды могли бы, разумеется, иметь свое оправдание, если бы они производились:
а) на издание газет, доступных, по крайней мере, для массы населения и б) при условии принятия на себя издателями обязательств выпускать и распространять их в достаточном количестве.
Что же было в действительности?
Всем, жившим в Крыму, отлично известно, что, во-первых, цены на газеты возросли к осени до одной тысячи рублей за номер в половину нормального листа (при цене советских 1½-3 рубля) и, во-вторых, ⅞ их читались за чашкой утреннего кофе, так как были написаны языком едва ли доступным для простого народа.
Все это поразительно напоминало прошлогоднюю пропаганду исключительно в залах и буфетах 1-го класса.
Еще великолепней обстояло дело с распространением этих органов. По официальным сведениям, затребованным ставкой в июне месяце, все получавшиеся ежедневно на фронте газеты распределялись следующим образом:
1-й корпус — 485 экз.
2-й корпус — 565 экз. (через день)
Конный — 330 экз.
Донской — 270 экз.
Всего, следовательно, 1650 экземпляров. На весь фронт. На всю армию со штабами! Если вычесть из этого количества добрую половину, оседавшую в канцеляриях, у писарей и т. д., то станет понятным, почему люди, сидевшие в окопах, получали харьковские и московские газеты раньше севастопольских, а в деревнях в августе расклеивались майские номера.
О какой-нибудь налаженности экспедиторского аппарата говорить не приходится вовсе.
Служба связи штаба главнокомандующего распределяла, как умела, получавшиеся в аптекарских дозах оттиски земельного закона, кое-какие (раза два, кажется) прокламации, газеты, но, в сущности, прав был генерального штаба полковник П., начальник связи штаба главнокомандующего, говоривший: «При чем мы тут?.. Почему это я должен возиться еще с газетами?..»
Особого распределительного органа не существовало.
И на это-то все тратились те десятки и сотни миллионов, которых было и без того в обрез.
В некоторых случаях усердие казеннокоштной печати не знало предела.
— Махно — разбойник, — говорила власть, и газеты были полны описаниями зверств махновцев.
— Махно — народная стихия, — решали вдруг силу имущие, и... Бурнакин выступал с передовой «Да здравствует Махно!».
Кстати о махновцах. Был момент, когда ставка на этих господ была в большой моде. В реальном отношении все расчеты на повстанцев дальше дававшихся им заданий по порче путей и мостов не могли идти. Несколько раз во время стоянки поезда генерала Врангеля в Мелитополе в поезд приезжали группами по 3-4 человека более чем сомнительные «камышевские батьки» в кожаных тужурках, подпоясанные то алыми, то зелеными шарфами и обязательно до зубов вооруженные целыми коллекциями автоматических пистолетов. «Батьки» шагали из доставлявших их штабных автомобилей прямо через дверцы, вызывая своим видом крайнее смущение у чинов генштаба, советовавшихся конфиденциально, «подавать им руку или нет». Все чувствовали себя определенно неловко; и ни та, ни другая сторона друг другу слишком не доверяли. Повторяю, что реальное значение их (если исключить фантастические перспективы) было совершенно ничтожным.
Однако газеты Немировича-Данченко в своем повстанческом упоении доходили до того, что носились, как с писаной торбой, даже с теми «батьками», о которых в штабе уже имелись лаконические телеграммы: «Приговор над (таким-то) приведен в исполнение тогда-то». Так было с весьма, если не ошибаюсь, модным осенью «атаманом» Володиным, казненным по приговору военно-полевого суда за будто бы доказанное пособничество большевикам.
Наконец, верхом чьего-то усердия и верхом наглости были явно вымышленные сводки штаба Махно, усердно печатавшиеся всей усердной прессой. В сводках сообщалось о занятии Махно Екатеринослава, Синельникова, Лозовой, Кременчуга, Полтавы и чуть ли не Харькова. Сводки демонстрировались в Севастополе на Нахимовском с экрана, собирая целые толпы бессовестно околпачиваемого люда. Излишне, само собой, говорить, что никакой связи с мифическим штабом Махно у нас не существовало. Безобразие было прекращено лишь по решительному требованию генерала Коновалова.
Так завязывался с каждым днем все туже и туже узел лжи, лести, самообмана. Эта ложь, лесть и самооколпачивание в особенности были наиболее гибельными в истории изображения взаимоотношений генерала Врангеля с поляками и с так называемыми союзниками. Иллюзии в этой области оказались таким же смертельным ядом, как и доброхотное чебышевское строительство перекопских твердынь.




