October 2nd, 2019

Деникин о женском батальоне

Из книги Антона Ивановича Деникина «Очерки русской смуты».   

В Петрограде и в Москве образовались «Всероссийские женские военные союзы». Приступлено было к формированию нескольких батальонов (4–6) в столицах и некоторых больших городах; при одном из училищ (кажется, в Москве, при Александровском) было устроено отделение, из которого выпущено несколько десятков женщин-прапорщиков. Один батальон Бочкаревой, сформированный раньше других, принял участие в наступлении в июле, на Западном фронте.
Что сказать про «женскую рать»?..
Я знаю судьбу батальона Бочкаревой. Встречен он был разнузданной солдатской средой насмешливо, цинично. В Молодечно, где стоял первоначально батальон, по ночам приходилось ему ставить сильный караул для охраны бараков… Потом началось наступление. Женский батальон, приданный одному из корпусов, доблестно пошел в атаку, не поддержанный «русскими богатырями». И когда разразился кромешный ад неприятельского артиллерийского огня, бедные женщины, забыв технику рассыпного строя, сжались в кучку – беспомощные, одинокие на своем участке поля, взрыхленного немецкими бомбами. Понесли потери. А «богатыри» частью вернулись обратно, частью совсем не выходили из окопов.





Профессор Н. Н. Алексеев о белых

Из воспоминаний проф. Н. Н. Алексеева.
 
После маленькой и тихой Керчи Новороссийск произвел на меня впечатление большого шумного города... Военные всех родов оружия и всевозможных форм, пьяные английские матросы и солдаты наполняли тогда тротуары, кафе и многочисленные новороссийские кабаки... Грузчики — все бывшие офи­церы-гвардейцы и титулованные лица, зарабатывают в ночь огромные деньги, выгружая гвозди, снаряды или мануфактуру. В грязном притоне под вы­веской: «Отдай якорь», где можно пить заграничное пиво и шампанское, с утра заседает весьма декоративная толпа. Здесь рядом с изящной петербургской дамой сидит последняя уличная проститутка, рядом с гвардейским полковником — какой то подозрительный сутенер. Английские матросы, меняя свои фунты, задают всему тон. Пачками летят донские деньги и недавно выпущен­ные добровольческие колокольчики. Пленные солдаты - красноармейцы, массами прибывшие из-под Царицына, оборванные и полураздетые, маршируют по улицам и распевают старые армейские песни.

Один из ужасов деникинской армии состоял в том, что на нее навалилась бесконечная свита военных чинов старой императорской России. Они волочились за армией и притязали на назначения и службу. Многих нужно было поместить в богадельню, многих просто удалить за неспособностью, но старые чины и ордена вопияли к главнокомандующему и требовали от него назначений. С этим балластом нельзя было не считаться и он только тормозил и без того несовершенный правительственный аппарат добровольческой армии.
[Читать далее]
…генерал Деникин совершил тогда благородный акт политического великодушия и скромности, признав верховным правителем России адмирала Колчака и подчинившись ему…
Я присутствовал на официальном объявлении этого акта генералом Деникиным на площади Войскового собора. На площади стояли пешие и конные войска, и вокруг собралось значительное количество народу. Я употребил это слово «народ» и чувствую, что сейчас же его нужно поправить. Подлинного народа — демоса, — на площади, в сущности говоря, не было. Собрались многочисленные военные, затем столь же обильные господа в гражданских кокардах и, наконец, в меньшем количестве статские лица интеллигентского типа. Те, что торговали на базаре и обитали в предместьях и пригородах, блистали полным своим отсутствием. Празднество имело таким образом типично интеллигентский характер. Генерал Деникин говорил с подъемом и воодушевлением, и ему громко кричали ура. Но в толпе я был свидетелем также разговоров, обличающих некоторое недоумение и даже смущение. «В конце концов», — говорил какой-то седой господин, — «это признанье Колчака есть прыжок в неизвестность. Бог его знает, кто такой Колчак и что там у него в Сибири»... И действительно, один Бог только это знал. По-видимому, никто из смертных не был тогда достаточно информирован, что звезда адмирала Колчака тогда уже угасала, и что военное счастье непоправимо стало ему изменять. Некоторое смущение вызвала та часть речи ген. Деникина, в которой он, не раскрывая вполне дела, говорил о каких-то внутренних врагах, об измене и предательстве. По поводу этих слов строились разные догадки и предположения, по большей части весьма таинственного свойства, а иногда и панического характера.

