September 17th, 2019

Борис Соколов о белой армии на севере России

Из книги Бориса Соколова «Падение Северной области».

Гражданская война имеет свои законы, свои привычки, свои навыки. И те, кто хотел строить армию, руководясь былыми операциями, организовывать фронт, исходя из законов, выработанных для «войны с неприятелем», должны были скоро убедиться, сколь несостоятельны подобные желания.
Армия, казавшаяся крепкой, созданная с превеликим трудом, иногда разваливалась, распадалась как карточный домик.
Солдаты, которые еще вчера казались, как это было, например, у Колчака, усвоившими всю психологию прежней армии, — как-то сразу лишались всех своих боевых качеств и из белых делались зелеными, нередко и красными.
Гражданская война потребовала для армий особой спайки, внутренней, более крепкой, основанной более чем на внешней дисциплине.
И если обычно на фронтах не гражданской войны неудача деморализовала войска, порою весьма надолго, если такая неудача превращала полки солдат в скопище разнузданных людей, то что же приходится сказать о гражданской войне! Ведь здесь малейшее, иногда само по себе несущественное поражение влекло за собой тяжелые, уже непоправимые последствия.
[Читать далее]Психология — вот что царило, господствовало на гражданских фронтах.
На Вольском фронте народная армия наступает. Успех ей сопутствует. Сотни разбивают тысячи, десятки тысяч. Как результат победы, отовсюду текут добровольцы. Подвозятся припасы. Но вот неудача. Небольшое отступление — и все кончено. Вольская армия Махина перестает существовать. Белые солдаты массами переходят к красным. Население, напуганное грядущим приходом большевиков, перестает давать подводы, прячет провиант. Получается картина полного разгрома.
Для гражданской войны нужна какая-то особая, железная сверхдисциплина. Это хорошо поняли большевики. Но они поняли ее своеобразно и решили, что одной дисциплины мало, что нужна внутренняя спайка, цемент, который не позволял бы развалиться зданию от первого же ничтожного дождя, они этим цементом, вкрапленным в мельчайшие воинские единицы, поставили комъячейки. Благодаря последним они держали в своих ежовых рукавицах солдатскую массу. Но держали ее не только наружной спайкой, но и внутренней.
Что противопоставили им белые правительства, белые армии?
Увы! Как правило, весьма общее для большинства белых фронтов, — белое командование обычно ограничивалось требованием прежней дисциплины, установлением прежних навыков. Оно не находило нужным считаться с законами гражданской войны. И внутренняя спайка армии редко где имела место и еще реже где культивировалась как необходимая для победы. Исключение составляли добровольческие части, но армия не могла состоять из них одних, ибо им были противопоставлены сотни тысяч регулярные войск Красной армии.

Являя собой сколок с русско-германского фронта, Железнодорожный фронт имел и другую черту, сближавшую его с этим последним и отличавшую его от других гражданских фронтов, — это отношение к военнопленным. Отношение к ним было гуманное. Их не только не расстреливали, не избивали, но нередко заботы о них заслуживали самого лучшего отзыва. Исключение из этого правила составляла деятельность некоторых членов контрразведки, остававшихся верными принципам беспощадной расправы с подозреваемыми в большевизме. Особенно отличался поручик В—г, которого Мурузи неоднократно упрекал в самовольных расстрелах пленных красноармейцев. Деятельность поручика В—га вполне отвечала настроениям и нравам архангельской контрразведки.

Рассказывали о военном враче А-ве, который отказывался перевязывать и оперировать красных, доставляемых в его околоток, и будто бы — этому не хочется верить — если он и оперировал, то надевал на тяжелораненых сильные хлороформенные маски, отправлявшие пленных на тот свет.

Я захожу в окоп.
Бородатый солдат спокойно нацеливается и стреляет.
«Попал. Ишь, упал».
«Кто упал?»
«Да красный. Вылез из окопа. Полез доставать своего убитого».
«А за что же ты его убил?»
«Да, убил».
«И не жалко тебе?»
«Чего жалеть. Ведь противник небось. Красный».
Убивались свои, те же русские, иногда из родной деревни, города.

И с той и с другой стороны были солдаты мобилизованные, которым не было никакого дела ни до белых, ни до красных. Им хотелось одного: «чтобы уважили их желание — ехать домой, ибо моя хата с краю».

