September 3rd, 2019

А. А. Валентинов о белых. Часть II

Из книги А. А. Валентинова "Крымская эпопея".

2 августа
В 12 часов дня прибыли в Севастополь... В городе слухи о разгроме красных под Каховской и о взятии не то 6, не то 18 тысяч пленных и орудий.
По проверке все оказалось, конечно, чепухой, выпущенной одной из всем известных фабрик фальшивых изделий «по подъему духа».
Утром в газетах опубликовано официальное сообщение о признании Францией правительства генерала Врангеля.
В pendant к этому днем начальник французской военной миссии обратился к главкому с письмом, где сообщает, что «в этот прекрасный момент» его... избили где-то на Северной стороне. В чем дело, пока не ясно. Какой-то уличный скандал, завершившийся рукоприкладством. Говорят, главком очень удивился письму и сказал: «...Придется все-таки извиняться»…
Подобного же рода история произошла вчера на Нахимовском. Публика избила двух американцев, приняв их за англичан. Повод — приставание к дамам. «Симпатии» к союзникам, видимо, растут не по дням, а по часам.
Несмотря на все расшаркивания и реверансы казенных газет, армия и общество отлично понимают, что дальше платонических комплиментов все эти господа не идут, а за каждый доставленный после упрашиваний и унижений фунт угля, поношенный френч все равно рано или поздно придется платить втридорога.
Бестактное поведение иностранных морских офицеров и матросов, скупающих за бесценок наши произведения искусства и драгоценности, вызывает кругом плохо скрываемое раздражение.
[Читать далее]17-26 августа
Рассматривая выше краткую историю появления Каховского тет-де-пона, мы упомянули о том трагическом «Тришкином кафтане», какой представляла собой уже в середине лета обескровленная, понесшая серьезные потери армия.
Постоянные нажимы противника заставляли без конца переворачивать этот кафтан, чтобы прикрыть, хотя бы кое-как, те или другие места с риском для обнажавшегося фронта.
Еще самые первые дни наступления, как отмечалось в записи моей от 25 мая, вырвали из боевого комплекта Добровольческого корпуса свыше 23 процентов всех людей, причем погибло и выбыло из строя более половины кадрового командного состава.
Начиная с этого времени старые добровольческие полки находились в беспрестанных почти боях. Были части, отдыхавшие в резерве меньше недели, были не знавшие даже этого. Полки таяли с быстротой, не находившейся ни в какой пропорции с притоком мобилизованных внутри Крыма и в Северной Таврии.
К началу июля месяца свыше 80 процентов боевого солдатского состава было пополнено из среды бывших пленных красноармейцев. Дрались они, правда, по отзывам очевидцев, отлично, но легко себе представить, насколько соответствовал такой способ пополнений идейной и правовой стороне дела.
Все это, как и полагалось, тщательно скрывалось. По «Великой России» etc. выходило, что потери нес один противник, а у нас, как это описывается в старой французской эпиграмме (составленной на донесения великого князя Николая Николаевича-Старшего), у нас после каждого боя рождался еще «маленький казак» (petit kosak).
Этот «маленький казак», эта обязательная, всенепременная прибыль вместо неполагающегося убытка преподносились неизменно казеннокоштной прессой населению Крыма. Так же точно информировалась и заграница. «Панических воплей» о страшных жертвах, которые несет героически армия, о долге тех, кто сочувствует армии, пополнить эти жертвы, воплей, которыми наполнялись в нужные минуты советские газеты, в Крыму слышно не было. Да их не могло быть: всякая попытка правдиво описать быт фронта пресекалась железной лапой цензуры, ряды которой сплошь почти состояли из анекдотических персонажей. Все должно было обстоять гладко и по принципу «никаких происшествий не случалось».
А происшествия, полные неизбывного трагизма и самопожертвования, шли своим чередом. Ряды бойцов таяли и таяли.
Увы, эта жуткая истина скрывалась в редких шифрованных депешах, отправлявшихся с фронта на имя лиц высшего командного состава, депешах, бывших достоянием немногих.
В одной из таких депеш генерал Кутепов еще в средние лета телеграфировал непосредственно генералу Врангелю о полном почти уничтожении кадрового состава добровольческих полков, о пополнении их исключительно пленными красноармейцами, о низком культурном уровне присылаемых на укомплектование из тыла офицеров. Генерал Кутепов обращал внимание главнокомандующего, что такое положение вещей грозит самыми серьезными последствиями, и решительно настаивал на немедленном отправлении из Крыма всех подлежащих мобилизации, требуя суровых и беспощадных мер воздействия против уклоняющихся.
Телеграмма генерала Кутепова не была единственной.
Но командование, связанное по рукам и ногам непрекращающимися боями, лишено было фактически возможности изменить создавшееся положение.
Части несли потери все большие и большие и перебрасывались в разные места фронта все чаще и чаще.
Становилось ясным, что такая стратегия «Тришкина кафтана» рано или поздно до добра не доведет, если... не вывезет какое-нибудь отчаянно смелое «авось».
Таким «авось», как уже упоминалось выше, и были по очереди операции — Кубанская, Заднепровская и последняя на территории Северной Таврии.
Первая же из них обещала теоретически необходимые, как воздух и вода, пополнения, не говоря уже о других широких заманчивых перспективах.
Почти до самого дня отправки кубанского десанта эта теория подкреплялась, к сожалению, еще и радужными, но... абсолютно неточными разведывательными данными. Эти-то данные позволили в свое время командному составу армии считать Кубанскую операцию операцией нормального в условиях гражданской войны порядка, а не авантюрой.