Мальчиком в 1896 году я ходил в дни коронации на Ходынку, где произошла фатальная катастрофа, начавшая несчастливые дни царствования последнего императора. Ходынская толпа была именно такой толпой простого народа, подлинного русского демоса. Тот же самый демос двадцать лет спустя ходил в Москве глазеть на революционные празднества, пел малопонятные ему слова интернационала и нес красные знамена. Он-то и составлял фундамент и силу революции.
Словом, в Екатеринодаре увидел я то же, что видел в Крыму: оторванность власти от масс и наличность какой-то самостоятельной жизни в душе этих масс, существо которой, пожалуй, лучше всего ухватили большевики.

Когда я раздумываю теперь об идеологии добровольческого движения… она представляется мне вот в каких общих чертах. Прежде всего мы вели борьбу с большевиками «на истребление» - и это обстоятельство придавало нашему движению характер непримиримого тактического радикализма. Мы считали, что с лица земли должны быть стерты не только большевики, но и все то, что так или иначе к ним примыкает. Уверенные в своей силе и в своей победе, мы не допускали возможности каких-либо даже самых невинных уступок. Мы считали, что все, к чему прикоснулся большевизм, должно получить очищение через огонь и меч. Национально мы стояли на точке зрения единой и неделимой России и гегемонии великорусской нации. Мы решительно не признавали серьезного значения за несомненно обнаружившимися стремлениями отдельных частей Империи к самостоятельности и отрицали право этих частей на какое-либо самоопределение. Уверенные в своей силе, мы боролись с федеративными тенденциями не органическими средствами и не путем приспособления, но открытым применением силы. Вопрос о политическом устройстве России мы оставляли открытым. Однако, молчаливо, он конечно решался в смысле монархии. Идея республики никого не прельщала и никого не вдохновляла, и если бы она когда-либо была провозглашена руководителями Добровольческого движения, то это было бы встречено всеобщим активным возмущением армии. С точки зрения социальной программы мы резко стояли в оппозиции ко всякому социализму и ко всем социалистическим партиям. «Со всеми, кроме социалистов» — таков был наш лозунг. Фактически в решении социального вопроса мы стояли на точке зрения более или менее умеренной социальной реформы. Не было у нас полной определенности в решении самого важного у нас в России аграрного вопроса. Довольно влиятельные группы земельных собственников давили на нас в направлении полного восстановления старых аграрных отношений. Давлению этому сопротивлялись, хотя, может быть, и недостаточно радикально. В общем, мы стояли на точке зрения необходимого проведения аграрной реформы с частичным отчуждением помещичьих земель на основании выкупа. Однако в этом коренном вопросе не было вполне определенных и неизменных решений.

Несмотря на военный успех, экономическое положение юга России не улучшалось, а постепенно ухудшалось. Деньги наши выпускались массами и постепенно падали. Известны были слова М. В. Бернацкого, что мы несомненно идем к финансовой катастрофе. Цены на продукты первой необходимости с каждым днем росли. Цена на обед, например, поднималась в Ростове еженедельно процентов на 10-15. Общий уклад жизни не улучшался, а постепенно падал… Я отлично помню суждение одного приятеля, приехавшего из заграницы на юг строить новую Россию. Каково было его изумление, когда он проделал путь из Новороссийска до Ростова со всеми его неизбежными мытарствами. С недоуменным лицом явился он ко мне в Ростов:
— «Послушай», — говорил он мне, — «да какое же это строительство? Здесь все у вас сгнило, разрушилось и постепенно разрушается. Разве так можно построить Россию? Нет, я вижу теперь, все погибло и дело ваше гнилое».
Я ретиво защищался, однако сам не был вполне убежден в правоте моих возражений. Я говорил, что наблюдения его поверхностны, что основы нашего экономического быта крепнут, — но в то же время какой-то темный призрак грядущей катастрофы мерцал перед моими глазами.