Леонид Юзефович о генерале Пепеляеве и других белых

Из книги Леонида Юзефовича «Генерал А. Н. Пепеляев и анархист И. Я. Строд в Якутии. 1922-1923». Выкладываю не потому, что разделяю восхищение автора белым генералом, а из-за того, что в публикуемых отрывках даётся картина того, что представляла собою белая армия.

…он быстро вжился в роль народного кумира и играл ее не без удовольствия, но если его именем называли бронепоезда, лазареты и штурмовые бригады, а его вензель красовался на погонах и на штандартах привилегированных частей, дело тут не в тщеславии юного командарма. То же самое творилось вокруг Каппеля, Семенова, других удачливых и харизматичных генералов и атаманов. Архаический культ военных вождей восполнял отсутствие у белых организующей общей идеи…
Генерал (тоже колчаковского производства) Константин Сахаров акцентировал заурядные или неприятные черты его внешности: «круглое простое лицо», «глаза, смотревшие без особо яркой мысли», «низкий» лоб, «грубый, низкий, сдавленный голос», «умышленно неряшливая одежда», но портрет не объективен – Сахаров ненавидел Пепеляева и за его левые убеждения, и по личным причинам.
Гайда носил на погонах придуманную им самим эмблему из трех поверженных революционной молнией орлов, двуглавых русского и габсбургского и одноглавого – венгерского королевского дома, ездил в салон-вагоне с роялем, с медвежьими и рысьими шкурами на полу, с «портретной галереей» на стенах, в том числе громадным собственным портретом. В поезде у него имелись вагон-гараж, вагон-конюшня, вагон для свиты, в которую входили «лакеи, денщики, машинистка, в глаза не видевшая пишущей машинки, сестра милосердия, просто сестра»…
Пепеляев имел полное право исключить себя из нарисованной им картины разложения армии: «Начальство интриговало, свирепствовала разнузданная контрразведка, создавались роскошные штабы, офицерство пьянствовало».
Рассказывали, что при инспекционной поездке Колчака на фронт, во время смотров, целые полки шатались в строю. В уральских деревнях процветало самогоноварение, раздобыть «кумышку» не составляло труда, но Пепеляев с юности не переносил алкоголя. Его соратники в один голос утверждали, что даже в Якутии, на страшных морозах, их командир не выпил ни рюмки водки.


Все колчаковские стратеги до революции командовали в лучшем случае полками. Во главе армий и фронтов очутились не из-за своих военных талантов, а по причине кадрового голода на Востоке России. Пепеляев тоже не военный гений, но он трезво оценивал ситуацию, не боялся говорить правду и умел излагать свои мысли с впечатляющей яркостью, как, например, в рапорте, формально поданном Гайде, а по сути дела – Колчаку, после провала последней попытки Сибирских армий перейти в контрнаступление под Тобольском:
«Всякая армия держится офицерами. У нас на фронте их мало, в тылу – много… У армии не остается даже последнего ее резерва – офицеров, бегущих от красных, т. к. наши неудачи парализуют их стремление к переходу. Роковую роль сыграл в этом отношении приказ наштаверха № 189, в котором всех взятых (в плен. – Л. Ю.) офицеров приказано предавать суду».
«Еще хуже поставлен вопрос с обмундированием и снаряжением. Люди босы и голы, ходят в армяках и лаптях… Конные разведчики, как скифы ХХ века, ездят без седел».

