September 15th, 2019

Борис Соколов об отношении населения севера России к белым и красным

Из книги Бориса Соколова «Падение Северной области».

Помню, в эти дни был митинг в городском саду. Выступали различные официальные и неофициальные лица с призывом:
«Теперь, наконец, уходят англичане, и наше национальное самосознание может быть довольно. Граждане, записывайтесь в добровольцы!»
Однако этот призыв остался гласом вопиющего в пустыне. Никто не записывался. Никто не шел добровольно…
«Наши войска! Скажите еще: наши мужички! Да им все равно — больше­вики, не большевики, белые, красные. Только бы не трогали».
И сталкиваясь с жителями Архангельска: с купцами, интеллигентами, рабочими — у всех встречал и одинаковую оценку положения. Здесь не было даже много логики, не было рассуждений, была лишь вера в то, «что иначе быть не может. Англичане уйдут — придут большевики»…
Как же относились жители Севера к неизбежности участи своей страны и к приходу большевиков?
Крестьяне, если исключить так называемые партизанские уезды, были в общей своей массе настроены пассивно и даже миролюбиво к большевикам. …они были убеждены, что с падением Северного фронта ликви­дируется гражданская война, вернутся из армии их сыновья и братья. И кроме того, большевики в их представлении рисовались как «свои».
Осторожно, нехотя говорили крестьяне, наученные опытом. Они не любили болтать лишнее.
Спрашиваешь: «А ведь, если придут большевики, плохо будет?»
«А кто его знает. Говорят одни, что плохо, а другие — хорошо. А нам что, — наше дело сторона».
Доминирующим настроением большинства крестьян была пассивность. И, хотя в большинстве своем они не пережили и не изжили большевизма, но многие думали, что и вообще северному крестьянину большевизм относительно чужд.
И только поскольку он устал от войны и думал, что «мир даст большевик» — он и сочувствовал неизбежному концу Северной Области.
[Читать далее]Отличные настроения были у крестьянской интеллигенции: она была на­строена определенно и резко противобольшевистски. /От себя: теряюсь в догадках по поводу того, что такое крестьянская интеллигенция./ И не только была противобольшевистствующей, но и стояла за активную защиту Северной Области против красных. Только впоследствии, перед самым падением Северной Области появились и в этих кругах некоторые колебания, тенденции, пропитанные миролюбием по отношению к большевикам.
Рабочие круги Архангельска принадлежали к элементам, наиболее неудовлетворенным политическим бытом в Области. Вначале, во времена Верховного Управления, они способствовали немало свержению большевиков, но посте­пенно все более и более росло их недовольство. Это последнее явилось следствием преследования властями профессиональных союзов, массовых арестов, высылок на Печору, кой-где незаконных и без суда, расстрелов воен­ными властями оппозиционно настроенных рабочих. Последней каплей, отбро­сившей окончательно рабочих от власти С. О., была организация Миллером своеобразной каторги — на Иоханге, необитаемом Мурманском берегу. Посланные туда в большом количестве административным порядком, рабочие были в большинстве своем не большевики, а беспартийные. Они гибли там от цинги, холода, избиваемые начальником тюрьмы Судаковым. Об этой каторжной тюрьме мне придется еще рассказать подробнее: это одно из самых темных пятен в истории Северной Области. Мне, увы, пришлось с ней столкнуться чрезвычайно близко и в условиях для меня кошмарных.
С рабочими Архангельска повторилась та же история, что происходила по неизменному трафарету на всех «белых» окраинах. Сначала рабочие при­ветствовали новую власть, потом постепенно росло у них оппозиционное настроение, и в конце концов они желали уже одного: прихода большевиков.
Были ли Архангельские рабочие большевиками или большевиствующими? В общей своей массе, конечно, нет. Большевиков среди них почти не было…
За время моего пребывания в С. О. мне пришлось очень мало сталкиваться с рабочими, и то в дни, предшествовавшие падению Архангельска, — но впечатление у меня осталось определенное и несомненное — большевизма настоящего в рабочих массах не было, а было недовольство политическими репрессиями и желание, более пассивное, чем активно-выраженное, советско-пролетарского правительства…
