October 4th, 2019

Деникин о Корниловском выступлении. Часть II

Из книги Антона Ивановича Деникина «Очерки русской смуты»

Теперь уже все государственные вопросы отошли на задний план. Глава правительства в наиболее критический момент для государства перестает взвешивать его интересы и, будучи во власти одной болезненно-навязчивой идеи, стремится лишь всеми силами к отысканию неопровержимых улик против «мятежного» Верховного. Перед нами проходит ряд сцен, в которых развернулись приемы сыска и провокации: эпизоды с запиской Львова и с Булавинским, и наконец, разговор Керенского совместно с Вырубовым по аппарату с Корниловым от имени премьера и… отсутствующего Львова. Больше всего Керенский боится, чтобы ответ Корнилова по самому существенному вопросу – о характере его предложений – не внес каких либо неожиданных изменений в толкование «ультиматума», которое он старался дать предложению Корнилова в глазах страны и правительства. Думский и политический деятель, правитель волею революции и юрист по профессии не мог не сознательно облечь в такие умышленно темные формы главное существо вопроса:
– Просим подтвердить, что Керенский, может действовать, согласно сведениям, переданным Владимиром Николаевичем (Львовым).
– Вновь подтверждая тот очерк положения, в котором мне представляется страна и армия, очерк, сделанный мною В. Н-чу с просьбой доложить вам, я вновь заявляю, что события последних дней и вновь намечающиеся повелительно требуют вполне определенного решения в самый короткий срок.
– Я, Владимир Николаевич(?), вас спрашиваю: то определенное решение нужно исполнить, о котором вы просили известить меня Александра Федоровича только совершенно лично; без этого подтверждения лично от вас А. Ф. колеблется мне вполне доверить.
– Да, подтверждаю, что я просил вас передать А. Ф-чу мою настойчивую просьбу приехать в Могилев.
– Я, А. Ф., понимаю ваш ответ, как подтверждение слов, переданных мне В. Н. Сегодня этого сделать и выехать нельзя. Надеюсь выехать завтра. Нужен ли Савинков?
– Настоятельно прошу, чтобы Б. В. приехал вместе с вами… Очень прошу не откладывать вашего выезда позже завтрашнего дня. Прошу верить, что только сознание ответственности момента заставляет меня так настойчиво просить вас.
[Читать далее]– Приезжать ли только в случае выступления, о котором идут слухи, или во всяком случае?
– Во всяком случае.
Этот разговор обличает в полной мере нравственную физиономию Керенского, необычайную неосмотрительность Корнилова и сомнительную роль «благородного свидетеля» Вырубова…
Утром 27-го Ставка была поражена неожиданной новостью: получена была телеграмма, передающая личное распоряжение Керенского, в силу которого Корнилов должен был немедленно сдать должность Лукомскому и выехать в Петроград…
Керенский дает сбивчивые показания о порядке разрешения вопроса об удалении с поста Корнилова, утверждая, что мера эта была принята Временным правительством в заседании 26 августа. Никаких письменных следов такого постановления нет; бурное заседание это, окончившееся в 5 часов утра, обсуждало главным образом требование Керенского о предоставлении ему чрезвычайных (диктаторских) полномочий и хотя и выяснило принципиальное согласие почти всех министров вручить председателю свою отставку, но к окончательным решениям не привело. По крайней мере, по свидетельству Кокошкина, на другой день, 27-го, на 11 часов утра было назначено новое заседание «для оформления – как заявил Некрасов – всех принятых решений». Но заседание не состоялось. Члены правительства собрались только 28-го на частное заседание, которое явилось последним, так как Керенский действовал уже самостоятельно, считая себя восприявшим единолично верховную власть.
«Временное правительство» – этот фетиш, который так крикливо и лицемерно оберегался Керенским от притязай Корнилова, «дерзнувшего предъявить Временному правительству требование передать ему власть», было им распущено и отстранено от участия в государственном управлении. «Дерзать», следовательно, можно было только Керенскому. Тем не менее, среди правительства и советских кругов царила полная растерянность. В Смольном происходили день и ночь тревожные заседания и принимались необычайные меры изолирования здания и самообороны. Еще 28-го новый диктатор в частном заседании бывшего правительства определял положение почти безнадежным: крымовские войска шли на Петроград, и испуганному воображению диктатора уже рисовалось приближение страшных кавказских всадников «Дикой дивизии»… Усиливалось и политическое одиночество премьера: большинство бывших членов правительства высказалось за мирную ликвидацию Корниловского выступления и образования директории с участием генерала Алексеева, с совмещением им должности Верховного; а кадеты, поддержанные извне Милюковым, настаивали даже на том, чтобы Керенский покинул правительство, передав власть генералу Алексееву.
…новый петроградский генерал-губернатор, Б. Савинков, собирал революционные войска для непосредственной обороны Петрограда – занятие тем более трудное, что петроградский гарнизон отнюдь не имел желания отдавать свою жизнь за Временное правительство, а юнкерские караулы в Зимнем Дворце, по свидетельству того же Савинкова, приходилось сменять по несколько раз в ночь из опасения «измены». В организации военной обороны, за отсутствием доверия к командному составу, принимали деятельное участие такие специалисты военного дела, как Филоненко и… Чернов, причем последний «объезжал фронт и высказывал неожиданные (стратегические) соображения»…
Если в Петрограде положение было крайне неопределенным, то еще больший хаос царил в противном лагере.
Керенский приказал вступить в верховное командование последовательно начальнику штаба Верховного, генералу Лукомскому, затем главнокомандующему Северным фронтом генералу Клембовскому. Оба отказались: первый – бросив обвинение Керенскому в провокации, второй – «не чувствуя в себе ни достаточно сил, ни достаточно уменья для предстоящей тяжелой работы»… Генерал Корнилова придя к убеждению, что «правительство снова подпало под влияние безответственных организаций и, отказываясь от твердого проведения в жизнь (его) программы оздоровления армии, решило устранить (его), как главного инициатора указанных мер, – решил не подчиниться и должности не сдавать».
27-го в Ставку начали поступать петроградские воззвания, и Корнилов, глубоко оскорбленный их внешней формой и внутренней неправдой, ответил со своей стороны рядом горячих воззвании к народу, армии, казакам. В них, описывая исторический ход событий, свои намерения и «великую провокацию», он клялся довести страну до Учредительного собрания. Воззвания, искусственные по стилю, благородные и патриотические по содержанию, остались гласом вопиющего в пустыне... Кроме того, тяжело переживая события и несколько теряя равновесие, Корнилов в воззвании 27 августа неосторожно заявил, что «Временное правительство, под давлением большевистского большинства советов, действует в полном согласии с планами германского генерального штаба, и одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на Рижском побережье, убивает армию и потрясает страну внутри». Это неосторожное обобщение всех членов Временного правительства, которых, за исключением, быть может, одного, можно было обвинять в чем угодно, только не в служении немцам, произвело тягостное впечатление на лиц, знавших действительные взаимоотношения между членами правительства, и особенно на тех, кто в среде его были духовно сообщниками Корнилова...
28-го Керенский потребовал отмены приказания о движении 3-то конного корпуса на Петроград. Корнилов отказал и, на основании всей создавшейся обстановки придя к выводу, что «правительство окончательно подпало под влияние Совета», решил: «выступить открыто и, произведя давление на Временное правительство, заставить его: 1. исключить из своего состава тех министров, которые по имеющимся (у него) сведениям были явными предателями Родины; 2. перестроиться так, чтобы стране была гарантирована сильная и твердая власть». Для оказания давления на правительство он решил воспользоваться войсками Крымова, которому 29 августа послано было соответствующее приказание.
Итак, жребий брошен – началась открыто междоусобная война.