В октябре 1919 года обескровленную непрерывными боями армию Пепеляева отвели в тыл, на линию Томск-Новониколаевск. В Ставке планировали остановить красных на этом рубеже, а неудобный для обороны Омск сдать без боя, но Колчак потребовал защищать столицу. Командующий Восточным фронтом Дитерихс, принципиально с этим не согласный, подал в отставку и был заменен покладистым Сахаровым. Тот обещал отстоять Омск, но ничего не сделал ни для его обороны, ни даже для эвакуации. Успокоив Колчака, Сахаров выехал в Новониколаевск, а на следующий день в город вступили авангарды 5-й армии Тухачевского. Деморализованный тридцатитысячный гарнизон капитулировал фактически без сопротивления; красноармейцы, заходя в правительственные учреждения, заставали на рабочих местах ни о чем не подозревающих чиновников.
Чуть раньше Пепеляев, давно не бывавший в тылу, прибыл на родину, в Томск, и увидел, что «генералитет не представляет ужасного положения на фронте, общество подавлено, единодушия никакого, власть адмирала вызывала лишь насмешки».

…начав вести дневник, он в первой же записи зафиксировал свои убеждения: «Я не партийный. Даже не знаю, правый или левый. Я хочу добра и счастья народу, хочу, чтобы русский народ был добрый, мирный, но сильный и могучий народ. Я верю в Бога. Верю в призвание России. Верю в святыни русские, в святых и угодников. Мне нравится величие русских царей и мощь России. Я ненавижу рутину, бюрократизм, крепостничество, помещиков и людей, примазавшихся к революции, либералов. Ненавижу штабы, генштабы, ревкомы. Не люблю веселье, легкомысленность, соединение служения делу с угодничеством лицам и с личными стремлениями. Не люблю буржуев. Какого политустройства хочу? Не знаю… Республика мне нравится, но не выношу господство буржуазии».
/От себя: вот и попробуй разбери, за что же воевали белые./

Дитерихс давно хотел превратить борьбу с большевиками в войну за веру и еще в 1919 году организовал православные и мусульманские «дружины Святого Креста и Зеленого Полумесяца». Его религиозная экзальтированность вызывала насмешки («Жанна д’Арк в галифе»), но он остался верен себе и, став правителем Приамурского края, обратился к идеалу Святой Руси как к единственному, способному противостоять коммунистической идее. Целью своего правления Дитерихс объявил реставрацию Романовых, самого себя назначил Земским воеводой, Белоповстанческую армию переименовал в Земскую рать, полки – в дружины, устраивал пышные молебны и крестные ходы, являясь на них в костюме думного боярина времен царя Алексея Михайловича, для чего требовалось не только отсутствие чувства юмора...
«Стонали и охали публичные дома Корейской и Бородинской улиц, пожирая обмундирование и снаряжение Земской рати», – без кавычек цитировал Строд записки ротмистра Нудатова, которые он использовал в своей книге. Для него это было свидетельство очевидца о попытках «белогвардейцев» найти «забвение от надвигающейся грозы»…
Основной административной единицей при нем стали церковные приходы. Их руководство предписывалось избирать по жребию, то есть с учетом божественной воли, но сам Земский воевода целиком зависел от контролировавших Приморье японцев. В воззваниях Дитерихс писал, что «разложение евреями Египта – ничто по сравнению с разложением ими России», при этом активно сотрудничал с еврейскими коммерсантами. Он провозгласил себя наместником идеального православного монарха, но, принимая власть, подписал обязательство не затрагивать вопроса о выдаче концессий иностранным компаниям и не проверять финансовую отчетность по правительственным контрактам.
Его экзотические новшества с полным равнодушием встретили и горожане, и беженцы, и наводнившие город каппелевцы, семеновцы, моряки Тихоокеанской флотилии контр-адмирала Георгия Старка. Чтобы отрезать Владивосток от Красной Сибири, по приказу Дитерихса начали разбирать участок Транссибирской магистрали в районе Волочаевки и Спасска (рельсы продавали японцам на металлолом), но все понимали, что шансов остаться осколком былой России у Приморья еще меньше, чем было у Крыма при Врангеле.
Кто-то из тогдашних остроумцев заметил, что когда какой-нибудь город занимают красные, скоро в нем исчезают все продукты, кроме селедки и черного хлеба, но расцветают все искусства; когда приходят белые – продукты появляются, зато из искусств остается один канкан.