Весь 1919 год настроение рабочих было пассивно-оппозиционно. Ни в чем их оппозиционность не проявлялась, и лишь когда стало ясно, что С. О. близка к падению, начались митинги на заводах и фабриках. Но и эти митинги были какие-то робкие; казалось, что рабочая масса не вполне была уве­рена в том, что большевики им принесут счастье.
Ко всему прочему не лишне отметить тот факт, что рабочего класса, как класса, в Архангельске почти не было, в сравнении с другими двумя группами населения: крестьянством и мещанством-купечеством — рабочие были весьма немногочисленны, слабы, не организованы, и их настроение, как бы оно ни было большевиствующим, не могло играть, да и не играло роли в судьбах Области.
Настроение же обывателей заслуживает описания. Я не знаю, каково оно было при занятии Области союзниками. Вероятно, была радость, но умеренная и отнюдь не бурная. Я же застал Архангелогородцев в состоянии совершеннейшего и глубочайшего безразличия к судьбам Северной Области. Словно все это — и защита Области, и уход союзников, и возможный приход большевиков, меньше всего касалось именно их…
Происходила курьезная вещь: защищали Область, управляли ею, делали высшую и прочую политику люди чуждые, далекие Северному краю, приехавшие из Парижа, Финляндии и Совдепии.
Крестьянство дало солдат. Но город Архангельск упрямо и настойчиво отклонял всякое привлечение его к судьбам Области. Я говорил уже, что на призыв Главнокомандующего и на декларацию Земско-Городского Совещания о необходимости поступать добровольно в армию не откликнулся никто: записа­лись два-три гимназиста и только. Национальное же ополчение, организованное по почину Городецкого и Мефодиева, членов Правительства и местных аборигенов — вылилось в конце концов в затею, дорого обходившуюся и бесполезную. Посланные на фронт ополченцы тотчас же утекали оттуда в тыл, под самыми благовидными предлогами, заполняя лазареты, эвакуационные пункты и санитарные поезда.
Можно было прийти в отчаяние от такой пассивности тех, кто, казалось, должен был быть в центре борьбы, являться ее стимулом.
На упреки, бросаемые местному купечеству, что оно интересуется только ценами на треску, что оно спекулирует английскими товарами и мехами, оно спокойно в свою очередь спрашивало: «А мы разве просили вас приходить защищать нас от большевиков. Нам и с ними было не скверно»…
Но когда была объявлена эвакуация англичан, то архангелогородцы немного поволновались, понервничали, пытались упрашивать союзников остаться, но скоро успокоились. Настолько успокоились, что редко кто из местных жителей поехал с англичанами: уехал главным образом пришлый элемент и не­сколько семейств местных богачей. Меньше всего верили архангелогородцы в прочность северного фронта и в возможность защиты Северной Области соб­ственными российскими силами. Для них не было сомнений, что «придут боль­шевики». И купец, и мелкий мещанин говорили с одинаковой убежденностью, что «большевик не может не прийти». «Где уж нам». Насколько сильна была эта вера, показывает тот факт, что еще за четыре месяца до падения Северной Области, в дни блестящих побед на Железнодорожном фронте, в Архангельске началась скупка Советских денег, а также керенок, причем их расценивали по весьма высокому курсу. Вместе с тем все набросились на меха, стали их покупать только, чтобы сбыть северные деньги «Чайковские» и «Моржовки». — «Придут большевики, куда мы их денем?»
Много и с разнообразными лицами приходилось мне говорить за шесть месяцев, отделявших уход союзников от времени падения Области, и ни разу я не слышал ни одного слова уверенности в том, что возможна победа северного фронта. Пассивность и непобедимая вера в приход большевиков царили среди обывателей Архангельска.
И здесь имело место обстоятельство привходящее: архангелогородцы не только не боялись большевизма, но до известной степени, в части своей, при­ходу большевиков почти сочувствовали…
Таковы были настроения в Области: колеблющееся у крестьян, сочувствующе-большевиствующее у рабочих и пассивное у обывателей.
Эти настроения отнюдь не способствовали укреплению тыла, и не давали поводов к вере в лучшее будущее.
Для большинства фронтовиков от этого еще мучительнее становилось. Вопрос: «Да для чего же мы защищаем Область, проливаем кровь, мы — чужаки, когда местные жители — в лучшем случае — пассивно-добро­желательны».
...
Настроение широких слоев населения сказывалось в фразе: были белые, будут красные, не все ли равно? Авось хуже не будет.

