September 28th, 2019

Деникин о Керенском, Временном правительстве, Учредительном собрании и революции

Из книги Антона Ивановича Деникина «Очерки русской смуты».   

Керенский – идеолог солдатских комитетов с трибуны, и Керенский – в своем вагоне нервно бросающий адъютанту:
– Гоните вы эти проклятые комитеты в шею!..

Бронштейн (Троцкий) пишет… что «за исключением юнкеров, никто не был расположен сражаться против большевиков, за правительство или за руководящие партии совета».
В этом заключался весь трагизм положения правительства Керенского и Совета. Толпа не шла за отвлеченными лозунгами. Она оказалась одинаково равнодушной и к родине, и к революции, и к интернационалу, и не собиралась ни за одну из этих ценностей проливать свою кровь, и жертвовать своею жизнью.

Когда царская власть пала, в стране, до созыва Учредительного собрания, не стало вовсе легальной, имевшей какое-либо юридическое обоснование, власти. Это совершенно естественно и вытекает из самой природы революции. Но люди, добросовестно заблуждаясь или сознательно искажая истину, создали заведомо ложные теории о «всенародном происхождении Временного правительства»… Что касается верховной власти, то не говоря уже о «всенародности» ее происхождения от «частного заседания Государственной Думы», техника ее построения была настолько несовершенной, что повторяющиеся кризисы могли прервать само существование ее и всякие следы преемственности. Наконец, действительно «всенародное» правительство не могло бы остаться одиноким, всеми покинутым – на волю кучки захватчиков власти. То самое правительство, которое в мартовские дни с такою легкостью получило всеобщее признание. Признание, но не фактическую поддержку.
После 3-го марта и до Учредительного Собрания всякая верховная власть носила признаки самозванства, и никакая власть не могла бы удовлетворить все классы населения, ввиду непримиримости их интересов и неумеренности их вожделений.
[Читать далее]Ни одна из правивших инстанций (Временное правительство, Совет) не имела за собою надлежащей опоры большинства. Ибо это большинство (80%) устами своего представителя в Учредительном собрании 1918 года сказало: «У нас, крестьян, нет разницы между партиями; партии борются за власть, а наше мужицкое дело – одна земля». Но если бы даже, предрешая волю Учредительного Собрания, Временное правительство удовлетворило полностью эти желания большинства, оно не могло рассчитывать, на немедленное подчинение его общегосударственным интересам, и на активную поддержку: занятое черным переделом, сильно отвлекавшим и элементы фронта, крестьянство вряд ли дало бы государству добровольно силы и средства к его устроению, то есть, много хлеба и много солдат – храбрых, верных и законопослушных. Перед правительством оставались бы и тогда, неразрешимые для него вопросы: не воюющая армия, не производительная промышленность, разрушаемый транспорт и… партийные междоусобия.
Оставим, следовательно, в стороне всенародное и демократическое происхождение временной власти. Пусть она будет самозванной, как это имело место в истории всех революций и всех народов. Но самый факт широкого признания Временного правительства, давал ему огромное преимущество перед всеми другими силами, оспаривавшими его власть. Необходимо было, однако, чтобы эта власть стала настолько сильной, по существу абсолютной, самодержавной, чтобы, подавив силою, быть может оружием, все противодействия, довести страну до Учредительного собрания, избранного в обстановке, не допускающей подмены народного голоса, и охранить это собрание.
Мы слишком злоупотребляем элементом стихийности, как оправданием многих явлений революции. Ведь та «расплавленная стихия», которая с необычайной легкостью сдунула Керенского, попала в железные тиски Ленина-Бронштейна, и вот уже более трех лет не может вырваться из большевистского застенка.

Почему свержение негодной власти старого правительства есть подвиг, во славу которого Временное правительство предполагало соорудить в столице монумент, а попытка свержения негодной власти Керенского, предпринятая Корниловым, исчерпавшим все легальные средства, и после провокации министра-председателя, есть мятеж? /От себя: привести в пример Октябрьскую революцию Антон Иваныч постеснялся./
Но потребность сильной власти далеко не исчерпывается периодом до Учредительного собрания. Ведь бывшее Собрание 1918 года напрасно взывало к стране, уже не о подчинении, а просто об избавлении его от физического насилия буйной матросской вольницы. И ни одна рука не поднялась на защиту его. Пусть то Собрание, рожденное в стихии бунта и насилия, не выражало воли русского народа, а будущее отразит ее более совершенно. Полагаю, однако, что даже люди с наиболее восторженной верой в непогрешимость демократического принципа не закрывают глаза на неограниченные возможности будущего, которое явится наследием небывалого в истории, и никем еще не исследованного, физического и психологического перерождения народа.


Гурко об украинстве

Из книги Владимира Иосифовича Гурко «Из Петрограда через Москву, Париж и Лондон в Одессу».