Должен сказать, что литературную часть я нашел в «Осваге» в довольно хаотическом состоянии. За свое короткое существование «Освагом» издано было великое множество разных книг и брошюр, но издавались они без всякого определенного плана и без всякой системы. Большинство изданий носило характер чисто интеллигентский и предназначалось для читателя, которого излишне было убеждать в зле большевизма. Многое печаталось из сторонних соображений, главным образом из желания помочь авторам, а иногда и прямо в силу того, что авторы были лица, которым неловко было отказать. Агитационная литература для широких народных масс была очень слаба. Целые кипы различных приобретенных рукописей лежали в моих столах, за них были выданы значительные авансы, а между тем это был такой бессистемный винегрет, печатать который не было никакого политического смысла.

«Осваг» не был особо популярен в Добровольческой Армии. Непопулярность его объясняется главным образом тем, что в нем, как в свое время в Земгоре, оказалось большое количество не желавших воевать. Оттого к «осважникам» армия относилась приблизительно так же, как к «земгусарам». Особенно курьезно то, что из этих окопавшихся преимущественно молодых людей и вышли впоследствии наиболее ярые хулители «Освага».
«Осваг» не любили, далее, за то, что от него ждали ярких слов и определенных лозунгов, а он ограничивался полутонами. Когда я зачислялся официально в «Осваг», мне пришлось выдержать долгую беседу с К. Н. Соколовым. Мое участие в «Великой России» его сильно смущало, и он меня уговаривал не слишком проявлять в литературном отделе дух названной газеты. Он боялся меня, как правого, а между тем, если откинуть разные условности, он никак не был левее меня. Вот в этих-то условиях и двигалось руководимое им дело, что придавало ему, конечно, тоны неопределенные, серые и скучные. И если «Великую Россию на фронте считали своей газетой, то «осважную» литературу не любили и не почитали.
В половине декабря наступил мрачный период ростовской жизни. Стали исчезать продукты и бешено расти цены. С каждым днем увеличивалась эпидемия тифа. У лазарета в большом доме, где была осважная карта, можно было каждый день видеть отвратительную погрузку покойников на автомобили. Выносили наружу тело, раскачивали за ноги и за руки и бросали на автомобильную платформу. «Никак еще жив», сказал один раз санитар, бросая труп. Такова была цена человеческой жизни. По утрам на улицах и в Городском саду маршировали с винтовками чиновники гражданских учреждений. Их обязали учиться военному строю на всякий случай. Все это свидетельствовало о приближении трагической развязки. Армия с великой быстротой откатывалась на юг. Отдельные, преимущественно конные части стали уже появляться в Ростове. Ходили слухи, что казаки кончили воевать и расходятся по станицам. Наступил день, и лавина отступающих казацких частей действительно покатилась через Ростов.
Три дня и три ночи шли по Ростову с севера на юг отступавшие на Кубань казацкие части... За строевыми частями тянулись бесконечные обозы, без преувеличения не в сотни, а в тысячи подвод. Что это были за подводы — и деревенские розвальни, и тройкой запряженные помещичьи сани в коврах, и одиночки. Каких рысаков орловских и тамбовских вели в этих обозах! Чего только на них не было нагружено — и ковров, и мебели, и зеркал, и ящиков с посудой! В общем отступление это имело такой видь, что часть средней России ограблена и теперь вывозят ее на Кубань. Казалось бы, если высадить из подвод всех этих молодцов, посадить на коней, повернуть все эти полки на Москву, вероятно, они Москву бы легко взяли. Но не было такой силы, которая бы их могла поворотить. Было им сказано: «довольно воевать, идите на родную Кубань». Они верили — и полился их поток с песнями, гармониками и весельем.
Было ясно, что добровольческий фронт прорван не только физической силой противника, но и умелой агитацией, противостоять которой могли только чисто офицерские добровольческие части. Тонкая линия их и сдерживала на своих плечах все наступление красных на Ростов. Действительно, борьба шла не на победу, а на разложение, но оказалось, что они сумели разложить нас ранее, чем сами разложились.