Девятнадцатого февраля белые покинули Архангельск. Командующим Архангельским военным округом был оставлен полковник Костанди, а власть в городе перешла в руки Совета профсоюзов, председатель коего, рабочий Петров, принял на себя звание комиссара города Архангельска…
Отовсюду, изо всех окрестных деревень крестьяне привозили арестованных и обобранных ими офицеров и «буржуев». Административный аппарат еще не функционировал. Чеки еще не было, и в большинстве случаев такие лица в это время междувластия выпускались на свободу.
…на третьи сутки после отъезда Миллера произошел торжественный въезд красных войск в столицу Северной области. Развевались красные флаги. Население, в большом числе высыпавшее навстречу, довольно тепло встречало своих новых господ.






Вестник Бури о демографии

Взято отсюда.

Титаны нацистской мысли любят ныть, что население СССР увеличивалось только потому, что русские "размножались быстрее, чем большевики успевали их расстреливать".

Если бы это было правдой, то верно было бы и следующее: до власти коммунистов население России должно было расти семимильными шагами, затем в Советском Союзе - еле-еле ползти вверх, а после "свержения ига кровавых большевиков" - снова лететь вперёд ракетой.

Иллюстратор Влада Филиппова приготовила наглядные графики роста населения в границах современной России в периоды до Октябрьской революции, во времена СССР и после его развала.

Картина получилась полностью противоположная. За исключением Москвы и пары миллионников типа Новосибирска и Краснодара, города либо впадают в стагнацию, либо вымирают. Как и вся Россия в целом.

Кто-то может попытаться оправдать РФ тем, что после любой кардинальной смены режима экономическая обстановка временно ухудшается, и население сокращается. Мол, так было и после Октябрьской революции.

Это верно, что после революций наступает время нестабильности и в графике демографии случаются провалы. Вопрос, однако, состоит в том, какова глубина и ширина этих провалов.

За 24 года после революции население выросло больше чем на 17 миллионов человек (падение в результате коллективизации составило 2 миллиона человек). За 24 года после развала Союза численность населения просто упала на 2 миллиона человек. Без коллективизации, индустриализации, репрессий, но с развалом промышленности и возвращением мракобесия.

[Ознакомиться с графиками]









Посол Майский о Черчилле, Рузвельте и Втором фронте

Из книги Ивана Михайловича Майского "Воспоминания советского дипломата".