Держал себя Скоропадский с важностью и внешней пышностью, поскольку это дозволяли местные условия. Стремился он одновременно доказать свое «щирое» украинство между прочим усиленным восхвалением украинских знаменитостей — Шевченко и Мазепы — других не нашлось — и совершенно зря клеймя будто бы испытанный Украиной в течение двух с половиной веков русский гнет, без указаний однако, в чем он состоял. Одновременно в частных беседах с русскими деятелями он выражался совершенно иначе. Им он объяснял свое украинство тактическими требованиями момента, но веры в себя и в свою лояльность к России ни в ком не возбуждал. Жалкий оппортунист, он не сумел создать себе сколько-нибудь значительное число сторонников ни в украинофильском лагере, ни среди русских людей и столь же скоропалительно и бесследно исчез с политического горизонта, сколь нежданно игрою случая на нем появился…
Вся украинская затея была вообще смехотворна: страна и народ, которые в качестве национальных знаменитостей могли выставить лишь поплатившегося жизнью предателя и полуграмотного составителя народных песен, едва ли могут иметь притязание на самостоятельное культурное существование. Когда к этому еще добавляется отсутствие разработанного литературного языка, обязанность которого исполняет народный говор, дополняемый искусственно созданными словами иноземно-галицийского или польского происхождения, то подобные притя­зания и смешны, и жалки.
Малороссия, как и иные обширные, удаленные от правящего центра русские области, может стремиться к широкому местному самоуправлению, но для само­стоятельной государственной жизни, немыслимой без самобытной цивилизации, она просто не имеет необходимых предпосылок. Результат иноземных интриг — сепаратизм Украины опирался в ее пределах лишь на демагогии нескольких десятков честолюбцев, мечтавших разыгрывать роль государственных деяте­лей и превратиться в важных сановников. Эти честолюбцы усиленно учились неведомому им дотоле языку, заимствуя недостающие, но необходимые в культурном обиходе слова где угодно, но только не в русском языке. При этом нередко происходили недоразумения, ибо говорящие на этом новоиспеченном языке друг друга не всегда понимали.
Среди усердствовавших в этом отношении управлений выделялось между прочим министерство иностранных дел. Зайдя однажды по какому-то делу в это министерство, я прежде всего натолкнулся на дежурного чиновника, который впрочем оказался хорошенькой и сильно накрашенной девицей. На мой вопрос сия представительница прекрасного пола и, судя «по ее дородности», малороссийских галушек, ответила мне на определенно польском языке. Директор департамента этого министерства соблаговолил говорить со мной по-русски, но при входе во время нашей беседы какого-то чиновника тотчас перешел на украинскую мову, с которой, по уходе чиновника, вновь перешел на русский язык, на котором он очевидно с детства только и говорил.
[Читать далее]
Австрией вооружались и снаряжались повстанческие банды, создаваемый хохломанами типа Винниченко н авантюристами типа Петлюры. Сила этих агитаторов зиждилась на тех по существу да и по форме большевицких лозунгах, которые для успешности комплектования этих банд провозглашали их вожди. Господствовал среди этих банд тот же дух наживы за счет чужого имущества, по­просту говоря — грабежа, которым большевики опьяняли русский народ.
Едва прикрытый национальными сепаратистическими лозунгами, большевицкий дух частей сказался при первом их столкновении с красной армией, в бой с которой они даже не хотели вступить.
Наряду с развитием разнообразных видов спекуляции нарождались многие новые виды производства…
Оживление предпринимательской деятельности на Украине приписывалось самостийниками приобретенной краем политической самостоятельности, которая ввиду этого в деловых, а в особенности в деляческих кругах Киева приобре­тала немалое количество сторонников.
Если среди русского офицерства, сосредоточившегося в Киеве, было немного охотников вступить в ряды южной армии, то еще менее было желающих всту­пить в украинские войсковые части с введенным в них украинским командным языком с такими забавными для русского слуха командами, как напр., «железняки на пузяки — гоп!» За исключением честолюбцев, составивших «двор» пана гетмана и вырядившихся по этому случаю в живописные, но опереточные полупольские, полуказацкие жупаны — русских офицеров на гет­манской службе почти не было. Зато среди приближенных Скоропадского были и такие чудаки, которые выбрили себе голову, оставив лишь на затылке «оселедцы» (чубы), которые старались отрастить как можно длиннее.
...

Ехали мы на этот раз через Харьков, переименованный в Хиркив, о чем гласила огромная вы­веска, заменившая старые вокзальные надписи. В Харькове, где мы провели це­лый день, так же как и в Киеве, вся украинизация сводилась к перемене некоторых публичных надписей. Ни единого звука на украинском языке мы здесь не слышали.
В Киеве, куда мы прибыли уже после получения там известий как о заключении перемирия, положившего конец Мировой войне, так и о бегстве отрекшегося от престола германского императора, мы нашли большую перемену. Утративший германскую опору гетман поспешил изменить свое отношение к России. Исклю­чив из состава своего правительства все бывшие в нем украинские элементы, он объявил, что почитает Украину за неделимую часть России, но это лишь ускорило его падение, ибо окончательно оттолкнуло от него искренних украинофилов, которых все же было некоторое, довольно влиятельное в крае, количество.