Каждый из руководителей этой операции взваливает и по сию пору вину на других.
18 августа
Присоединившихся 10 тысяч. Все по преимуществу камышовая публика. Их уже усаживают на суда. Говорят, эта цифра компенсирует потери. Присоединялись в разгар наступления. Позже не шли даже по призыву. Станицы с населением в 30 тысяч давали по 120-150 человек. Агитации никакой. Литературы тоже. Словом, все как полагается.

Самое скверное, по общему мнению, заключается в «подвохе» населения. Уже есть сведения, что в очищенном нами районе идет беспощадная расправа. Бесспорно, престиж наш надолго сведен почти к нулю.
19 августа
В 10 часов утра прибыл из Мелитополя главком. Тотчас, едва поезд остановился, американец, корреспондент «Чикаго трибюн», начал съемки…
Американец получает ежемесячно по курсу 8½ миллиона рублей плюс покрытие всех издержек.

Главком слишком переживает каждую операцию. Все в поезде, если прислушаться к разговорам, начиная с высших чинов генштаба, признают, что у него громадный полет «стратегической фантазии», и когда действительность не сходится с оперативными директивами, главком выходит из себя.
Тогда влетает всем…
24 августа
Состав наших частей: юнкера, бредовцы и черкесы; последние обнаружили редкую трусливость.

Соединиться с «зелеными», находящимися в районе Баканской, не удалось, хотя гонец оттуда прибыл в первый день высадки и ему даны были директивы идти на соединение с нами… Число «зеленых» достигает будто бы 8 тысяч человек. На три четверти состоят из частей Добрармии, распылившихся тут в горах после мартовской новороссийской и туапсинской трагедии. На днях к ним присоединилась артиллерийская батарея красных в полной запряжке.
В общем, под Раевской присоединилась лишь группа «зеленых» в 15 человек. Вожак группы предлагал провести наши войска по тропинкам в обход красных и их артиллерии. Отказались. Позже, впрочем, будто бы жалели.
В Таманской жители были очень недовольны, что наши войска помешали... выдаче мануфактуры (ситцу) по 4 аршина на душу за 120 рублей. Бабы не стеснялись, говорили:
— Те хоть мануфактуру доставили, а вы что привезли?..
Мобилизация проходила более или менее успешно до начала нашего отступления.
Когда началось отступление, подлежащих явке, естественно, не было вовсе. Например, в Стеблиевской из 48 человек, мобилизованных при отступлении, явился лишь один…
Несмотря на сдержанное отношение к нам, жители открыто жалуются и на большевиков. У большинства бывших в десантах создалось впечатление, что мирное население относится одинаково враждебно и к большевикам, и к нам и ждет одного — конца войны.
30 августа — 5 сентября
Показанная в заключение смотра ловкая джигитовка произвела огромное оживление среди чинов миссий и сотрудников иностранной прессы.
Особенный восторг вызвало проделанное кубанцами «умыкание» невесты.
Картина мчавшихся карьером «похитителей» со схваченной на полном ходу коня крестьянской девушкой и погоня за ними с удалым гиканьем и стрельбой истощила, кажется, добрую половину пленок у всех семи корреспондентов европейской и американской печати.
И, грешный человек, сознаюсь, что не мог удержаться от смеха, когда один из присутствовавших при этой фотографической лихорадке старых боевых офицеров сказал мне:
— Даю голову на отсечение, что во всех чикагских и неапольских журналах это будет зафиксировано как спасение храбрым le kosak своей жены от кровожадных bolschewiks...