Керенский говорит, что корниловское движение было бескровно подавлено в самом начале только благодаря энтузиазму и единению всей страны, которая соединилась вокруг национальной демократической власти… Какое пристрастие к пафосу! Ведь энтузиазм был уже похоронен на полях июньского наступления, «цветы души» растоптаны на Московском совещании, власть давно опошлена и обескровлена, и вместо яркого светоча ее тлел только фитиль еще два месяца, пока не погас в конце октября окончательно.
Нет, причины были более реальные: энергичная борьба Керенского за сохранение власти и борьба советов за самосохранение, полная несостоятельность технической подготовки корниловского выступления и инертное сопротивление массы, плохо верившей Корнилову, мало знавшей его цели или, во всяком случае, не находившей их материально ценными…

Керенский окончательно оттолкнул от себя и Временного правительства те либеральные элементы, которые, пережив период паники, не могли потом простить ему своего ослепления; оттолкнул окончательно и офицерство – единственный элемент – забитый, загнанный, попавший в положение париев революции и все же сохранивший еще способность и стремление к борьбе. Потеряв решительно всякую опору в стране, Временное правительство считало возможным продолжать еще два месяца свои функции, заключавшиеся преимущественно в словесной регистрации тех явлений окончательного распада, которые переживало государство.

Глубин народных, – того народа, во имя которого строилась, боролась, низвергалась власть, корниловское выступление не всколыхнуло. Совершенно безразлично отнеслась к нему деревня, занятая черным переделом; несколько более экспансивно рабочая среда в массе своих „беспартийных“; а безликий обыватель, еще более павший духом, продолжал писать теперь уже в Быхов – с мольбою о спасении, тщательно изменяя при этом свой почерк и опуская письма подальше от своего квартала.