Когда в 1934 г. мы впервые познакомились с Черчиллем, он мне совершенно откровенно сказал, что его богом является Британская империя и что все его политические действия определяются интересами сохранения империи.
Теперь, после 22 июня 1941 г., интересы Британской империи по-прежнему довлели над сознанием Черчилля, однако в обстановке второй мировой войны он считал, что эти интересы прежде всего связаны с Атлантикой и Тихим океаном, с бассейном Средиземного моря и Ближним Востоком. Вопрос же о России (как Черчилль предпочитал называть СССР) стоит на втором месте и вдобавок еще проникнут внутренним противоречием: Россия нужна как союзница против Германии и в то же время Россия опасна, ибо если она выйдет из войны очень усилившейся, то может поставить в трудное положение Британскую империю — не как завоевательница ее территорий, а как мощный морально-политический фактор, способствующий ее внутреннему разложению. Черчилль не хотел поражения СССР, ибо в этом случае победоносная Германия с удвоенной силой обрушилась бы на Англию и, вероятно, в конце концов оккупировала бы Британские острова. Но Черчилль не хотел также полного разгрома Германии, ибо в этом случае СССР стал бы слишком могущественным и исходящее от него влияние грозило бы подорвать колониальные основы Британской империи, да и вообще вызвать в мире большие потрясения антикапиталистического характера. Идеальным, с точки зрения Черчилля, было бы, если бы и Германия, и СССР вышли из войны сильно потрепанными, обескровленными, и на протяжении по крайней мере целого поколения бродили бы на костылях, в то время как Англия пришла бы к финишу с минимумом потерь и в доброй форме европейского боксера. Отсюда, естественно, вытекало стремление проявить максимум экономии в затрате собственных усилий на выигрыш войны и, наоборот, переложить максимум усилий, страданий и потерь для достижения этой цели на Советский Союз.
[Читать далее]
Такое стремление оказывалось тем более неодолимым, что оно находило опору в вековых традициях британской политики. Известно, что в минувшие столетия Англия не раз участвовала в общеевропейских войнах, но при этом обычно — до первой мировой войны — участвовала деньгами, политическим влиянием и военно-морским флотом. Сухопутные операции возлагались всегда на плечи континентальных союзников Англии, в поддержку которым она присылала лишь «символический» отряд своей армии весьма скромного размера. Этот отряд имел целью не столько оказывать реальную помощь союзным войскам, сколько своим присутствием подымать их дух и повышать их готовность приносить жертвы ради защиты британских интересов.
Первая мировая война показала, что в обстановке XX в. такая стратегия больше невозможна: Англия в ходе ее была вынуждена перебросить на континент огромную армию. Вторая мировая война еще резче обнаружила необходимость для Англии иметь такую армию. Однако Черчилль старался спасти из старой стратегии, что еще можно было спасти, и не без успеха. Доказательством тому может служить поразительный факт: за шесть лет величайшей войны в истории Англия потеряла убитыми не свыше 400 тыс. человек.
Конечно, забота о ведении войны «малой кровью» заслуживает всяческого одобрения, но при одном непременном условии: если она не покупается преувеличенно «большой кровью» союзника или союзников. В данном конкретном случае это основное условие было резко нарушено: число жертв, понесенных в войне Советским Союзом, достигает 20 млн. человек. Даже с учетом разницы в количестве населения, протяженности фронтов, численности армий и т.д. совершенно очевидно, что на плечи Советской страны легли непропорционально огромные тяготы. И это далеко не в последней степени объяснялось позицией, занятой Англией и США в вопросе о втором фронте.
На протяжении 1941–1943 гг. я имел много разговоров с Черчиллем о военной стратегии вообще, о втором фронте в частности, и меня всегда поражало его однобокое упорство в защите раз составленных взглядов. Он был похож на дятла, который умеет выстукивать только одну ноту. Как Черчилль представлял себе картину, ход и исход войны?
Примерно так.
Враг № 1 — это Германия. Япония стоит на втором месте. Война против Германии должна носить характер не штурма (конечно, достаточно подготовленного штурма), а длительной осады.
Германию нужно возможно строже блокировать экономически, а также изнурять и ослаблять второстепенными военными операциями на периферии ее европейской «империи». Постепенно эти операции должны продвигаться в глубь «империи», все больше сжимая кольцо вокруг Берлина. Давление союзников извне неизбежно будет дополняться растущим под его влиянием, а также под влиянием все усиливающихся воздушных налетов разложением изнутри. Рано или поздно должен наступить момент, когда комбинированное действие обоих факторов подорвет могущество гитлеровской Германии, и она начнет разваливаться. Вот тогда и надо будет открыть второй фронт в Северной Франции. Он не потребует больших жертв и, вероятно, превратится в нечто, напоминающее триумфальное шествие англо-американских войск к Берлину. Черчилль при этом рассчитывал, что западные державы окажутся в германской столице раньше, чем СССР, и это очень усилит их позиции при решении всех послевоенных проблем.