В казармах и поставленных рядом палатках размещали будущих бойцов Сибирской добровольческой дружины…
Афанасий Соболев разделил их на четыре группы.
Первая – «пошедшие по глубокому убеждению в необходимости бороться за народ и Родину». Таких «относительно мало».
Вторая – те, кто «идет с целью вернуться домой». Они составляют «большинство».
Третья – авантюристы.
Четвертая – «неудачники, которым деваться было некуда и есть было нечего».

…среди оставшегося от Куликовского имущества были две вещи, странные для багажа старого социалиста-народника – Псалтирь и «порнографические карточки японского происхождения».

За полгода до суда… Пепеляев под впечатлением бесед с Вострецовым и, может быть, предъявленных ему каких-то примет новой жизни вроде кружков по ликвидации неграмотности среди красноармейцев, записал в дневнике: «Душевный кризис. Все переоцениваю, но правда и истина вечны. Если то благо народное, во имя которого я боролся, осуществлено или осуществляется другими, все силы жизни отдам служению новой России. Если нет, если царствуют зло и неправда, никакими силами не заставить меня признать эту власть».
Во Владивостоке, через который его провезли в домзак ГПУ, или по дороге в Читу, где на станциях из окна вагона он мог наблюдать за людьми, в его дневнике появилась еще одна запись, без даты: «Всюду вижу мир. Злоба, война улеглись…»
Тогда же, в своей биографии-исповеди, Пепеляев написал, что увидел в Советской России пусть не то, о чем мечтал, но, во всяком случае, попытку воплощения этого в жизнь.

Общий для шестидесяти шести пепеляевцев десятилетний срок заключения истек в июне 1933 года. Кого-то выпустили с поражением в правах, некоторым повезло выйти на свободу раньше, кто-то не дожил до освобождения, а многих оставили в тюрьме по другим обвинениям или как лиц, признанных «социально опасными». Пепеляев принадлежал к последним. По ходатайству коллегии ОГПУ президиум ВЦИК добавил ему еще три года…
Пепеляев не мог надеяться, что эти три года – последние, но когда новый срок начал подходить к концу, его судьбой внезапно озаботился нарком внутренних дел Генрих Ягода…
В начале своего письма к Сталину он напомнил ему, кто такой генерал Пепеляев…
Далее Ягода писал: «Пепеляев к настоящему моменту пробыл в заключении 12 лет и 7 месяцев, содержась все время в условиях строгой изоляции в Ярославской тюрьме особого назначения. Считал бы необходимым освободить и запретить ему проживать в столичных центрах, Западной и Восточной Сибири, а также в ДВК».
О своих связанных с Пепеляевым планах Ягода не обмолвился даже намеком. Можно только предполагать, знал ли о них Сталин, но на письме осталась помета, сделанная его секретарем Поскребышевым: «Тов. Сталин – за».
/От себя: вот ведь коварный тиран – поддержал освобождение белого генерала./

Пётр Краснов о своих склоках с Деникиным. Часть II

Из книги Петра Николаевича Краснова «Всевеликое войско Донское».