Скоропадского до тех пор я никогда в глаза не видел, а потому был до край­ности поражен одной его тотчас обнаружившейся основной чертой — невероятной болтливостью. Он решительно не давал возможности своим собеседникам спо­койно промолвить хотя бы несколько слов. Напрасно Гербель старался прервать поток его красноречия; дальше обращения «пане хетман», как он его величал, ему не удавалось сколько-нибудь продолжить свою речь.

Гиена Аушвица и прочие волчицы фюрера

Взято отсюда.


Не правда ли, милые девушки? А теперь представьте себе, как они были милы, "общаясь" с узниками концлагерей


"ГИЕНЫ" И ДРУГИЕ ЧУДОВИЩА РЕЙХА

Ирма Ида Ильза Грезе — молодая блондинка с кокетливой улыбкой и взглядом убийцы — была надзирательницей нацистских лагерей смерти Равенсбрюк, Аушвиц (Освенцим) и Берген-Бельзен. У нее было несколько прозвищ, которые наилучшим образом характеризуют ее деятельность и методы обращения с заключенными: Светловолосый дьявол, Ангел смерти, Прекрасное чудовище, Гиена Аушвица, Зверь Бельзена. Надзирательница в женских лагерях, они находила особое наслаждение в издевательствах над заключенными, забивая их насмерть и спуская на них голодных псов. Мечтая в юности об актерской карьере, она реализовывала свои извращенные фантазии в лагерях смерти. Разодетая в демонстративно броские кукольные наряды, ярко накрашенная и надушенная, она расхаживала в них по лагерю в поисках жертвы, пока не выбирала понравившуюся добычу. После этого Грезе принималась с упоением издеваться над ней, вкладывая в это весь свой нереализованный "дар" киноактрисы. В апреле 1945 года она была взята в плен британцами и казнена через повешение. Этому зверю в женском обличии было всего 22 года.




[Читать далее]



Гиена Аушвица Ирма Грезе (в центре) и комендант нацистского концентрационного лагеря Берген-Бельзен Йозеф Крамер (справа) в плену

Ильза Кох по прозвищу Ведьма Бухенвальда (она же Фрау Абажур) — еще одна фурия нацистов. Она была женой Карла-Отто Коха, коменданта концлагерей Бухенвальд и Майданек. Ее "хобби" был поиск заключенных с татуировкой, которых она отбирала для издевательств, а кожу использовала для изготовления абажуров, перчаток и книжных переплетов. Как и Грезе, оно обожала выискивать подходящие жертвы и натравливать на них собак. Ее муж, Карл-Отто Кох, был казнен в Мюнхене, а Ильза арестована и вместо расстрела приговорена к пожизненному заключению за недостаточностью улик. В 1967 года она повесилась в тюремной камере.





Семейная идиллия Кохов



Ильза Кох, жена коменданта Бухенвальда Карла-Отто Коха

Это — наиболее известные "волчицы фюрера", но были и другие садистки в нацистской форме. Например, Мария Мандель по прозвищу Зверь, работавшая комендантом в Аушвице и отправившая на смерть бесчисленное число женщин и детей. Она известна тем, что забавлялась со своими жертвами: выбирала "любимчиков", заботилась о них, а когда они ей надоедали, отправляла в газовую камеру.





Мария Мандель после ареста 10 августа 1945 года

Алиса Орловски, надзирательница в Аушвице, имела обыкновение забрасывать детей в переполненные газовые камеры на головы их матерям за секунду перед тем, как двери запирались. Доротея Бинц, надзирательница Бухенвальда, развлекалась тем, что мучила находившихся на ее попечении женщин-заключенных, избивала их до смерти и спускала на них собак. Одну из своих жертв она зарубила топором.





Алиса Орловски избежала виселицы и умерла в 1976 году, дожив до 73 лет

Считается, что эти садистки были исключением из правил среди массы нацистов-мужчин, убивавших, мучивших, сжигавших, закапывавших живьем. Нам хочется верить в это. Большинство историков и публицистов описывают страдания немецких женщин в эпоху Третьего Рейха: у них разрывалось сердце, когда они провожали сыновей, женихов и мужей на фронт; они испытывали тяготы и лишения под бомбежками союзников; подвергались массовым изнасилованиям и издевательствам со стороны советских военнослужащих после вступления Красной Армии на территорию Германии… Однако историк Венди Лоуэр не согласна с этим мнением.

"Фурии Гитлера не были маргинальным садистками и психопатками. Напротив, они представляли собой целое поколение немецких женщин, выросших при нацистах в 30-е годы. Все они были молоды, зомбированы, безжалостны и очень амбициозны", — считает она.