Наши сражались хорошо. Еще лучше умирали. Но ни энтузиазма, ни подъема, ни особой ненависти у них не было. Сражались — потому что велено, что приказано.
…белые солдаты были весьма безразличны к интересам государственным, областным…

Как только «Минин» покинул Архангельск, известие о бегстве Миллера и его штаба очень быстро достигло до фронтов. Здесь оно вызвало чрезвычайное возбуждение и сумятицу.
«Снова, — говорили офицеры, — нас предали».
«Штаб предал фронт».
Некоторые офицеры не хотели отступать, говоря, что это совершенно бесполезно. Другие, более экспансивные, еще ближе принимали к сердцу бегство главнокомандующего. Среди офицерства Двинского фронта было несколько самоубийств на этой почве. Так, застрелился ротмистр Сазонович, очень храбрый офицер, который заявил:
«После этого позора не стоит жить».
Несколько самоубийств было и среди морских офицеров и в Мурманске. Весть о бегстве Миллера дошла одновременно и до Мурманского фронта и до Мурманска. В последнем она вызвала революцию и образование Мурманского революционного комитета, а в войсках этого фронта произвела разложение в до тех пор крепких боевых частях.
Генерал Скобельцын, командующий этим фронтом, после некоторого колебания, узнав об образовании Мурманского Совдепа, снялся с позиций и ушел в Финляндию. Один из мотивов, вызвавших этот преждевременный его уход, было и отсутствие каких-либо распоряжений и инструкций от главнокомандующего. Полковник Костанди говорил, что единственная телеграмма была ему послана Миллером в день его отъезда, в которой Скобельцын извещался, что «главнокомандующий отбыл на Мурманск на смотр тамошнего гарнизона». А через несколько дней уже стало известным, что ледокол «Минин» благополучно миновал Мурманский порт и направился к берегам Норвегии.

Офицеры говорили:
«Целый год мы воевали и воевали. Во имя чего? Во имя кого? Кому можно верить после того как ближайшие начальники нас предали?»
Более уравновешенные успокаивали их:
«У штаба не было другого выхода, как эвакуироваться посредством ледоколов».

Большинство говорило:
«Еще сражаться? Не для чего. Куда мы идем? Все предатели».
Начались нелады между высшим командным составом и низшими чинами. Появилось недоверие.
В конце концов в результате мирных переговоров генерала Вуличевича с большевистским командованием была подписана капитуляция на милость победителей.





Посол Майский о западном мещанстве

Из книги Ивана Михайловича Майского "Воспоминания советского дипломата".

Как-то в начале февраля моя жена была приглашена на один великосветский «дамский чай». Присутствовали только жены английских и союзных министров, иностранных послов, видные общественные деятельницы. Вернулась моя жена с приема в страшном возбуждении.
— Ты знаешь, о чем шла речь на этой «Chicken Party»! воскликнула она, обращаясь ко мне.
— Вероятно, о Сталинграде, — отозвался я.
— Да, конечно, сначала говорили о Сталинграде и по нашему адресу была отпущена соответствующая нынешним настроениям в верхах порция комплиментов, но это было не главное… Это было что-то вроде закуски перед обедом… Обед же состоял совсем в другом… Почти все время дамы горячо спорили о том, куда лучше всего поехать для того, чтобы отдохнуть и развлечься после окончания войны!
— Ого! — невольно вырвалось у меня. — Знатные леди слишком опережают события.
— Еще как! — продолжала жена. — Большинство рассуждало так: теперь, после Сталинграда, ясно, что немцы будут разбиты и притом в самом близком будущем… Стало быть, сейчас надо думать не столько о войне, сколько о том, что делать после победы… И первое, что им приходит в голову, это поехать куда-нибудь для того, чтобы поскорее забыть войну и вновь вернуться к обстановке и навыкам мирного времени… Но вот по вопросу о том, куда лучше ехать, между дамами разыгралась весьма оживленная дискуссия… Были разные мнения, но в конце концов возобладало одно: на привычные курорты Европы — во Францию, Швейцарию, Италию и т.д. — ехать не стоит. Европа сразу посла войны будет еще слишком разрушена, разорена, дезорганизована, в ней еще слишком многое будет напоминать о войне со всеми ее ужасами… Нет, нет! Отдых в Европе будет малоприятен… Лучше ехать в те районы мира, которые были меньше затронуты войной… И все под конец сошлись на том, что лучше всего выбрать местом для отдыха и развлечения страны Латинской Америки.