26 декабря атаман свиделся с генералом Деникиным на станции Торговой. В поезде у генерала Деникина состоялось под его председательством совещание, в котором приняли участие генерал от инфантерии Щербачев, генерал-лейтенант Драгомиров, начальник штаба Добровольческой армии генерал-лейтенант Романовский, атаман Донского войска, командующий Донской армией генерал-лейтенант Денисов, начальник штаба армии генерал-майор Поляков, представитель Донского войска при Добровольческой армии генерал от кавалерии Смагин, начальник снабжения Добровольческой армии и интендант Донской армии. От Кубанского войска не было допущено никаких представителей.
Заседание открыл генерал Деникин, который сказал, что с приходом союзников борьба с большевиками принимает более планомерный характер и что необходимо столковаться и прийти к сознанию необходимости единой воли и единого управления в делах внешних сношений, устроить единую общую сеть железных дорог, одну банковскую систему, общий почтовый союз, общий суд и, наконец, гласно признать единое командование.
[Читать далее]Донская армия и Донской флот должны быть наравне с прочими вооруженными силами подчинены главнокомандующему. Донская конница должна быть передана на те участки, которые ей укажет главнокомандующий с тем, что Добровольческая армия компенсирует ее пехотой, свободный резерв Дона должен быть передан в полное распоряжение главнокомандующего, в Донской армии не могут быть на командных должностях только донские казаки, но должны находиться также и начальники от Добровольческой армии. Воронежский, Саратовский и Астраханский корпуса должны быть переданы в распоряжение Добровольческой армии, должны быть напечатаны общие уставы и установлены общие правила чинопроизводства во всех армиях, действующих на юге России. Назначения на должности командиров корпусов и выше делаются главнокомандующим в Донской армии по соглашению с донским атаманом. Все офицеры генерального штаба подчиняются главнокомандующему, минуя донского атамана, в Донской и Добровольческой армиях устанавливаются одинаковые нормы содержания и пенсий. Право мобилизации принадлежит главнокомандующему, все снабжение, откуда бы оно ни шло, принадлежит главнокомандующему, который распоряжается также и хлебом, и углем, беря и то и другое на учет.
Первые вопросы возражений со стороны атамана не встретили. Он доложил генералу Деникину, что все внешние сношения им поручены С. Д. Сазонову и что люди, назначенные к нему, даны ему лишь для консультации и для отстаивания перед ним, но не непосредственно перед союзниками интересов Донского войска. Относительно железных дорог атаман уже договорился с инженером Кригер-Войновским, и в этом отношении ни у него, ни у управляющего отделом путей сообщения Войска Донского инженера Карелина разногласий нет. Точно так же и относительно финансов атаман идет впереди желаний генерала Деникина. Так, по его распоряжению особые донские отличия на ассигнациях заменены общерусскими, и новые сторублевки, несмотря на популярность старых на Дону, прозванных «Ермаками», печатаются уже не с портретом Ермака Тимофеевича, а с общерусскими эмблемами, пятисотрублевые ассигнации будут отпечатаны на бумаге сине-бело-красных тонов, цветов русского флага, ни на одном знаке не говорится о том, что он выпущен Донским войском, но всюду говорится о том, что они выпущены Ростовскою конторою Государственного (Российского) банка.
Атаман ничего не имеет против того, чтобы и дальше идти по этому пути, и финансовое совещание представителей Добровольческой армии с управляющим отделом финансов Донского войска господином Корженевским и директором Ростовского отделения Государственного банка окончилось совершенно согласием. Точно так же и на почтовых марках, выпущенных Донским войском, изображен двуглавый орел, вокруг которого сделана надпись: «Единая Россия». Относительно суда достигнуто полное согласование, и атаман ничего не имеет против того, чтобы созываемый им Донской сенат стал бы Российским сенатом.
Вопросы гласного признания единого командования вызвали крайне резкие возражения со стороны командующего армией генерала Денисова. Возражая ему, генерал Драгомиров употребил неосторожное, а может быть, и умышленно сказанное выражение: «Временная автономия Донского войска». Это вызвало яростный ответ Денисова.