Профессор Н. Н. Алексеев о белом Крыме

Из воспоминаний проф. Н. Н. Алексеева.
Неожиданно для себя… я получил телеграмму, вызывающую меня от имени Главнокомандующего в Крым на место Начальника Информационной части при штабе армии. Я раздумывал всего несколько минут — и телеграфно ответил, что принимаю назначение…
Первое, что бросалось в глаза — это какой-то понурый, выцветший и в то же время неприветливый вид людей, толкавшихся на Севастопольской пристани. Пришла, как водится, контрразведка и бесконечно долго проверяла документы. Потом на пароход потянулись грузчики, здоровые и злые ребята, почему то ругавшиеся между собой. Тогда меня, помню, все тревожил вопрос, который я не раз задавал себе и ранее: почему это такие злые русские люди. Сколько мы грузились и в Турции, и в Болгарии, и в Сербии, везде народ — более добродушный и сходный, особенно константинопольские хамалы, жуликоватые, но услужливые, веселые и разбитные. А здесь подошли два мрачных типа, и сейчас же вышли недоразумения.
«Вот снесите, пожалуйста, багаж в таможню».
«Багаж? А это ваш ящик?»
«Мой».
«Нет-с, господин, тяжел. Кто его понесет?»
Я впал в недоумение. В Константинополе на спине его нес, помнится, один хамал. Растерянно спрашиваю, что же делать.
«Да можно перенести, только возьмите четырех человек».
Четыре человека по нашим вещам были явно излишни, но хотелось скорее на родную землю, и я не стал возражать. «Сколько же будет стоить», — спрашиваю я.
Здесь была мне названа такая невероятная сумма, что я пришел в ужас. Даже в переводе на турецкие лиры сумма была велика, а жизнь в Крыму была в несколько раз дешевле константинопольской. Я пришел в возмущение, которое, однако, было встречено весьма спокойно.
«Не хотите, так и не надо».
И мрачные типы удалились.
[Читать далее]
Я пошел искать носильщиков на пристань, где много было разных грузчиков, которые охотно предлагали свои услуги. Вскоре я сговорился с двумя за сравнительно сносную цену и повел их на пароход. Но здесь произошло новое недоразумение. Являются опять мрачные типы, выхватывают у носильщиков вещи и начинают ругаться. Собирается толпа озлобленных лиц, и я вику, что моих носильщиков пинками выставляют с парохода.
Я пришел в полное негодование и пошел объясняться с комендантом пристани. Встретил он меня не очень вежливо, но когда я показал свои документы, тон его сразу переменился. Однако, он оказался совершенно беспомощным.
«У нас союз» — говорил он, — «союз грузчиков. Я ничего не могу сделать... Не состоящим в союзе не разрешают носить вещи... Цены у нас не установлены, приходится платить, сколько просят».
Я был побежден. Приходилось мириться, равняясь на русские порядки. Я нанял двух новых господ из союза, которые так и отказались нести большой ящик. Мне сказали, что его перевезут завтра прямо в таможню.
Таможенная процедура обошлась без особых происшествий, но далее опять несуразные затруднения. От пристани до квартиры знакомых, у которых мы могли переночевать, нужно было пройти десять-пятнадцать домов. Носильщики из союза вещи нести отказались, а подводы, стоявшие на улице, начали в свою очередь запрашивать невероятную цену.
«Да позвольте», — горячился один из севастопольцев, — ведь это два шага... Такую цену платят до вокзала».
«А нам все равно, что до вокзала, то и до Нахимовского... Не хотите, так и не надо».
Опять пришлось заплатить дань.
Я помню Севастополь со старых царских времен — был он всегда чистым, элегантным и нарядным городом. И во времена Деникина был он всегда внешне культурнее, чем Симферополь. А сейчас, выйдя на площадь между Графской пристанью и Морским Собранием и осмотревшись вокруг, я как-то сразу загрустил. Было что-то тяжелое, подавленное, вымученное во всем — особливо в встречных людях. Казалось, что не люди это, а какие-то серые подобия старых людей, если угодно, их тени. Особенно поразили меня друзья и знакомые, которых я нашел похудевшими, пожелтевшими и как-то выцветшими не только физически, но и духовно. По первому взгляду можно было заключить, что жизнь в Крыму — не из легких.
