September 14th, 2019

Борис Соколов о белых на севере России

Из книги Бориса Соколова «Падение Северной области».

Пьянство младших офицеров находилось в непосредственной связи с их ближайшими начальниками. Так, пока командующим фронтом был полковник Мурузи, враг пьянства, последнее было ограничено и незаметно. Но он ушел. И последние месяцы перед падением фронта пьянство широкой волной распространилось по всем воинским частям, захватив и солдатские массы. Этому способствовал военный тыл, этому помогала жизнь военных в самом Архангельске. Ибо последний являл собою все признаки разложения, которое было характерно и для Самары и для Омска, перед их падением, и для многих других русских городов, служивших тылом белых армий. Ни тревожное состояние, ни дурные вести с фронта, ничто не могло нарушить угарной жизни Архангельска. Люди словно хотели взять от жизни то не­многое, что она им давала: вино и снова вино. Офицерское Собрание и немало других ресторанов были свидетелями скандалов, безобразных и диких, участниками которых являлись офицеры. Им подражая — не отставали и солдаты. И чем грознее становилось в Области, тем безудержнее жиль военный тыл. Уже не в редкость можно было встретить пьяных офицеров и солдат на улицах и уличках Архангельска. Но, если кутило тыловое офицерство, то и фронтовое, приезжая на побывку, не отставало от него в своих кутежах. Последнее обстоятельство не препятствовало другому явле­нию — крайней розни и вражде между фронтом и тылом. Фронт, который нес всю тягость весьма жестоких боев, фронт, который терял ранеными и убитыми десятки офицеров, не мог добиться пополнения из тыла, где нахо­дилось при Штабах множество тыловиков.
Насколько остра была вражда между тыловым и фронтовым офицерством, показывает дело, слушавшееся в Военном Суде. Капитан Лерхе, адъютант полковника Мурузи, приехав в Архангельск, в клубе Георгиевских Кавалеров устроил скандал, направленный против Штаба и в частности против генерала Квинцицкого. Суд этот был своеобразный турнир между фронтовым и тыловым офицерством. Своего адъютанта защищал сам Му­рузи, на стороне обвинения был весь цвет прокуратуры.
Кончилось это дело высылкой из Области и Мурузи, и Лерхе.
Ни для кого не было секретом, что недовольство фронта тылом грозило вылиться до размеров военного заговора, и зачинщиками, главой этого, называли ряд известнейших фронтовых офицеров. Среди них были и высланные. Пример Лерхе не остался без подражания — и всякий едущий в Архангельск фронтовик грозился «побить штабных и вообще всяких тыловых м-в».




Посол Майский о польской спеси

Из книги Ивана Михайловича Майского "Воспоминания советского дипломата".

...мне позвонил по телефону постоянный товарищ министра иностранных дел А.Кадоган и сообщил, что Иден разговаривал с Сикорским и что Сикорский готов вступить в предлагаемые нами переговоры. Теперь дело лишь за тем, как их организовать.
— Генерал Сикорский, — продолжал Кадоган, — был бы рад, если бы вы заехали к нему и договорились о всех подробностиях процедуры переговоров.
Я усмехнулся и ответил Кадогану:
— Для первой встречи я предпочел бы более нейтральную территорию.
Кадоган понял меня и, тоже усмехнувшись, сказал:
— Если мой кабинет в Форин оффис вы считаете достаточно нейтральной территорией, я готов уступить его вам и генералу Сикорскому. Я даже уйду из него, чтобы вас не стеснять.
— Что ж, ваш кабинет, — ответил я, — кажется мне подходящим местом для нашего первого свидания с генералом Сикорским.
Кадоган выразил удовлетворение и обещал снестись по этому поводу с польским премьером. Полчаса спустя Кадоган снова позвонил мне и сообщил, что Сикорский не возражает против встречи в Форин оффис и предлагает устроить ее на следующий день в четыре часа дня. Кадоган спрашивал, удобно ли для меня это время. Я ответил, что удобно, и просил Кадогана уведомить об этом Сикорского. Я полагал, что теперь все предварительные разговоры кончены, и сразу же принялся за выработку формулировок тех предложений, которые мне завтра предстояло сделать полякам. Однако я ошибся. Еще через полчаса Кадоган в третий раз позвонил мне и сказал:
— Генерал Сикорский просил меня предупредить вас, что он явится завтра на свидание не в четыре часа дня, а на три минуты позже.
Мысленно я расхохотался. Видимо, эти сакраментальные три минуты должны были символизировать разницу в наших чинах? Сикорский — премьер, а я — лишь посол. Вслух я сказал:
— Если генерал Сикорский считает добродетелью неаккуратность в прибытии на условленное свидание, я не возражаю.
Я слышал, как Кадоган на другом конце провода рассмеялся, затем он прибавил:
— Вы извините, что мне пришлось вам передавать несколько странное сообщение, но такова уж судьба посредника… Главное все-таки поскорее начать переговоры.
На другой день ровно в четыре часа я был в кабинете Кадогана. Погода была теплая, солнечная, и я, естественно, явился в Форин оффис в легком летнем костюме светло-серого цвета. Поздоровавшись с Кадоганом, я с усмешкой сказал:
— Итак, три минуты, — и стал внимательно смотреть на стрелку своих ручных часов.
Ровно через три минуты дверь кабинета Кадогана отворилась, и на пороге появился Сикорский в полной парадной форме со всеми орденами и знаками отличия на генеральском мундире. Из-за спины Сикорского выглядывала фигура польского министра иностранных дел Залесского. Его довольно грузное тело как-то вываливалось из черной визитки с полосатыми штанами. Высокий белый воротник подпирал его пухлые щеки. Сикорский взглянул на меня, и по его лицу пробежала легкая гримаса удивления, почти негодования: генерал был явно шокирован легкомыслием моего летне-обыденного костюма. Но делать было нечего: приходилось принимать действительность такою, какова она есть.
Появлению Сикорского в кабинете Кадогана предшествовала (об этом мне рассказывали свидетели) еще более странная сцена. Генерал прибыл в Форин оффис на двух громадных машинах. В первой сидел он сам и Залесский, во второй — его адъютанты в военной форме. Адъютанты стремительно вбежали в здание Форин офисе и затем понеслись по коридорам, расталкивая встречных и громко выкрикивая:
— Генерал идет! Генерал идет!
А за адъютантами величественно следовал Сикорский в сопровождении Залесского.