– Мы не стремимся ни к какой автономии, ни временной, ни постоянной, но мы вынуждены быть совершенно самостоятельными, потому что были одни в продолжение девяти месяцев тяжелой борьбы. Теперь, когда мы освободились своими силами, вряд ли будет разумно в глазах казака подчинить его да еще во всех отношениях – финансов, порядка службы и тому подобное – кому-то другому. Вы хотели строить на те гроши, которые мы собираем в виде налогов с казаков, Россию и создавать для нее и в ее масштабе все органы управления. Не рано ли это? Казаки – народ разумный, они знают, что, пока есть только Донская и Кубанская армии, не стоит и говорить о России и ее правительстве. Вот когда явится российская армия и правительство будет сидеть на российской территории и прикрываться русскими штыками, тогда можно будет говорить о полном слиянии казачьих армий с русской, а теперь это только лишь вода на мельницу противника. Далее, – продолжал свои возражения Денисов, отвечая Драгомирову, – вы сказали, что свободный резерв должен быть передан главнокомандующему, который им распоряжается по своему усмотрению. Раз враг будет угрожать Дону – вы его отдадите? Но позвольте, больше угрозы Дону, как теперь, быть не может. Дон совершенно обложен противником, и протяжение нашего фронта равняется более чем 1600 верстам, а кто нам помогает?!
– Я не говорю – сейчас, – недовольным голосом сказал генерал Деникин. – Мы отлично понимаем тяжелое положение Донского войска, и не настолько же мы наивны, чтобы потребовать резерв сейчас. Но армия должна быть реорганизована. У вас масса конницы, а у нас конницы не хватает.
Но против выделения конницы возражал и атаман.
– И свойства местности, и характер противника, и природная любовь казака к работе на коне создали особый характер войны, – сказал он. – Мы бьем противника преимущественно конными частями, которые в большинстве случаев дерутся великолепно, чего нельзя сказать про нашу пехоту. Конные части мы выделить не можем!
– Какое же это будет единое командование, – воскликнул генерал Драгомиров, – когда главнокомандующий не распоряжается своими войсками!
– Но нельзя же вмешиваться в организацию наших сил, потому что это поведет к развалу построенного с таким трудом и далеко не окрепшего, – заметил Денисов.
После очень долгих переговоров при участии генерала Щербачева удалось установить, что все-таки Донская армия в полном составе должна перейти в подчинение генералу Деникину.
– Это непременное требование союзников, – сказал генерал Щербачев. – Без исполнения этого условия они отказываются чем бы то ни было помогать нам.
– Для Дона, – снова упрямо сказал Денисов, – единого командования не надо, и Дон без такового свободно может жить. Единое командование нужно для России, и вы требуете этой жертвы во имя ее. Но казак этой жертвы не поймет, и самый факт признания открыто и публично такого подчинения разложит Дон.
– Но поймите, – сказал Щербачев Денисову, – что без этого союзники нам ничего не дадут.
– Дону ничего и не надо, – возразил Денисов. – Разве только моральная поддержка. А вот если Дон вследствие этого подчинения со всеми его последствиями развалится и разложится, то, полагаю, союзникам это не будет все равно.
– Но почему же Дон развалится от того, что я вступлю в командование? – спросил Деникин.
– Это сделает пропаганда, – ответил Денисов.
– Против этой пропаганды мы устраиваем контрпропаганду, – возразил генерал Драгомиров. – На этих днях будет устроен особый отдел – целое министерство агитации и пропаганды.
– И во главе его поставлен Н. Е. Парамонов, личный враг атамана, мстительный социалист-революционер, известный тем, что еще в 1905 году своими брошюрами издательства «Донская речь» разлагал русскую армию, – сказал Денисов.
– Но ничего подобного, – вспыхнув, воскликнул генерал Деникин. – Кто вам это сказал?
– Это пишут в газетах, – отвечал Денисов. – Против атамана в Екатеринодаре идет определенная кампания, и мы знаем, что специально для его ареста или уничтожения генерал Семилетов формирует в Новороссийске отряд.
– Я первый раз об этом слышу, – сказал Деникин. – Абрам Михайлович, разве поручены нами какие-либо формирования генералу Семилетову?
Генерал Драгомиров промолчал.
– Мало ли что пишут в газетах, – сказал Деникин. – Меня в них не меньше, нежели вас, ругают.
– Я не знаю, Антон Иванович, – отвечал атаман, – какие меры принимаете вы в Екатеринодаре, но могу засвидетельствовать одно: ни в одной из выходящих на Дону газет нет ни одного слова против вас. Что касается екатеринодарских газет, то они полны такой гнусной клеветы по моему адресу, что я должен был запретить их ввоз на Дон. И их все-таки везут и подпольным путем распространяют на позициях, и, когда площадную брань по моему адресу усталый от войны казак читает в «Царицынских известиях», прокламациях Миронова или какой-нибудь «Красной газете», он этому не верит, но, когда ему то же самое пишут из союзного Екатеринодара, в нем зарождается сомнение и тревога. И как не тревожиться?! Атаман – немецкий ставленник, союзники ни за что не помогут атаману, с атаманом ездили ряженые донские офицеры, а не англичане и французы и т. д., и т. д. – согласитесь, что это может сломать и самого правоверного. А последнее время стали ездить семилетовские офицеры и просто уговаривать казаков прекратить войну, пока я у них атаманом.