Мы уже отучились в течение коротких заграничных странствий от многих русских порядков, которые в первое время казались невыносимо тяжелыми. Севастополь был переполнен, комнат не было. Пришлось в первые дни спать на полу в канцелярии, на собственной одежде. Все было неопрятно и первое время внушало брезгливость.
На следующее утро пошел я в таможню добывать мой ящик. Время было присутственное, около десяти часов утра, но оказалось, что в таможне нет соответственного чиновника. Его пошли искать и искали без преувеличения около часу. Наконец, пришел чиновник, нашел мой ящик, но и здесь дело не пошло: обнаружилось, что нет какой-то таможенной книги, которую также послали искать. Прошел час времени, и пришел солдат с книгой, однако в это время исчез куда-то чиновник. Было это все прямо по-гоголевски. Я опять вышел из себя, стал предъявлять свои документы и вызовы и не без затруднения после трехчасовой процедуры добился счастливой встречи чиновника с книгой.
«Да вы напрасно не заплатили», — говорил мне какой-то севастопольский гражданин — «а так до вечера ждут»...
В тот же день, поев невкусный и дорогой обед в ресторане на Приморском бульваре, мы неожиданно встретили побледневшего и худого старого знакомого…
В те же первые дни подыскал я через знакомого офицера и комнату на краю города в слободке, против известного в Севастополе «толчка». «Толчок» этот произвел на нас впечатление неотразимое. Каждое воскресенье наполнялся он толпами людей, торговавшими всякой самой последней дрянью - старым платьем, посудой, замками, гвоздями и т. д. Это все были преимущественно «бывшие» люди из недобитой и недорезанной интеллигенции. Когда я смотрел на этот «толчок», я вспоминал Невский проспект в 1918 году. Здесь в Севастополе белая Россия уравнялась с красной, и процесс истребления русского «буржуя» дошел своим путем до своих последних этапов.
Я пошел прописываться в участок. В канцелярии было человек 10-15 людей, — всего более злых и грязных баб. За столом сидел гражданский чиновник военного времени в погонах с тремя звездами. Шел какой-то спорь между ним и бабами, на который я сначала не обратил внимания, но некоторые реплики заставили меня насторожиться.
«А что же, господин», — громко и язвительно заявила одна из женщин, обращаясь к чиновнику, — «не вам я намедни принесла бутылку спирту».
«Я прошу вас так со мной не разговаривать».
«Вот глаза бесстыжие, сами же с товарищем своим бутылку вон в той комнате выпили, да еще котлетой закусывали».
Публика значительно покрякивала, а господин с тремя звездочками имел явно сконфуженный вид. Всякому было видно, что действительно пили и закусывали.
«Пожалуйте для объяснения в ту комнату», — заявил чиновник.
Компания удалилась, разговор в другой комнате шел тихо и мирно, и все воротились вполне довольными. Публика улыбалась и перемигивалась.
«Дым отечества» — думал я, поднимаясь от Графской пристани на гору — с низов Крымской жизни к верхам правительственного аппарата.
Из некоторых реплик моих друзей и знакомых я уже в первые минуты по прибытии в Крым понял, что около моего вызова также имеются некоторые недоразумения. Я не знал и не мог понять, в чем дело, и друзья мои отмалчивались, говоря: вот пойдете сами и узнаете, мы что-то слышали, да толком не знаем.
Я был вызван военной властью и пошел в первую очередь к одному из ее представителей, генералу Н. Помню, в учреждении, куда я пришел, меня поразила внешняя выправка служащих, которой не очень было много в Екатеринодаре и в Ростове. Здесь все было более навытяжку, но в то же время чувствовалось нечто ненатуральное, выдуманное или вымученное. В приемной, где я ожидал и где ходили военные курьеры, мне пришла странная мысль: не на сцене ли я, не в театре ли, где изображают правительственное учреждение времен Императора Николая I?
Генерал Н. оказался милейшим и любезнейшим человеком, весьма тонко и не без иронии давшим мне общее освещение той ситуации, в которой находился вопрос о моем назначении. Оказывается, после того, как меня вызвали телеграммой, решено было дело информации сконцентрировать не при Штабе Армии, но при управлении внутренних дел. Должность, на которую я вызывался, в течение моего переезда была упразднена и взамен ее была образована новая должность заведующего Отделом Печати при названном управлении. Этот Отдел Печати имел уже и своего начальника, весьма недавно назначенного — некоего г. Н. Д. Выходило, что я вызван впустую.