Вся трагедия была в том, что в Париже была политика, а в Крыму — не могу подобрать других слов - было, извините, цацкание, нянченье, а иногда (в печати) и неприличное лакейство. А над всем этим доминировал постоянно страх, как бы знатные иностранцы не увидали наших дыр и прорех, когда о них должно было кричать с высокоподнятой головой, как кричали когда-то буры, имевшие по пять патронов на десять суток, стяжавшие уважение всего мира и после поражения не оказавшиеся уже, конечно, в том положении, в каком оказались русские беженцы.
Но то были буры. У них были свои из ряда вон выходящие обстоятельства, а в Крыму, как я уже упоминал, самым хорошим тоном считалось пребывать в уверенности, что «никаких происшествий не случалось». Так и пребывали во здравии с этой уверенностью до эвакуационного приказа 30 октября. Опять же и сотрудники «Великой России» и т. п. уверяли всех до этого дня (и, кажется, даже на сутки позже), что все, слава Богу, благополучно и что в московском Совнаркоме укладывают уже чемоданы.
И наибольшая нелепость здесь заключалась в том, что сознательной лжи, сознательного намерения кого-то обмануть тут не было. (А если и было, то как исключение.) В девяносто девяти из ста случаев налицо была все та же страусова премудрость…
Разве могли мы, признанные в Париже, демонстрировать к nos petits amis то, что только именовалось укреплениями, а в действительности было сплошным скандалом?
Конечно, никогда! Какое же создается впечатление! Ведь мы накануне признания Америкой! Нельзя! Стыд!
Вот была точка зрения, в которой я имел ужас убедиться во время этой поездки.
Стыда же то как раз не должно было быть, ибо добрая половина перекопских укреплений не могла быть сооружена вследствие недостатка технических материалов. Доставка же этих материалов тормозилась зачастую именно теми, пред кем краснели и смущались больше всего.
Такова была уродливая действительность.
Европа была той фатальной княгиней Марьей Алексеевной, в глазах которой пуще собственной смерти боялись потерять атом престижа.

Выше, описывая парад, я упоминал о беседе, которую довелось мне иметь после этого парада с капитаном К., одним из старейших корниловцев, и которую по цензурным условиям нельзя было воспроизвести в крымской печати.
Сейчас можно к этому добавить, что капитан К. занимал должность заведующего политической частью штаба дивизии и, касаясь всего пережитого дивизией, говорил мне:
— Самое ужасное это то, что нигде даже не имеют понятия о тех горах трупов, которые нам приходится укладывать при любой атаке каких-нибудь двух рядов проволоки. Мы не можем себе позволить роскоши уничтожить проволоку огнем артиллерии: надо экономить снаряды. Атаки под Каховкой стоили нам страшных жертв и произвели самое тягостное впечатление на людей. Больно уже чувствовалось, как мало стала цениться человеческая жизнь, как легко стали расходовать ее за счет экономии недостающих технических средств... И никто об этом не знает... Никто не догадывается...




Леонид Юзефович о белых и белом терроре

Из книги Леонида Юзефовича «Генерал А. Н. Пепеляев и анархист И. Я. Строд в Якутии. 1922-1923».

Преследуя Азиатскую дивизию Унгерна, партизаны вошли в дымящиеся развалины станицы Кулинга. «Грустно и больно было, – вспоминал Строд, – смотреть на это особенное кладбище, на котором вместо крестов и памятников возвышались почерневшие трубы печей, напоминавшие вместе с обугливающимися, догорающими бревнами, что здесь недавно стояли дома, жили люди».

Унгерн приказал сжечь Кулингу, узнав, что несколько казаков из нее ушли к партизанам. Семьи изменников сожгли вместе с домами. Двери подпирали кольями, и тех, кто пытался выбраться из окон, оглушали и зашвыривали обратно в огонь.