Венди Лоуэр — историк Колледжа Клермонта Маккена в Калифорнии и сотрудник Музея-мемориала Холокоста в Вашингтоне. Она специализируется на исторических персонажах женского пола, известных своей жесткостью и преступлениями, не укладывающимися в традиционные представления о том, какой должна быть женщина. Занимаясь изучением "нацистских гарпий", Лоуэр за двадцать лет собрала огромное количество материалов — от нацистских документов в военных архивах до свидетельских показаний и послевоенных писем очевидцев, рассказывавших, что им пришлось пережить в лагерях смерти. Ее выводы ломают традиционные стереотипы. Участие женщин в расправах и издевательствах над мирным населением было отнюдь не исключением из правил, а правилом. Роль "фурий Гитлера" в Холокосте куда значительнее, чем это считается до сих пор. Лоуэр разрушает привычное представление, что женщины в массе своей не принимали активного участия в политике и не поддерживали геноцид нацистов и захватнические войны. "Около трети женщин Германии, т.е. 13 млн из 40 млн, самым активным образом участвовали в деятельности нацистской партии и нацистских структур", — подчеркивает она.

Более полумиллиона немецких женщин — главным образом, в возрасте от 20 до 30 лет — добровольно отправлялись на "работы" в оккупированные страны Восточной Европы: Польшу, Прибалтику, Украину. Их "работой" было (в составе зондеркоманд и надзирателей в концлагерях) выявление и уничтожение евреев, цыган, местного населения и создания "жизненного пространства для арийской нации". Все эти женщины самым непосредственным образом участвовали в страшных злодеяниях и массовых убийствах.

"Это было массовое явление. Обычные рядовые женщины участвовали в охране заключенных, убийствах в гетто, издевательствах и пытках и при этом вели будничный образ жизни в свободное от службы время", — пишет Лоуэр.





Последние мгновения жизни Ирмы Грезе

ОХОТА НА КРОЛИКОВ И ЗАКЛЮЧЕННЫХ

Многое из того, о чем повествует Венди Лоуэр, известно. Сюрпризом являются не отдельные, пусть немыслимые случаи садизма и извращений, но количество немецких женщин, отравленных ядом расистской идеологии, полное отсутствие у них жалости и сострадания, не просто готовность выполнять самую отвратительную работу, но и упоение кровью, насилием и страданиям жертв, выходящим за рамки необходимых обязанностей. Все они воспринимали заключенных и обитателей гетто как недочеловеков, которые изначально не могли вызвать ничего, кроме отвращения и сарказма. На самых разных должностях, в качестве надзирательниц, секретарш, управленцев они вели себя с шокирующей жестокостью и бесчеловечностью, пытая, избивая, травя собаками, моря голодом.

Мотивы их понять и распознать трудно. Одними двигали карьерные амбиции, другими — чувство долга, как они его понимали, третьими — личные извращения и пристрастия. Во многих случаях, вероятно, все эти факторы дополняли друг друга. Очевидно при этом, что преданность режиму, преклонение перед нацистской идеологией и жажда насилия объединяла самых разных представительниц прекрасного пола: малообразованных и получивших высшее образование, совсем юных девушек-подростков и зрелых женщин. Во всех случаях они не просто выполняли свой долг, но находили особое наслаждение в издевательствах над своими совершенно беспомощными жертвами.

На переднем фронте борьбы за чистоту расы были 40 тысяч молодых женщин, работавших в СС, гестапо, "колониальной администрации". Они занимались подготовкой списков для массовых экзекуций, выявляли представителей "неполноценных рас", участвовали в организации облав и акциях уничтожения. По словам Лоуэр, их участие было более чем активным, а вклад в геноцид евреев и массовые убийства местного населения столь значителен, что "последнее, что оставалось после проделанной ими работы, это нажать на спусковой крючок".

Многие женщины выполняли роль обслуживающего персонала — готовили еду, подавали пиво и спиртное, убирали помещения и т.д. — солдат "айнзацгрупп", осуществлявших экзекуции гражданского населения. Эти девушки были прекрасно осведомлены о деятельности последних, подбадривая и поддерживая их.

"В одном латышском городке молодая стенографистка участвовала в массовых расстрелах, — пишет историк. — Многие жены и любовницы офицеров СС и гестапо не только "морально поддерживали" своих мужчин до, после и во время "акций", но и сами участвовали в бойне".

В белорусском городке Лида немецкие женщины в меховых шубах выезжали зимой с офицерами на охоту на кроликов, а когда их добыть не удавалось, они устраивали "охоту в тире". "Тиром" назывались еврейские заключенные, работавшие по колено в снегу. По словам очевидцев, эти дамы получали несомненное наслаждение от такого рода "приключений".

Во Львове супруга коменданта Яновского концлагеря развлекала гостей "охотой" на еврейских заключенных с балкона на втором этаже виллы. В числе зрительниц этих "представлений" была и ее дочь.

ЧИСЛО ИМ — ЛЕГИОН…

Легионы немецких женщин верно служили режиму, не участвуя в деятельности зондеркоманд или прочих карательных структур и находясь в тылу. В качестве учительниц они отравляли сознание подростков расистской доктриной и фанатизмом; медсестры умерщвляли заключенных посредством уколов, сопровождали детей в газовые камеры, участвовали в медицинских экспериментах над подопытными узниками. Некоторые в частных беседах признавались, что были шокированы сценами массового уничтожения людей, но большинство сумели вполне успешно подавить свои естественные чувства, такие как жалость и сострадание, во имя "высших идеалов" режима.