«Осваг» наружно, по крайней мере, не прекращал своей деятельности, но, разумеется, это была более игра, чем серьезная работа. Приходилось только удивляться, как некоторые могли с серьезным видом заниматься этой игрой. В общем каждому, за исключением разве самых глупых людей, было ясно, что мы, как учреждение, не живем, а доживаем свои дни…





П. М. Быков о Романовых в Екатеринбурге

Из статьи председателя Екатеринбургского Совета П. М. Быкова «Последние дни последнего царя».

Николай Романов, вообще идиотски безразлично относившийся к событиям, происходившим вокруг него, довольно спокойно относился и к режиму дома. Пы­тался первоначально заговорить с часовыми, а когда это ему запретили — пре­кратил.
Не так держала себя Александра. При каждом удобном случае она пыта­лась протестовать против условий введенного для нее режима, оскорбляла охра­ну и бывших в доме представителей Областного Совета.
Обед семья получала из советской столовой, лучшей в городе; ежедневно от­пускалось по два обеда на каждого заключенного. В распоряжении семьи имелся «примус» для подогревания обеда.
Ежедневно заключенных выводили гулять в садик при доме, где в их распо­ряжение предоставлены были приспособления и инструменты для физической работы. Часы прогулки они назначали сами.
Во внутреннюю жизнь заключенных комендатура дома не вмешивалась, предоставляя семье возможность распределять день по своему усмотрению.
В праздники Пасхи Романовы заявили о желании пойти в церковь. В этом им было отказано, но разрешен был доступ священнику, который и произвел в доме богослужение. К Пасхе Романовым заказаны были куличи, пасхи, яйца.
(Интересно отметить следующий факт. Советская столовая в дни Пасхи не работала, и праздничный обед Романовым дан был из квартиры коммуны партий­ных работников. Обед этот для Романовых готовила жена одного советского ра­ботника, которая в дни власти Колчака была арестована. Ей, очевидно, поста­вили в вину изготовление обедов Романовым и расстреляли)…
[Читать далее]
В первые же дни после перевода Николая в Екатеринбург сюда стали стекаться монархисты всех мастей. Начиная с полупомешанных барынь, графинь, баронесс, монахинь, духовенства, кончая представителями иностранных держав.
Доступ к Николаю был ограничен чрезвычайно узким кругом лиц и членами Областного Совета Урала. Вообще же разрешения на свидания с Николаем да­лись В. Ц. И. К’ом.
Поэтому бесконечные попытки проникнуть на свидание с Николаем тех или иных лиц всегда кончались неудачей. Но монархическое охвостье продолжало загружать номера гостиниц и между прочим усиленно писало бесчисленные письма в дни царских праздников.
Корреспонденции поступало на имя Николая вообще очень мало: по преиму­ществу поздравительные письма и соболезнования, нередко проскальзывали письма явно ненормальных людей, с описанием снов, видений и другой ерунды.
Просьбы о свидании как с Николаем, а также и с другими представителями дома Романовых были довольно часты. Мотивировки были самые разнообразные: «повидаться, так как состоят в родстве», «услужить, что надо будет» и т. д. Яв­лялись представители Красного Креста от разных дипломатических миссий. Однажды явился даже член генерального штаба сербских войск, Мигич, для получения личной информации от Николая о мировой войне.
Вся эта свора получала должный отпор от Областного Совета и злобно по­глядывала на зоркий караул и сысертских рабочих-красноармейцев, расположенных вокруг дома.
Становилось совершенно очевидным даже для широких кругов населения, что монархисты свивали в Екатеринбурге организацию для освобождения Николая, так что Областной Совет был однажды поставлен перед фактом возможности неорганизованного, стихийного выступления рабочих с целью расправы над ца­рем и собиравшейся вокруг него кликой. Возмущение рабочих масс очевидной организацией контрреволюции было настолько велико, что в рабочих кругах Верх-Исетского завода определенно назначался день расправы — праздник 1-го мая. Областной Совет, не желая допустить этого неорганизованного выступления, принужден был в этот день организовать бессменное дежурство членов Совета. Впоследствии действительно была установлена связь отдельных предста­вителей Красного Креста с чехо-словаками.