«Но как же так, Ваше Превосходительство», — изумленно говорил я, — ведь я получил две телеграммы и ответил, что выезжаю. Почему же меня не предупредили?»
«Разумеется, вышла неловкость, но согласитесь, я здесь ни при чем. Вам придется переговорить с А. В. Кривошеиным. Что касается расходов по дороге, то мы Вам их, конечно, оплатим».
К А. В. Кривошеину я пошел весьма накаленным... В приемной в Севастопольском Большом Дворце пришлось порядочно подождать, пока он меня принял.
Как всегда, он сидел одновременно и обходительный, и важный, несомненно производящий впечатление на сталкивающихся с ним людей... Я заметил только, что здесь, в Крыму, всегдашнее нервное подергивание его щеки еще более усилилось. Он принял меня ласково, как старый царедворец, однако, выход, который он мне предложил, изумил меня до чрезвычайности.
«Очень приятно», — говорил он, «что приехали к нам работать. Здесь вышли некоторые изменения в первоначальных планах, но по существу это суть улучшения. Перед нами стоит задача организовать Отдел Печати, и очень рад иметь в Вашем лице сотрудника».
«Простите, Александр Васильевич, но у Вас ведь уже есть Начальник Отдела Печати».
«Ах, ничего, мы его уволим».
«Как же это так», — думал я, — «только что назначили и вдруг увольнять... Здесь что-то такое неладно»…
А дело обстояло вот как. У белого движения на Юге России были свои «вечные спутники». К числу их принадлежал Н. П. Измайлов, человек безусловно искренний, но, да простит меня он, с чрезвычайным политическим сумбуром в голове. Там, где он появлялся, неизменно выходила непериодическая газета, носившая имя «Царь Колокол» — «Голос русской мысли, русских слез и русского смеха». Одна часть ее наполнялась обыкновенно избранными изречениями из русских писателей, включая покойного Пуришкевича с его небезызвестными каламбурами. Другая часть составлялась самим Н. И. Измайловым, который выступал в том же самом номере и под своим именем, и под различными псевдонимами. Иногда печатались статьи и посторонних сотрудников, но довольно редко. Направление газеты определялась нормой: правее самого правого. Этот «Царь Колокол» стал выходить и в Севастополе в качестве единственного, пожалуй, резко оппозиционного по отношению к правительству органа. Оппозиция была по форме своей довольно несдержанной по отношению к некоторым членам правительства, например, к М. В. Бернацкому, прямо даже гнусной. Так вот первым посторонним фельетонистом этого листка и оказался новый начальник Крымского Отдела Печати. Можно сказать, случилась невероятная ерунда: вновь организованный орган правительственной печати оказался в лице своего начальника во главе оппозиции против правительства. Нужно было для этого преобразовывать Отдел Печати!
Все это я узнал конфиденциально, ибо начальник отдела печати скрывался под псевдонимом, однако, тайна его псевдонима была тайной полишинеля. И мне стало понятно, почему А. В. Кривошеин не очень стеснялся с его увольнением. Приходилось только удивляться, почему его сразу не уволили. Некоторые злые языки говорили: потому что он или правовед, или лицеист, или бывший паж и потому что он покровительствуем Начальником Управления Внутренних Дел, Г. Тверским...
Прошло с месяц. Новый Начальник Отдела Печати был уволен и я слышал, что кандидат на это место изыскивается вновь. Я менее всего претендовал в то время быть этим кандидатом. Вдруг однажды вечером с дежурным офицером получаю вызов Главнокомандующего. Я, конечно, пошел...
Он предложил мне назначение на должность Начальника Отдела Печати — предложение, которое меня чрезвычайно озадачило и смутило. В коротких чертах я рассказал Главнокомандующему историю моего прибытия в Крым. Он выразил полное изумление и сказал, что ничего об этом не знает. Я мягко коснулся разногласий с А. В. Кривошеиным и пытался в нескольких словах высказать мои взгляды на организацию Отдела Печати. Главнокомандующий быстро во всем со мной согласился…