Историк представляет многочисленные письма женщин, участвовавших в "экскурсиях" по лагерям смерти и в "акциях". Большинство из них сумели справиться с первоначальным ощущением жалости к несчастным. "Это — просто сброд. Они не вызывают к себе ни малейшей симпатии", — цитирует она письмо дочери одного из нацистских бонз. Эти слова относились к еврейским заключенным гетто в Лодзе.

"Иоганна Алватер, секретарша офицера зондеркоманды, во время посещения 16 сентября 1942 года еврейского гетто в городе Владимир-Волынский на границе Украины, схватила маленького ребенка за ноги и несколько раз с размаху ударила его головой о стену здания, так, словно выбивала коврик, — описывает Лоуэр одну из сцен. — После этого она бросила бесчувственное тело к ногам отца".

Эта же секретарша любила и другие подобного рода развлечения. Она подманивала детей сладостями, говорила, что угостит их "вкусненьким" и что им "нужно закрыть глаза и открыть рот", после чего стреляла им рот из женского миниатюрного револьвера. Во время ликвидации гетто во Владимире-Волынском она, по свидетельству очевидцев, выбрасывала детей с третьего этажа здания.

Третий Рейх отводил женщине вполне определенную роль. Она должна была быть образцовой женой и матерью, а главная ее задача состояла в воспроизводстве населения: она должна была рожать "арийских детей" настолько часто, насколько это возможно. После начала войны, особенно на Востоке, когда подавляющее большинство мужчин были мобилизованы на фронт, ей надлежало воспитывать детей, чтобы те вырастали преданными патриотами своей страны, и работать на заводах или в поле, если речь шла о деревенских жителях.

Но это не означало, что они не принимали участие в "акциях", когда это требовалось и представлялось возможным. Работа на оккупированных землях в Восточной Европе была своего рода "отдушиной" от рутинного и униженного существования в Третьем Рейхе. Многие из них в полной мере использовали представлявшуюся возможность "расправить плечи" и "почувствовать себя человеком". В концлагерях и гетто они становились людьми первого сорта, хозяйками положения, могли беспрепятственно мучить, истязать, запугивать и унижать себе подобных. Они гордо расхаживали между бараками с пистолетом на боку, выбирая себе жертв и измываясь над ними.

СОВМЕЩАЯ "ПРИЯТНОЕ С ПОЛЕЗНЫМ"

В своей книге Венди Лоуэр много цитирует нацистских "гарпий", показывая, с каким наслаждением они удовлетворяли свои садистские наклонности и какие изощренные способы находили, чтобы "порадовать себя". Поскольку издевательство над заключенными поощрялось, это было совмещение "приятного с полезным": возможность "самореализации" и шанс сделать карьеру в рядах СС.

Судя по всему, им необычайно нравилось командовать и распоряжаться жизнями других людей, чего они были полностью лишены в немецком обществе. Кроме того, многие видели возможность работы на Востоке "устроить личную жизнь", а для этого нужно было демонстрировать "мужские качества": безжалостность, цинизм, жестокость и дисциплину.

Будучи представительницами "высшей расы", они могли на свое усмотрение решать "кому жить, а кому умирать". Одним из мотивов, которым они руководствовались, было обогащение за счет сгоняемых в концлагеря и уничтожаемых евреев. Отобранные ценности и сбережения позволяли им вести безбедный и гедонистский образ жизни, устраивать свою жизнь и развлекаться — главным образом, за счет заключенных. Поскольку "напряженная работа" требовала отдыха, то в качестве последнего было неограниченное и поощряемое насилие.

Лоуэр не пытается заниматься психоанализом немецких женщин, совершавших преступления против человечности или сочувствовавших массовым убийствам и зверствам. Однако свидетельства, которые она демонстрирует, доказывают, с какой легкостью представительницы прекрасного пола способны, как и мужчины, переступать естественные чувства жалости и вести себя как изощренные садистки и палачи в отношении ненавистной им группы населения. Она с горечью пишет, как мало до сих пор уделялось внимания роли германских женщин в Холокосте и массовых расправах в покоренных странах.

Увы, женщины были интегральной частью нацистской системы подавления и уничтожения. Историки традиционно уделяли внимание мужчинам, заведомо оставляя женщин на периферии происходящих процессов и сводя их влияние к маргинальному. 200-страничное исследование "Фурии Гитлера" не оставляет камня на камне от подобных умозаключений.

Большинство женщин, совершавших преступления, пишет Лоуэр, не понесли наказаний — они вернулись в Германию и продолжали вести обыденную размеренную жизнь. За исключением особых, вопиющих случаев, когда их издевательства стали достоянием гласности, надзирательницы концлагерей, участницы медицинских экспериментов, жены и любовницы гестаповцев избежали наказания. Некоторые из них даже сумели представить себя "жертвами системы", обвиняя режим и окружение, что их вынуждали выполнять бесчеловечные действия. Другие оправдывали себя тем, что "не имели полной картины происходящего" или пытались рационализировать свои поступки.