...
В своих военных мемуарах Черчилль заявляет:
«Так много писалось о моей глубоко укоренившейся антипатии к крупным операциям на континенте, что очень важно в этом вопросе восстановить истину… Когда я пересчитываю число книг, ложно изображающих мою позицию по данному вопросу, я чувствую, что мне нужно привлечь внимание читателя к аутентичным и ответственным документам, составленным в то время, о котором идет речь».
Что ж, последуем приглашению Черчилля и ознакомимся с теми основными документами, которые он сам приводит в своих мемуарах как доказательство своей «невиновности» в органической антипатии к второму фронту в Северной Франции.
18 декабря 1941 г., через 12 дней после нападения Японии на Пирл-Харбор, Черчилль в особом меморандуме развил свой план ведения войны. В нем он детально рассматривал те шаги, которые Англия и США должны были предпринять в Атлантике и на Тихом океане, а затем, переходя к сухопутным операциям, набрасывал те условия, при которых, по его мнению, можно было всерьез говорить об открытии второго-фронта в Северной Франции. Условий этих было очень много. Вот они:
если действия англо-американцев на Тихом океане и в Атлантике будут успешны;
если Британские острова останутся целыми и будут превосходно защищены от опасности вторжения;
если все побережье Африки от Дакара до Суэцкого канала и дальше побережье Малой Азия, вплоть до турецкой границы окажется в англо-американских руках;
если Турция, хотя бы и не воюя, окончательно включится в англо-американо-советский фронт;
если Англия, США и СССР будут иметь в воздухе решительный перевес над врагом;
если позиции СССР будут надежно стабилизированы;
если англо-американские войска станут прочной ногой в Сицилии и Италии.
Вот, если все это случится, можно будет наносить врагу удар в Северной Франции, да и то не раньше лета 1943 г.
Невольно возникает мысль: странный способ доказывать свою «невиновность»! Но мыслимо ли было вообще одновременное совпадение всех указанных в меморандуме условий даже к лету. 1943 г.? И не значит ли это, что по существу Черчилль вообще отвергал второй фронт в Северной Франции и только вуалировал свое стремление нагромождением столь многочисленных предварительных условий? Право же, для всякого нормально мыслящего человека пресловутый меморандум 18 декабря говорит не за, а против тезиса, который хочет доказать Черчилль.
...
...нужно иметь более ясное представление о самой личности американского президента, ибо до сих пор она овеяна дымкой легенды, сильно идеализировавшей реального Рузвельта. Перед второй мировой войной и во время войны его часто изображали как демократа крайне левого толка, чуть ли не социалиста, как своего рода Авраама Линкольна XX в. О Рузвельте говорили, как о яром антифашисте, как о горячем стороннике самоопределения наций. Хорошо помню, как в 1934 г. Герберт Уэллс, вернувшись из поездки в США, горячо доказывал мне, что Рузвельт, не называя себя социалистом, фактически своим «новым курсом» прокладывает путь к социализму. Знаменитый писатель пришел в сильное негодование, когда я ему сказал, что, на мой взгляд, «новый курс» в действительности прокладывает путь не к социализму, а к сращиванию монополий с государственным аппаратом, т.е. к дальнейшему укреплению капитализма. Эта легенда о Рузвельте, исходившая странным образом как от друзей президента (гордившихся ею), так и от врагов президента (пугавших ею), настолько прочно укрепилась, в том числе и в Советском Союзе, что долгое время мешала разглядеть действие тельного Рузвельта.
Между тем реальный Рузвельт не совсем походил на свой идеализированный легендой портрет. Лично мне пришлось столкнуться с ним на Крымской конференции глав трех держав в феврале 1945 г. и в течение почти десяти дней близко его наблюдать. Я имел с ним также несколько разговоров в кулуарах конференции. И вот, суммируя свои тогдашние впечатления о Рузвельте и сопоставляя их со всем тем, что мне довелось в разное время слышать и читать о нем, я составил себе такое представление о фигуре американского президента.
Рузвельт был несомненно государственным деятелем очень крупного масштаба — двумя головами выше таких людей, как его предшественник на президентском кресле Гувер или его преемник Трумэн, — но он являлся государственным деятелем вполне буржуазного толка. У Рузвельта имелись острый ум, широкий размах, громадная энергия. Он видел гораздо дальше, чем другие представители американского господствующего класса. Он понимал, что в обстановке 30-40-х годов XX столетия защита интересов этого класса требовала не совсем обычных средств, и он решительно применял их, нередко вызывая шумное сопротивление со стороны более реакционных и близоруких кругов американской буржуазии. Вопреки их воле Рузвельт, чтобы спасти американский капитализм в один из тягчайших для него моментов (мировой кризис 1929–1933 гг.), прибегал к мерам, выглядевшим весьма радикально. Однако Рузвельт всегда был и до конца остался плоть от плоти господствующего класса США, и его пресловутый «новый курс», как только что было сказано, лишь содействовал укреплению американского капитализма.