«Пойдите к А. В.», — сказал Главнокомандующий, — «скажите, что все устроено. С ним, я уверен, Вы сговоритесь».
Я пошел из Малого Дворца в Большой Дворец к А. В. Кривошеину. Он, по-видимому, не был осведомлен о моем вызове Главнокомандующим, или сделал вид, что об этом не знал. Я сказал А. В., что пришел к нему от имени ген. Врангеля, которому дал согласие на принятие должности Начальника Отдела Печати. А. В. нисколько удивился и просил меня зайти через два дня для выяснения некоторых окончательных вопросов. Мы мило распрощались.
На следующий день я получил извещение, что меня вызывает к себе А. В. Кривошеин. Я пошел в уверенности, что дело идет о каких-нибудь технических вопросах в связи с моим назначением. Однако удивлению моему не было конца.
А. В. Кривошеин, когда я вошел к нему и сел, буквально сказал мне следующее:
«Николай Николаевич! Главнокомандующий передумал и изменил свое решение, о чем я обязан довести до Вашего сведения»...
В те дни мне постепенно стало ясно, что представляет из себя крымская эпопея. По существу дела, эта была последняя ставка белого движения, в которой редко выигрывают и почти всегда погибают. Существовала, по-видимому, только одна возможность выигрыша — это настоящая гениальность ответственного за всю ставку лица…
Очевидно было, что Крым не возглавлялся таким личным гением. Личное влияние Главнокомандующего не шло далее армии. В армии, пожалуй, он имел большую популярность, чем ген. Деникин, но сомнительно, чтобы популярность эта был похожа на славу Цезаря или Наполеона. Что же касается гражданского управления, то от него Главнокомандующий сознательно отошел, предоставив здесь власть своим ближайшим помощникам. Надо сказать, по справедливости, что управление Крымом не было уже таким сложным делом, — ведь это была одна из наших губерний, да еще не при всех уездах. Для такой губернии достаточно было одного способного полицмейстера и излишен был целый кабинет министров. Вот такой-то полицмейстер и отсутствовал, — и получалась картина, которая мне до сей поры рисуется следующим образом: наверху, на горе, во дворцах заседают Александр Васильевич, Петр Бернгардевич, Григорий Николаевич и т. д., совещаются, обмениваются умнейшими мыслями, а спуститься несколько шагов вниз, на пристань, на базар — здесь спекуляция, взяточничество, административная рутина, развал, настоящий русский хаос; Верх — сам по себе, и сам по себе низ. А когда приходят к Главнокомандующему и говорят: Ваше Превосходительство, внизу не все в порядке», он отвечает: «Некогда... Еду на фронт, все передал Александру Васильевичу...»
Бросалось в глаза, далее, некоторое решительное несоответствие между отчаянным военным замыслом Крыма и между глубоко мирным гражданским окружением, в котором Крым находился. Казалось бы, что такое рискованное предприятие, которое ген. Врангель начал в Крыму, должно было и требовать в качестве сотрудников людей отчаянных, смелых авантюристов — я применяю выражение это не в дурном смысле. Между тем Правительство Крыма возглавлялось людьми, глубоко мирного, чисто интеллигентского склада. По духу Крыму соответствовал ген. Слащев, а в действительности он возглавлялся А. В. Кривошеиным и П. Б. Струве. И потому крымская постройка была лишена единого и цельного стиля.
Осенью я решил ездить в Симферополь читать лекции в Университете. Поездом ехать было чрезвычайно затруднительно, т. к. было неизвестно, когда он отойдет от Севастополя и когда прибудет в Симферополь. Обычно приходилось прийти с вечера на вокзал и здесь ждать иногда целую ночь, а иногда и больше. Если поезд отходил, он благополучно доезжал только до туннеля под Севастополем, где неизменно останавливался на подъеме. Иногда паровоз брал подъем своими силами, иногда же присылали толкача из Севастополя, — и так проходило несколько часов. Кроме того поездом ехать было небезопасно в смысле тифа. Так погиб наш ректор Р. И. Гельвиг, поймав на себе после вагона несколько насекомых и с необыкновенной точностью заболев в инфекционный срок. Я решил ездить лошадьми…. Мне приходилось вставать в 5 часов утра, переправляться на другой берег залива, на северную сторону и здесь нанимать место в экипаже со случайными попутчиками, которые всегда утром находились у шинков и кофеен северной стороны. Поездка эта стоила довольно дорого, сначала несколько тысяч, а потом и свыше десятка тысяч крымских рублей. Сверх того по дороге часто грабили…