Холокост они часто называют "еврейским взглядом на войну" и нисколько не раскаиваются. Садистка Иоганна Алватер беззастенчиво улыбалась на суде, была оправдана в 1979 году и умерла свободной женщиной в возрасте 85 лет в 2003-м.

"Служанки" Гитлера совершили немало кровавых злодеяний, но в большинстве своем ушли от ответственности.


Георгий Виллиам о деникинщине. Часть VII

Из книги Георгия Яковлевича Виллиама «Побеждённые».  

Однажды, уже глубокой осенью, я вернулся домой и застал в белой кухоньке у Бурачков перемену. На большом, расписанном цветами сундуке, заменявшем нам письменный и обеденный стол, лежал накрытый овчинным тулупом Павлик и скрипел зубами. Возле него, подгорюнившись по-бабьему, стояла мать. Глаза у нее были красны от слез, но она, видимо, крепилась; У двери стоял старший сын, только что вернувшийся с табачной фабрики. На этот раз он не предложил мне какого-то «совершенно отдельного» табаку, что проделывалось неизменно каждый вечер, и смотрел исподлобья, волком.
Я спросил:
– Что это с Павликом?
Мать сверкнула на меня глазами и промолчала. Потом рванулась к дико стонавшему мальчику, схватила его на руки, как грудного, перевернула спиной вверх и подняла рубашку. Спина несчастного Павлика вздулась как подушка: она была вся иссиня-багровая, иссеченная так, что клочьями висело кровавое мясо. Положила сына обратно на дерюжку, постланную на ее приданом – сундуке, хранившем фамильные богатства, и снова подгорюнилась.
Пришел отец, не поздоровался. Я попробовал разрядить сгустившуюся атмосферу и кивнул на Павлика:
– Кто это его так?
Павлик скрипнул зубами; но не выдержал и снова застонал:
– Ой, мамо моя, больно!
Бурачек, насупившись и сопя носом, опустил глаза и сурово выговорил:
– Увольняйтесь отсюда.
[Читать далее]Легко сказать: увольняйтесь! Но куда? Снова пустил в ход дипломатию. Напомнил даже, «что ведь и мы тоже люди».
Куда там: упорно глядя в пол и сопя, Бурачек повторил: – Известно, люди!.. А только – увольняйтесь. Самим деваться некуда. И то в сарае спали из-за вас в такой холод.
Искать квартиру в городе было бесполезно. Реквизировать не хотелось; да и нечего было реквизировать. Поэтому мы на другой день уехали в Крым.
Пароход, на котором мы плыли по бурному Черному морю, был старый и так зарос ракушками, что сделался похож на загаженную половину яичной скорлупы. Волны кидали его, как мячик; к тому же нос его был перегружен, и винт на корме все время со свистом вращался в воздухе. Пассажиры валялись от морской болезни вповалку, и только я да еще: один высокий драгунский ротмистр уцелели и прогуливались, по палубе. В каюту нельзя было войти: вонь и под ногами противная слизь, выброшенная больными желудками укаченных. Ротмистр от нечего делать стрелял из винтовки кувыркающихся вокруг кувыркающегося парохода дельфинов и при каждом попавшем выстреле говорил:
– Что, брат, кордво?
Когда ему надоело бесцельное истребление безобидных морских животных, которым, бывало, так радовались всё приезжавшие на Южный берег отдохнуть, он отнес винтовку в каюту, и мы стали разговаривать.
Мне этот ротмистр почему-то сразу приглянулся. Высокий, статный, загорелый, с белым сабельным шрамом поперек лба и с серьгою в ухе, он был по-солдатски простосердечен и грубоват, любил специфические кавалерийские словечки, и отличался каким-то суровым рыцарством манер и характера. Рубака, должно быть, был отчаянный. Почему-то напоминал он мне Николая Ростова из «Войны и мира».
В победу Деникина он не верил. На добровольцев, особенно на кавалеристов, смотрел с презрением профессионала на дилетантов.
– Помилуйте, кавалерист должен быть на четырех конских ногах, как на своих двоих, а этот – и сидит-то, словно собака на заборе.
Я немного коварно спросил его про Буденного. Он задумчиво протянул:
– Д-да… Конник хороший!.. Нашей выучки…
Потом живо взглянул на меня и сказал:
– Впрочем, и Буденный никуда не годится… эти «пролетарии на конях» – настоящая мразь! всегда расстреливаю, этих конников… Настоящего кавалериста не расстрелял бы, будь он семь раз красный…
Видя, что меня слегка передернуло от его слов, он снисходительно усмехнулся:
– Нашему брату «нервов» не полагается. Гражданская война: сегодня ты, а завтра я. И сам пощады не попрошу, когда попадусь. А попадусь, наверное, не сегодня-завтра.
Он помолчал немного, потом заговорил снова:
– Поверите, до чего дошел: вот вы для меня безразличны. А подойди к вам сейчас кто-нибудь, наведи револьвер, я и не подумаю вступаться. Разве отодвинусь, чтобы мозгом не забрызгало.