Генерал Лукомский о причинах «неуспеха» белых. Часть II

Из Воспоминаний генерала Лукомского.

Вести правильно работу по формированию и организации армии в условиях гражданской войны, не имея устроенного тыла и не будучи хозяевами на территории казачьих войск, было крайне трудно.
В этой области ошибок было, конечно, много, но я остановлюсь только на вопросе формирования новых войсковых частей, и в частности на создании регулярной кавалерии.
От «добровольческого» принципа генерал Деникин отказался с началом 2-го Кубанского похода, т. е. примерно с мая 1918 г. Хотя армия и продолжала называться «Добровольческой», но как на территории Кубанского казачьего войска, так и в освобождаемых неказачьих районах были образованы управления уездных воинских начальников, и военнообязанные, как запасные, так и новобранцы, призывались на службу в войска. Все офицеры, находившиеся в освобождаемых районах, также обязаны были поступить на службу. Перешли, таким образом, к принципу обязательной службы…
Вновь сформированный полк, в который на укомплектование поступали и присланные пополнения из запасных батальонов, и только что взятые в плен красноармейцы, в ближайшие же дни попадал в бой и, как недостаточно сплоченный, при малейшей боевой неудаче нес большие потери дезертирами и пленными.
…начальники дивизий, желая скорее развернуть свои части, скрывали от органов снабжения число захваченных у большевиков орудий, пулеметов, винтовок и боевых припасов; образовывали свои запасы, и это при общем недостатке всяких запасов, естественно, отражалось на планомерности формирований. А захваченное имущество, без должного ремонта, который произвести на фронте было невозможно, скоро приходило в полную негодность…
[Читать далее]Что касается развития формирований частей регулярной кавалерии, то на это не было обращено должного внимания. Командование Добровольческой армии отлично понимало, что в гражданской войне, при сравнительной слабости пехоты противника, конница должна играть громадную роль. Но у нас на развитие формирований регулярной конницы было обращено большее внимание лишь летом 1919 г., но и то не в достаточной степени. Между тем если б этот вопрос был правильно поставлен с осени 1918 г., то при наличии большого числа кавалерийских офицеров можно было бы преодолеть все трудности и к осени 1919 г. иметь значительную регулярную конницу.
Оперативные планы главного командования подвергались также критике.
…я, может быть, излишне подробно остановился на несогласиях, существовавших между главным командованием и представителями казачьих войск. Чтобы не было никаких недоразумений — я еще раз должен подчеркнуть, что все эти несогласия зиждились на непримиримом расхождении во взглядах на государственное строительство России.
Небольшая группа политических деятелей в казачьих войсках, сумевшая влиять на большинство в собираемых представительных органах (Круг, Рада), добивались образования самостоятельных государств: Дона, Кубани, Терека; а затем уже объединения России на федеративных началах.
Главное же командование армии и Особое Совещание, нисколько не посягая на самобытный уклад казачьей жизни, говорили: вы — прежде всего русские. Вы должны составлять единое с Россией, но пользоваться самой широкой автономией.
Многие нас упрекали за нашу непримиримую в этом отношении позицию, указывая, что, в сущности говоря, безразлично как называть — «федерация» или «автономия», лишь бы было единое командование и единые — внешние сношения, финансы, контроль и таможенная политика.
К сожалению, деятельность некоторых ярых самостийников показывала, что это не безразлично…
Значительный процент преступного элемента среди воинских чинов, как офицеров, так и солдат, объясняется, прежде всего, тем, что с лета 1918 г. Вооруженные силы юга России фактически перестали быть Добровольческой армией.
Ряды армии пополнялись не только идейными людьми, как это было в первый период существования армии, а также по набору, по принуждению, по повинности; много в армию попадало и из числа военнопленных и перебежчиков красной, большевистской армии. При общем понижении морального уровня за период Европейской войны и русской смуты, естественно, что и в ряды Вооруженных сил юга России попадал значительный процент преступного элемента…
Конечную неудачу так называемого «Деникинского периода» большинство приписывает тому, что руководители армии и Особое Совещание совершенно не справились с устройством тыла и не уберегли армию от развала.