Зеленые эти тогда наполняли Крымские горы, живя по лесам и пещерам. Насчитывалось их несколько тысяч человек. Некоторые местности Крыма были вполне в их власти, и по ним почти невозможно было ездить. Так недоступны были, например, все лесистые перевалы через Яйлу. Против зеленых снаряжались целые экспедиции, но довольно безуспешно.
Я останавливался в Симферополе у знакомых профессоров, которые все за немногими исключениями терпели страшную нужду. Особенно больно было смотреть на многосемейных людей. У одного из них было трое детей - и вот с раннего утра, чуть солнце вставало, дети начинали просить хлеб. Хлеб выдавали по карточкам, и он приходил только часов в 9—10. Когда хлеб приносили, дети набрасывались на него, как голодные волчата. «Знаете, — сказала мне однажды мать, — «наш маленький съел последний раз яйцо три месяца тому назад». Этот маленький не имел никакого представления о том, что такое шоколад, и с большим недоверием отнесся к шоколадной плитке, привезенной мною из Севастополя.
Жизнь была тяжелая и мрачная. Впереди еще предстояла зима. Будущее было темно, и люди жили не верой в лучшее, а убеждением, что хуже быть не может.
У нас была надежда переправить вещи вниз к пристаням через посредство соседа-ямщика. Часов в пять утра жена пошла к нему, но получила резкий отказ.
«Лошадей?» — сказали ей. «От кого бежите? От своих, русских бежите. Не дадим вам лошадей»...
После долгих поисков поймали, наконец, какую-то проезжую подводу, хозяин которой уже возил кого-то вниз. Он долго упирался, но под конец согласился за порядочную сумму крымских денег.
С рассветом мы спустились на Екатерининскую улицу, представлявшую уже обычное для всех эвакуаций зрелище. Метались автомобили, и по тротуарам бежали смущенные люди. На мостовой лежала женщина в крови с разбитой головой, по-видимому, задавленная. Люди равнодушно проходили мимо, как будто ничего не случилось.
К вечеру, когда уже большая часть белой эскадры вышла из бухты, к нашему миноносцу подъехал ялик с тремя офицерами. По грязной одежде, по сумкам и винтовкам видно было, что все они с фронта.
«Возьмите нас», — кричали они, — «Отстали, никуда не берут»...
Послали к дежурному офицеру просить за них. Он отказал, говоря, что англичанам решительно запрещено подбирать отставших.
«Возьмите, ради Бога», — умоляли нас с ялика. — «Что же нам в море кидаться, все равно расстреляют».
Пошла депутация к капитану. Он вышел на палубу важный, вылощенный и выбритый. При виде его и этих грязных людей в ялике нельзя было не почувствовать всю степень нашего упадка и нашей нищеты.
«Возьмите их», — умоляли русские. «Возьмите их»...
Капитан сердито махнул рукой и сказал что-то офицеру. Дали команду, и матросы стали спускать подъемную лестницу.
Первый влез на лестницу старый полковник с седыми подусниками и с Георгием на шинели. Он снял с плеча винтовку, размахнулся ею и с силой бросил ее в море.
«Ну, довольно воевать!» — сказал он и взошел на палубу...
Вероятно, его невольный жесть хорошо выражал смысл всего, что тогда происходило. Помню, многие тогда заплакали.
В Каваке к нам причалил французский катер. Начались какие-то сердитые переговоры между англичанами и французами. Французы требовали отправить нас в общем порядке в концентрационный лагерь. Англичане хотели быть джентльменами до конца и выпустить нас на свободу. Нас ввели потом в Золотой Рог, и капитан ездил в город объясняться на наш счет. Наконец, судьба наша была решена. Нас пересадили на пустой турецкий шаркет, повезли обратно в Каваку, вымыли там и глубоким вечером подвезли к пристани Буюк-Дерэ. Здесь нам разрешили слезть на берег и идти на все четыре стороны.
Население маленького греческого и армянского местечка сперва смотрело на нас с ужасом. В отелях при виде нас запирали двери и гасили огни. Но вскоре как-то все уладилось и все получили ночлег.
Так началась наша эмигрантская жизнь.