– Вот будет единое командование, и все эти шероховатости сгладятся, – сказал генерал Щербачев.
– Единое командование Добровольческой армии! – сказал Денисов. – Покажите казаку хорошо сорганизованные сильные добровольческие части на его Донском фронте, покажите их перевес над ним, и он поймет единое командование русского генерала. А пока он знает 100-тысячную Донскую армию, 30-тысячную Кубанскую армию и только 10 тысяч добровольцев-офицеров, он никогда не поймет, почему он должен подчиняться добровольцам – он, принесший все в жертву защиты и спасения Родины. Вы настолько не стесняетесь с казаками, что ни одного кубанца не пригласили на наше совещание.
– Кубанцы заявили, что они во всем поступят так, как постановят донцы, – сказал Романовский.
– Тем большую осмотрительность в наших решениях мы должны проявить, – сказал Денисов. – И я, простите, никак не могу согласиться с признанием верховного главенства Добровольческой армии, нисколько не касаясь личностей. Вы в этом весьма деликатном вопросе не считаетесь ни с народом, ни с территорией. Не забывайте о том, что мы сильны народом, а вы офицерами, и в случае, если будет брошен этот опасный лозунг, эти страшные слова о белых погонах, об офицерской палке, вам несдобровать, потому что народ сильнее офицеров, а помогут ли и как помогут тогда союзники – это неизвестно.
Переговоры постоянно заходили в неизбежный тупик. Два раза, видя бесплодность добиться искреннего признания единого командования в его лице от донцов, генерал Деникин хотел прекратить переговоры, но всякий раз генерал Щербачев его останавливал. Атаман понимал, что это необходимо сделать, необходимо для союзников, и искал такой формы, которая наименее дала бы почвы для пропаганды в войсках. Даже мелочи, и те вызывали страстный отпор. Заговорили об издании уставов, столь нужных для войск.
– Но для чего нам издавать уставы, – сказал атаман, – и снова тратить на них громадные деньги и, главное, время, когда Войско Донское уже издало почти все уставы? Они представляют из себя перепечатку российских уставов, и Добровольческая армия, если пожелает, может их получить готовыми.
На какие бы то ни было назначения командного состава и на подчинение офицеров генерального штаба, помимо атамана, главнокомандующему атаман не согласился. Донская армия должна быть вполне автономной.
Какое же это будет единое командование, – воскликнул генерал Драгомиров, – когда главнокомандующий не может распорядиться ни одним казаком помимо атамана?
Единое командование для союзников, – сказал Денисов. – Они хотят, чтобы его превосходительство генерал Деникин был подобен Фошу. Но у Фоша были самостоятельные французская, английская и американская армии – так и тут будут армии, подчиненные в стратегическом отношении, но самостоятельные по существу…
Переговоры шли уже шестой час, сгущались сумерки короткого зимнего дня, а решения никакого вынесено не было.
Наконец атаман сказал генералу Деникину:
– Антон Иванович, ввиду сложившейся обстановки я считаю необходимым признать над собою ваше верховное командование, но при сохранении автономии Донской армии и подчинении ее вам через меня. Давайте составим об этом приказ.
Генерал Деникин собственноручно написал приказ о своем вступлении в командование и о подчинении ему всех Вооруженных Сил Юга России, действующих против большевиков.
– Хорошо, – сказал атаман, – я отдам этот приказ по Войску Донскому, но для того, чтобы избежать кривотолков о нарушении донской конституции, я сделаю к нему следующую добавку: «Объявляя этот приказ главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России Донским армиям, подтверждаю, что по соглашению моему с генералом Деникиным конституция Всевеликого войска Донского, Большим войсковым Кругом утвержденная, нарушена не будет. Достояние Дона, вопросы о земле и недрах, условия быта и службы Донской армии этим командованием затронуты не будут, но делается это с весьма разумною целью достижения единства действий против большевиков».
– Но этим добавлением совершенно уничтожается весь смысл приказа о едином командовании, сказал Драгомиров.
Деникин махнул рукою: делайте, мол, как хотите.
– Вы подписываете себе и Войску смертный приговор, – сказал генерал Денисов атаману.
Итак, первое, что потребовали союзники, было выполнено. Единое командование осуществлено. Теперь оставалось только ожидать помощи от союзников и активной их работы.