Красных, взятых в плен, он, по его словам, приказывал «долго и нудно» бить, а потом «пускал в расход».
– Офицеров красных, тех всегда сам…
Он оживился и с засветившимся взором продолжал:
– Поставишь его, Иуду, после допроса к стенке. Винтовку на изготовку, и начинаешь медленно наводить… Сначала в глаза прицелишься; потом тихонько ведешь дуло вниз, к животу, и – бах! Видишь, как он перед дулом извивается, пузо втягивает; как бересту на огне его, голубчика, поводит, злость возьмет: два раза по нем дулом проведешь, дашь помучиться, и тогда уже кончишь. Да не сразу, а так, чтобы помучился досыта.
– Бывало и так: увидит винтовку и сейчас глаза закроет.
Ну, такому крикнешь: «Господин офицер, стыдно с закрытыми глазами умирать». И представьте себе: действовало! – обязательно посмотрит.
– Подраненных не позволял добивать: пускай почувствует…
Вообще, отношение ко взятым в плен красноармейцам со стороны добровольцев было ужасное. Распоряжение генерала Деникина на этот счет открыто нарушалось, и самого его за это называли «бабой». Жестокости иногда допускались такие, что самые заядлые фронтовики говорили о них с краской стыда.
Помню, один офицер из отряда Шкуро, из так называемой «волчьей сотни», отличавшийся чудовищной свирепостью, сообщая мне подробности победы над бандами Махно, захватившими, кажется, Мариуполь, даже поперхнулся, когда назвал цифру расстрелянных безоружных уже противников:
– Четыре тысячи!..
Он попробовал смягчить жестокость сообщения.
– Ну, да ведь они тоже не репу сеют, когда попадешься к ним… Но все-таки…
И добавил вполголоса, чтобы не заметили, его колебаний:
– О четырех тысячах не пишите… Еще бог знает, что про нас говорить станут… И без того собак вешают за все!..
Не так относились к зеленым.
К нам иногда заходил член военно-полевого суда, офицер-петербуржец. Совершенно лысый, не без фатовства слегка припадающий на правую ножку, с барским басом и изысканными манерами. Руки у него были выхоленные, как у женщины; лицо землистое, с мутными, словно пылающими в какой-то жидкости, мертвыми глазами и мертвой, застывшей улыбкой. Этот даже с известной гордостью повествовал о своих подвигах; когда выносили у него, в суде смертный приговор, потирал от удовольствия свои выхоленные руки. Раз, когда приговорил к петле женщину, он прибежал ко мне, пьяный от радости.
– Наследство получили?
– Какое там! Первую. Вы понимаете, первую сегодня!..
Ночью вешать в тюрьме будут…
Помню его рассказ об интеллигенте-зеленом. Среди них попадались доктора, учителя, инженеры…
– Застукали его на слове «товарищ». Это он, милашка, мне говорит, когда пришли к нему с обыском. Товарищ, говорит, вам что тут надо? Добились, что он – организатор их них шаек. Самый опасный тип. Правда, чтобы получить сознание, пришлось его слегка пожарить на вольном духу, как выражался когда-то мой повар. Сначала молчал: только скулы ворочаются; ну, потом, само собой, сознался, когда пятки у него подрумянились на мангале… Удивительный аппарат этот самый мангал! Распорядились с ним после этого по историческому образцу, по системе английских кавалеров. По среди станицы врыли столб; привязали его повыше; обвили вокруг черепа веревку, сквозь веревку просунули кол и – кругообразное вращение! Долго пришлось крутить, сначала он не понимал, что с ним делают; но скоро догадался и вырваться пробовал. Не тут-то было. А толпа, – я приказал всю станицу согнать, для назидания, – смотрит и не понимает, то же самое. Однако и эти раскусили и было – выбега, их в нагайки, остановили. Под конец солдаты отказались крутить; господа офицеры взялись. /От себя: заметьте, простые солдаты не смогли продолжать пытку, а их благородия – с удовольствием./ И вдруг слышим: кряк! – черепная коробка хряснула – и кончено; сразу вся веревка покраснела, и повис он, как тряпка. Зрелище поучительное. И что же? В благодарность за даровой спектакль, подходит ко мне девица, совершенно простая, ножищи в грязи, и – харк мне в физиономию! Ну, я ее, рабу божию, шашкой! Рядом с товарищем положили: жених и невеста, ха, ха, ха!
У воинского начальника, о котором я говорил в предыдущем очерке, был денщик «дядя Петра», как его все называли. Большой, тяжелый, пожилой мужик с самым обыкновенным мужицким лицом. Хмурый, жесткие солдатские усы, нос картофелиной, глаза детские. В первый раз, как я его увидел, он сидел у ворот на скамейке. Лицо задумчивое, печальное, а на коленях хорошенький мальчишечка в матроске: Оказалось, сын полковника, больной.
– Только дядя Петра и умеет его успокоить, – сказала мне мать ребенка. – Ему бы в сарафане ходить; так дети к нему льнут, что я даже ревновать начинаю. А ведь, представьте, красный, в плену!..