«Вот у одного дома, – продолжает Строд, – кучка казаков разбрасывает обгорелые бревна. Один нагнулся, что-то схватил руками, выпрямился со смертельно бледным лицом, полными ужаса и отчаяния глазами уставился в одну точку, мучительно застонал и, заскрежетав зубами, упал на горячую золу, прижимая к груди потрескавшийся череп ребенка… Возле другого дома казак нашел в погребе сгоревшую жену. Стоит над трупом, называет его самыми ласковыми, нежными словами: «Солнышко ты мое ясное, Авдотьюшка ты моя ненаглядная, лебедушка милая, никогда больше не увижу я тебя, не услышу твоего голоса», – а сам целует кости с кусками уцелевшего на них мяса».

[Читать далее]

В селе Петропавловском из молодежи создали самооборону. С появлением повстанцев отряд разбежался, один Федор Каменский отстреливался и был схвачен. Когда его вывели на берег Алдана, он, по рассказу односельчанки, сказал руководившему расстрелом купцу Галибарову: «Вы снимете с моего трупа одежду, ею подкупите темных якутов и тунгусов и угоните их на убой. Я не дам вам этого сделать, а лучше утону». Каменский побежал к реке, по нему стали стрелять, но в темноте не попали, а «лед был еще некрепкий, и он утонул».

…на днях читали в той же «Прибайкальской жизни» о верхнеудинской гимназистке, которую двое семеновских солдат изнасиловали, задушили и, заметая следы, сожгли в топке бронепоезда.

После первых поражений в армии Коробейникова обострились противоречия между рядовыми повстанцами и офицерами. Последние были недовольны плохой дисциплиной подчиненных, их «косностью в военном деле», желанием действовать исключительно из засад. Якуты не без оснований обвиняли своих командиров в грубости, пьянстве, грабежах и убийствах мирных жителей…

Слово «белобандитизм», которое раньше использовали как пропагандистское клише, насыщается реальным смыслом. В повстанческом движении все отчетливее проступает бунт архаики против олицетворяемой русскими цивилизации: опустошаются лепрозории (здесь издавна свирепствовала проказа), в школах сжигаются книги и учебные пособия, а в Чурапче сожжены и само здание школы, и лучшая в области сельская больница. Громче начинают звучать призывы, чей смысл можно передать фразой «Якутия для якутов».

Коробейников особой жестокостью не отличался, но на закате восстания к нему прибился семеновский полковник Дуганов с группой одичавших беглецов, именовавших себя «дугановскими волками». Они пришли сюда из Забайкалья с целью разжиться «готовой пушниной из складов и амбаров» и принесли с собой озверение тамошней смуты, свидетелем которого в сожженной унгерновцами Кулинге стал Строд. В Чурапче, обвинив крестьян в сочувствии красным, дугановцы насмерть забили полтора десятка человек колотушками для сбора кедровых орехов.

В Якутии, кроме Пепеляева, дневники вели Андерс, Вишневский и «начполитотдел» дружины Афанасий Соболев…

Приведена, в частности, запись Соболева о том, как в Нелькане георгиевские кавалеры дружины собрались «на чашку чая» у полковника Сивко. Многие служили в Средне-Сибирском корпусе и за столом вспоминали Восточный фронт, ругали контрразведчиков, говорили, что в Перми контрразведка «вывела в расход 200 человек». Кто-то рассказал историю из декабря 1918 года: на глухом железнодорожном полустанке, в лесу, сибиряки расстреляли партию пленных, после чего заночевали в единственном находившемся поблизости доме. Никто не заметил, что один из красноармейцев лишь притворился мертвым. Когда все ушли, он хотел скрыться, но был страшный мороз, а перед расстрелом их раздели до белья, и этот несчастный, чувствуя, что замерзает, в полночь явился в занятый расстрельной командой дом, «перепугав всех до полусмерти». Придя в себя, хозяева напоили гостя чаем, позволили до утра поспать в тепле, а утром все-таки расстреляли.

Коробейников… не с коммунистами воевал, а воевал с якутским народом, производил расстрелы безоружных людей, сжигал дома, а встречи с вооруженными силами избегал.

О том, что приказы о расстрелах отдавал и сам Коробейников, Пепеляеву утром сообщил священник-якут из повстанческой армии. Это настроило его против корнета. Он еще не знал, что были случаи, когда и якуты убивали своих русских командиров. Поражение выявило скрытый прежде национальный антагонизм.