Рост контрреволюционного движения оренбургского казачества и бунт чехо­словацких эшелонов, использованных в целях контрреволюции, создал угрозу падения Екатеринбурга, а особенно в связи с приближением фронта и активной работы местных контрреволюционных сил...
В Екатеринбург, как раньше в Тобольск, продолжают стекаться видные де­ятели контрреволюции и темные личности, в задачи которых по-прежнему вхо­дит организация заговоров и освобождение Романова и всех его родственников.
Среди других лиц, имеющих близкое касательство к семье Романовых, аре­стовывается указанный выше майор сербской службы Мигич, а вместе с ним фельдфебель Вожечич и некто Смирнов — управляющий делами сербской коро­левны, жены отправленного в Алапаевск бывшего князя Ивана Константиновича - Елены Петровны.
Эти лица явились в Областной Совет, как делегаты сербского посланника Сполайковича, первоначально для переговоров с Николаем Романовым о войне, а затем якобы для отправки Елены Петровны в Петроград, заявив, что на это по­лучено разрешение от центральной советской власти. По справкам, наведенным Областным Советом в Москве и Петрограде, оказалось, что просьбу Сполайковича о разрешении Елены Петровне переехать в Петроград В. Ц. И. К. отклонил.
Цели Мигича и Вожечича были ясны, но выполнить их им не удалось.
С приближением фронта к Екатеринбургу и местное контрреволюционное, «верное престолу», офицерство пытается завязать связи с царской семьей, усиливает переписку с Николаем Романовым и, главным образом, с его женой, прояв­ляющей большую активность и непримиримость.
Вот одно из писем, которыми обменивались заключенные с заговорщиками, пытавшимися устроить в Екатеринбурге восстание еще в июне с целью освобож­дения Романовых.
«Час освобождения приближается и дни узурпаторов сочтены. Славянские армии все более и более приближаются к Екатеринбургу. Они в нескольких вер­стах от города. Момент становится критическим и теперь надо бояться крово­пролития. Этот момент наступил. Надо действовать».
«Друзья, читаем в другом письме, более не спят и надеются, что час, столь долгожданный, настал».
Кто же они, пытавшиеся вырвать из рук народа преступников, лишенных короны, так заботящиеся о царской семье?
Перехваченные с «воли» от Романовских доброжелателей письма все под­писаны большей частью словом: «Офицер», а одно даже так — «один из тех, ко­торые готовы умереть за вас — офицер русской армии».
Ряд других данных, полученных Областным Советом, обнаруживал органи­зацию, поставившую целью освободить Романовых, готовую ввиду близости фронта исполнить свое намерение.
На заседаниях Областного Совета вопрос о расстреле Романовых ставился еще в конце июня. Входившие в состав Совета эс-эры — Хотимский, Сакович (оставшийся в Екатеринбурге при белых и расстрелянный ими) и другие были, по обыкновению, бесконечно «левыми» и настаивали на скорейшем расстреле Ро­мановых, обвиняя большевиков в непоследовательности.
Вопрос о расстреле Николая Романова и всех бывших с ним принципиально был разрешен в первых числах июля.
Организовать расстрел и назначить день поручено было президиуму Совета. Приговор был приведен в ночь с 16 на 17 июля.
В заседании президиума В. Ц. И. К., состоявшемся 18 июля, председатель Я. М. Свердлов сообщил о расстреле бывшего царя.
Президиум В. Ц. И. К., обсудив все обстоятельства, заставившие Уральский Областной Совет принять решение о расстреле Романова, постановление Уралсовета признал правильным.