Генерал Лукомский о Распутине

Из Воспоминаний генерала Лукомского.

О Распутине говорили много со времени появления его при Дворе; но особенно страстно в различных слоях Петроградского общества стал обсуждаться о нем вопрос в 1915 г.
Я лично никогда Распутина не видел и никогда от него не получал никаких записок, которые он, с различными просьбами, имел обыкновение писать всем занимавшим более или менее видное положение. Раз только я видел у военного министра, генерала Поливанова, записку от Распутина такого содержания: «Милой, исполни просьбу такой-то (была указана фамилия). Уж очень она ко мне пристает. Григорий Новых». (Новых — фамилия, которой он подписывался вместо своей.) Генерал Поливанов приказал эту просительницу не принимать.
Еще до войны я у одного моего знакомого офицера Генерального штаба Бонч-Бруевича (одного из первых русских генералов, пошедших на службу к большевикам) познакомился с его братом Владимиром Бонч-Бруевичем (впоследствии правая рука у Ленина). Этот Бонч-Бруевич заинтересовал меня рассказами о своих поездках при изучении различных сект.
Я его спросил, считает ли он Распутина сектантом и если да, то к какой секте он принадлежит. Бонч-Бруевич ответил, что этот вопрос его самого интересовал и что задолго до нашего разговора, по поручению, исходившему от канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода, ему было предложено обследовать вопрос, к какой секте может принадлежать Распутин.
Получив средства прилично одеться, он был введен в два дома, где бывал Распутин. Сначала он наблюдал его в гостиной, причем разговаривать им почти не приходилось. Затем Бонч-Бруевич с ним разговорился, и Распутин пригласил его к себе.
[Читать далее]По первоначальным наблюдениям, Распутин произвел на него впечатление умного мужика, очень нахального, который, пользуясь положением человека, которому всё разрешается, без всякого стеснения обращался с бывшими в гостиной дамами. У Распутина он был несколько раз, обедал и после обедов они вели беседу.
У Бонч-Бруевича сложилось убеждение, что Распутин ни к одной из сект не принадлежал; что он даже плохо разбирался в сектах, зная о них очень поверхностно. Что Распутин безусловно умный и очень хитрый человек, с громадной силой воли и обладавший гипнотическим даром. Что, когда надо, он под видом набожности, просто ловко обделывал свои дела.
Из сопоставления всех рассказов, из самых различных источников, ясно было, что Распутин не только безобразничает, пьянствует и развратничает — когда только может, но и вмешивается в вопросы назначений на высшие должности, действуя через различных высоко-поставленных лиц.
Этому потакало и это поощряло само общество. К сожалению, было много таких лиц, не исключая и занимавших очень высокое положение, которые считали за честь быть близкими с Распутиным. Это доказывают многочисленные фотографические снимки, делавшиеся во время и после всевозможных кутежей на частных квартирах и ходившие в Петрограде по рукам.
Распутин привык, что ему позволяли всё. На Распутине многие надеялись строить себе карьеру.
Что касается Царского Дома, то имевшие место факты высылки Распутина из Петрограда и запрещение ехать в Ливадию ясно показывают, что Государь относился к нему скорее отрицательно и хотел от него избавиться. Но затем возвращение Распутина обратно в Петроград из ссылки, разрешение опять посещать Царское Село — указывают, что в этих изменениях в отношениях к нему Государя играло роль что-то как будто непонятное.
Императрица явно держалась за Распутина, и, конечно, по ее настоянию его вернули из ссылки на родину в Сибирь обратно в Петроград и допускали в Царское Село. До Царской Семьи, конечно, если и не о всех проделках и безобразиях Распутина, то об очень многих — слухи и сведения доходили; и нормально это должно было закрыть ему доступ в Царское Село; но его продолжали принимать, зная, что это порождает различные разговоры в обществе и всех возмущает.
В чем же причина? Причина — одна вполне ясная, определенная и не подлежащая сомнению. Это страх за здоровье и жизнь Наследника Цесаревича, а затем и за всю Царскую Семью. Распутин сумел убедить Императрицу, которая вообще была мистично настроена, что только он является хранителем и спасителем Наследника и Царской Семьи.