Штабеля мерзлых мертвых тел – характерная примета этой войны, но еще не самая страшная. Мороз легко позволял составить из трупов «живые картины» со смыслом. Прежде чем тело застынет до твердости камня, ему можно придать любую позу, и оно сохранит ее до весны – можно, например, расстрелять человека, а затем усадить его с протянутой для рукопожатья ладонью у ворот амбара, где заперты еще живые арестанты, и заставлять их здороваться за руку с мертвецом. Тот как бы приветствовал товарищей у других, незримых врат, за которыми он теперь находится и куда они скоро попадут вслед за ним. До этого в Татте додумались повстанцы из армии Коробейникова, но что-нибудь в том же духе могли сделать и их противники.

/От себя: это «что-нибудь в том же духе могли сделать и их противники» крайне характерно для автора. Не имея на руках фактов, он просто додумывает их, выставляя красных кровожадными варварами, а белых – благородными рыцарями./

Во Владивостоке пепеляевцев поместили в домзак ГПУ. Начались допросы. На них вскрылось, в частности, что Кронье де Поль одно время служил у Семенова, чего Пепеляев о нем не знал. По его распоряжению атамановцев в дружину не брали, а владелец книжки с выписками из автора «Синей птицы» еще и участвовал в карательных экспедициях, причем проявил «крайнюю жестокость к населению». Образованность и философский склад ума не помешали ему расстрелять трех крестьянок, вся вина которых состояла в «выражении недовольства поведением офицеров 2-го Маньчжурского полка». Нетрудно представить, что они вытворяли. Полк был одной из самых привилегированных семеновских частей, его офицеры считали себя атаманской гвардией и развлекались в соответствии со своим статусом.

…пойманным «коммунарам» Донской отпиливал руки и ноги…

Повстанцы допускали зверства, но после прибытия Пепеляева зверства прекратились…



Пётр Краснов об отношениях с немцами и Добровольческой армией

Из книги Петра Николаевича Краснова «Всевеликое войско Донское».
 
Очень остро и болезненно проходили для атамана отношения к немцам. Без немцев Дону не освободиться от большевиков – это было общее мнение фронтового казачества, которое умирало, защищая с оружием в руках свои станицы и освобождая станицы своих соседей.
Совершенно иначе смотрела донская интеллигенция и особенно пришлые из России люди, которые хотели и на Дону сыграть ту крупную роль, которую они играли когда-то в царской России. К числу таковых нужно отнести и бывшего председателя Государственной думы двух последних призывов М. В. Родзянко, жившего в Новочеркасске, и всю кадетскую партию, которая объединилась в борьбе против атамана. Отозванные из Украины члены первого посольства генерал Сидорин и полковник Гущин вели сильную пропаганду против атамана, постоянно проповедуя о том, что победа союзников, несомненно, будет, и союзники никогда не простят донским казакам того, что они сносились с немцами.
Дон раскололся на ориентации. Весь простонародный, хлеборобный Дон и большая часть интеллигенции держались германской ориентации, напротив, члены могущественной кадетской партии и многие политические беженцы считали, что все спасение Дона в демократии Англии и Франции, которые придут и спасут и Дон, и Россию. Как спасут? Непременно и не иначе, как живой силой.
В начале июня у атамана было совещание с представителями кубанского правительства, горских народов, именующим себя астраханским атаманом князем Тундутовым и некоторыми членами «Круга спасения Дона», оставшимися в Новочеркасске. Член президиума Круга А. П. Епифанов горько упрекал атамана в том, что он ведет сношения и опирается на немцев.
– Придут союзники, и они никогда этого не простят донским казакам! – говорил Епифанов…
Другой раз, уже во время сессий августовского Круга, атаман, отвечая на нападки в сношениях с немцами и слыша, что ему ставят в пример голубиную чистоту Добровольческой армии, которая на знамени своем неизменно носит непоколебимую верность союзникам, воскликнул:
– Да, да, господа! Добровольческая армия чиста и непогрешима. Но ведь это я, донской атаман, своими грязными руками беру немецкие снаряды и патроны, омываю их в волнах Тихого Дона и чистенькими передаю Добровольческой армии! Весь позор этого дела лежит на мне!