Буржуазная сущность Рузвельта ярко выявлялась и в области внешней политики. В предвоенные годы именно при нем США приняли закон о нейтралитете (1935 г.), который являлся настоящим подарком для фашистских агрессоров, ибо этот закон запрещал американским гражданам продажу оружия воюющим государствам, независимо от того, кто был агрессором, а кто жертвой агрессии. Именно в силу этого закона США отказали Эфиопии в оружии, когда Муссолини напал на нее. Точно так же в годы испанской войны 1936–1939 гг. США поддерживали англо-французскую политику «невмешательства», являвшуюся лишь слегка завуалированной интервенцией в пользу генерала Франко, и решительно отказывались продавать оружие Испанской республике. Свое «невмешательство» американское правительство понимало так широко, что, когда в 1937 г. в Нью-Йорк прибыло судно с пятью сотнями детей, эвакуированных из Испанской республики в Мексику, им не было позволено сойти на берег для продолжения своего пути к месту назначения через территорию
Конечно, Рузвельт как крупный политический деятель раньше других понял опасность гитлеризма для мировых позиций США и сделал отсюда необходимые практические выводы. Он даже пошел на столь беспрецедентный акт, как участие в антигитлеровской коалиции вместе с Советским Союзом, — этого до сих пор ему не могут простить американские мракобесы. Однако, сражаясь бок о бок с Советской страной, Рузвельт тем не менее оставался верен своей буржуазной сущности, и это очень наглядно проявилось в его позиции по вопросу о втором фронте.
...
Когда сейчас, много лет спустя, я перебираю в памяти все подробности борьбы вокруг открытия второго фронта в те далекие дни, я снова и снова задаюсь вопросом: как могли Рузвельт и Черчилль подписывать в июне коммюнике об открытии второго фронта в 1942 г., хорошо зная, что накануне, в апреле, они решили организовать второй фронт только в 1943 г.? Как могли они заверять нас, что откроют второй фронт в 1943 г., когда они начинали операцию «Факел» осенью 1942 г.?
Черчилль мне не раз говорил:
— Врага надо всегда обманывать, широкую публику иногда можно обманывать для ее же пользы, но союзника никогда нельзя обманывать.
Переговоры о втором фронте в 1942 г. служат прекрасной иллюстрацией того, как буржуазные государственные деятели не на словах, а на деле понимали свои обязанности по отношению к союзнику.
...
Рузвельт был, несомненно, очень крупным государственным деятелем, деятелем буржуазного типа.
Нельзя отрицать, что Рузвельт в рамках буржуазного понимания вещей являлся прогрессивным и дальновидным государственным деятелем. В частности, это сказывалось в области международных дел. Рузвельт хорошо понимал опасность фашизма как очага агрессии против других стран и народов и в предвоенные годы не раз выступал с резким осуждением его политики. Однако он не находил в себе силы поддержать советскую политику коллективной безопасности, которая одна только могла обезвредить Гитлера и Муссолини. Фактически в те решающие дни Рузвельт как типичный либерал говорил хорошие слова, но воздерживался от хороших дел, и тем самым объективно лил воду на мельницу «умиротворителей» агрессоров. К чему привела такая политика, политика Чемберлека и Даладье, нет надобности повторять...
Черчилль был гораздо более определенной фигурой, чем Рузвельт. Черчилль был также крупным государственным деятелем, но вокруг его имени не сплеталось никаких розовых фантазий. Всем было хорошо известно, что Черчилль консерватор и империалист, однако человек с большим размахом и незаурядной гибкостью.
В 1918–1920 гг. Черчилль был одним из активных организаторов интервенции в Россию, но после прихода Гитлера к власти в Германии он стал сторонником тройственного блока — Англии, Франции и Советского Союза. Не его вина, если такой блок не осуществился. Ответственность за это несут те люди, которых представляли Чемберлен и Даладье.
В ходе войны Черчилль тоже сделал два своих наиболее крупных и прогрессивных шага: в 1940 г., когда после падения Франции он не пошел на мир с Германией, и 22 июня 1941 г., когда он сразу и безоговорочно обещал Советскому Союзу поддержку Англии.
Однако в дальнейшем позиция Черчилля стала меняться. Он весьма сложно маневрировал, исходя из своего понимания интересов Британской империи в каждый данный момент. Это понимание далеко не всегда было правильно даже с точки зрения длительных интересов самой Англии и нередко приводило Черчилля к серьезным ошибкам, он превратился в упрямого противника второго фронта, стремился переложить главные тяготы войны на плечи советского народа, увлекался собственными имперскими интересами в ущерб интересам других союзников, в особенности Советского Союза.