Про себя дядя Петра говорил:
– Все время в неволе – с самой войны. Сначала у немцев три года в шахтах работал и лошадью был – пахали они на нас… Домой пустили, опять мобилизовали, до деревни не дошел, и опять в плен. Ну, признаться, наши расстрелять перво-наперво хотели, да барин мой заступился, к себе взял. Ничего, житье хорошее, только бы домой вот! Ведь мы зубцовские сами: жена: у меня, две коровы остались, ребята, поди, большие стали: шесть лет не виделись!..
Дядя Петра пригорюнился, потом сказал:
– Барыня наша, – она добрая, – красным меня дразнит. А мне что красный, что голубой, все единственно: люди мы подневольные, господам подверженные; ведь и большевики, они нашего брата не очень-то милуют, только что товарищами называют… И когда только вся эта канитель кончится? Али, когда перемрем все? Неужто и правда, что света конец настал?.
В Новороссийске много красных пленных. Был, если не ошибаюсь, категорический приказ, чтобы их не убивали. В рваном холщовом белье, смирные, скучающие, они слонялись по базару, спали на пристанях. Вообще, вели себя, как оторванные от всего привычного мужики. Многие из них не выдерживали голодовки, – кормили их отвратительно, – вынужденной праздности и уходили в горы, «в зеленые». К зеленым население и серая солдатская масса Добровольческой армий;: и даже: стражники, относились двойственно: и побаивались, и сочувствовали. Про них говорили:
– Нас они не тронут… Оружие действительно отберут… У буржуя одежду, которая лишняя, тоже возьмут… А так – народ даже очень обходительный…
Когда на расположенное неподалеку от города царское имение Абрау-Дюрсо, славившееся своим шампанским, напали незадолго до ликвидации добровольчества зеленые, гарнизон отдал им свои винтовки и пулеметы и дал ограбить контору. Отстреливался один офицер, начальник команды. Зеленых, нападающих, было тридцать, солдат – шестьдесят, и сидели они в хорошо укрепленной конторе имения…
Однажды в Новороссийске произошел скандал: осрамилась государственная стража. Переодетый агент контрразведки арестовал на базаре «зеленого». Вынул из кармана револьвер и приказал ему идти впереди себя. Зеленый повиновался, потом внезапно обернулся и уложил агента наповал: револьвер был у него, вероятно, в рукаве шинели. Зеленый, как и обыкновенно, был одет в английскую шинель и фуражку, как и добровольцы. Поднялась суматоха: затрещали выстрелы; многих ранили – ведь толпа! – а зеленый исчез. Говорили, что стража не особенно стремилась задержать его: умирать никому не охота: ни зеленому, ни стражнику.
Узнало об этом начальство и устроило генеральную порку. Всех стражников с базара собрали в комендантское и приказали им перепороть друг друга шомполами. Своеобразная это была картина. Стражники, усатые, нередко пожилые люди, спускали штаны, ложились, получали свои двадцать пять шомполов и принимались на совесть драть своих палачей. Когда кончилась порка, им объявили.
– Завтра опять получите такую же порцию, если не доставите зеленого! Вы понимаете, что полицейский мундир замарали, вахлаки!
Вахлаки почесались и вышли. Двадцать пять шомполов – не шутка; да и мундир опять. Словом, они были задеты за живое.
На другой день зеленый был приведен, связанный и основательно избитый. Какой это был зеленый и был ли он вообще зеленый, это составляло тайну восстановляющих свою честь стражников. Начальству, конечно, было тоже все равно. Страже сказали, что они молодцы, а зеленого в тот же день судили и в ту же ночь повели расстреливать.
На суде зеленый держался удивительно хладнокровно; был вежлив с судьями и за смертный приговор поблагодарил – по традиции всех смертников. Члены суда решили, что он – «идейный» большевик, и были довольны, что осудили, может быть, и не соответствующего, но все же, безусловно, опасного преступника. На казнь его повели, связанного, десять человек. Утром они вернулись с «косы» – место, где расстреливали, на берегу залива, – и отрапортовали, что зеленый, пользуясь темнотой, бежал. Снова были пущены в дело шомполы; на этот раз безрезультатно. Стража стояла на своем: зги не было видно, напрасно только заряды потратили, стреляя в убегавшего.
Дело было предано забвению.
Стража помалкивала. Честь полицейского мундира была восстановлена: зеленого они привели. А что убежал он, так что ж удивительного? Может быть, и был он вовсе не зеленый!.. Да и что такое зеленый? Нынче зеленый, а завтра – надел английскую шинель и ходит по базару, охраняя общественную безопасность от зеленых по поручению начальства!