Генерал Лукомский о «врангелевском периоде»

Из Воспоминаний генерала Лукомского.

…здорового тыла у нашей армии не было. Развал тыла начался задолго до развала армии…
С первых же дней после эвакуации армии в Крым резко определилось самое ужасное, что может случиться с армией, — это недоверие к командованию…
Что же застал генерал Врангель в Крыму? Вооруженных сил юга России как армии не существовало. Было только несколько отдельных частей, но слабого состава, сохранивших полную боеспособность. Остальные части, при колоссально разросшихся тыловых учреждениях, были в полном расстройстве.
Как среди старших, так и среди младших чинов был большой процент потерявших всякое понятие о воинской дисциплине. Как следствие более чем распущенной жизни предыдущего периода, в армии был значительный процент преступного элемента.
[Читать далее]
К сентябрю месяцу (эти данные были мне сообщены начальником военного управления) общий состав армии, по числу состоявших на довольствии, определялся в 50 000 офицеров и 270 000 солдат; из них на фронте было 19 000 офицеров и 152 000 солдат, причем из последних бойцов было — 6000 офицеров и 52 000 солдат; следовательно, ближайший тыл армии обслуживало 13 000 офицеров и 100 000 солдат, а глубокий тыл — 31 000 офицеров и 118 000 солдат. Другими словами, считая кругло, на офицера бойца приходилось 7 офицеров в тылу и на одного солдата бойца — 4 солдата в тылу.
Это соотношение, при отсутствии глубокого тыла и значительных запасных частей, надо признать ненормальным и показывающим, что и в Крымский период борьбы с большевиками организация тыла была поставлена неправильно и тыловые учреждения чрезмерно разбухли.
Все письма, которые я получал, как из армии, так и из Севастополя, давали совершенно определенное впечатление, что настроение фронта прекрасное, а в тылу начинает портиться. Жизнь в Крыму дорожала со дня на день, жалованья служащим не хватало, и, несмотря на самые суровые репрессии, в тылу началась очень сильная спекуляция.

Нападок на направление политики генерала Врангеля и на деятельности его гражданского управления было, конечно, много. Особенно нападали на него за политику «соглашения». Вот выдержка из письма, которое я получил из Крыма и которое ясно определяет сомнения, волновавшие многих:
«Общая наша политика соглашений с расчленителями России (Грузией, Украинцами, Поляками и проч.) пока реальных результатов не дала, но зато грозит поставить нас в дикое положение. Мы незаметно меняемся ролями с большевиками: последние стали мощными «собирателями земли Русской» и покоряют под нози всю бывшую Империю, а мы вынуждены поощрять «самостийности», ибо иного пути для соглашений не имеется».