Преддверие Мюнхена – немецко-польский альянс против СССР и ЧСР

Взято у arctus

Армия Германии не имела достаточного подготовленного запаса для военных действий – в 1937-1938 гг. её основная мощь – 32 пехотные, 4 моторизованные, 3 танковые дивизии могла быть максимум удвоена по численности и достичь только 1 млн. чел. Этого было совершенно недостаточно для войны в изоляции против коалиции, но Берлину такая опасность не угрожала.ернуть


20 сентября 1938 г. «Правда» заявила — подготовлен план расчленения Чехословакии. Получив предложения Англии и Франции президент Чехословакии Эдуард Бенеш, по его словам, был глубоко удивлен. Требования были неожиданны. Президент понял — союзная Франция, не смотря ни на какие договоры, не выполнит своих обязательств.
По городам Чехословакии прокатилась волна патриотических демонстраций.
20 сентября в 19.30 Прага дала ответ на ультиматум 19 сентября. Чехословацкое правительство благодарило за внимание к своим проблемам, но при этом отмечало, что предложения его союзников, принятые без «выяснения мнения представителей Чехословакии», направлены против нее. Будучи принятыми, они подорвут экономику, транспорт, страны, резко ухудшат её стратегическое положение и сделают подчинение её Германии вопросом времени.

[Читать далее]
Для таких прогнозов были все основания. Англо-французские предложения предполагали потерю почти всего бурого угля ЧСР (до 16 млн. тонн в 1936 году), который активно использовался на чехословацких железных дорогах, 5 из 6 железнодорожных линий, остававшихся у чехов, проходили бы через территории, которые планировалось передать Германии (и Польше).

Юзеф Бек мог быть спокоен. Международным интриганам не удалось поссорить Третий рейх и Польскую республику. 20 сентября рейхсканцлер принял польского посла после венгерского в Оберзальцберге. Он с удовлетворением выслушал новости из Варшавы, а также рассуждения Липского о том, что польско-венгерская граница после поглощения Венгрией Карпатской Руси создаст прочной барьер против коммунизма. Берлин мог не сомневаться в своих партнерах и продолжать действовать. Чемберлен тем временем вызвал Ренсимена для консультаций после своей встречи с Гитлером. Представитель Британии в Чехословакии по-прежнему считал необходимым передать Судетенланд Германии. О его позиции по судетскому вопросу можно судить по составленному им на имя премьер-министра 21 сентября меморандуму.

Для начала лорд Ренсимен считал необходимым «возможно скорее» вывести из немецких районов чешскую полицию.
«Далее, — продолжал он, — для меня стало очевидным, что эти пограничные между Чехословакией и Германией районы, где судетское население составляет значительное большинство, должны получить немедленно полное право самоопределения. Если неизбежна некоторая передача территорий, — как я это считаю, — желательно, чтобы она была сделана быстро и без промедлений. Существует реальная опасность, даже опасность гражданской войны в случае продолжения неопределенного положения. Вследствие этого имеются вполне реальные основания для политики немедленных и реальных действий

Программа, которая, по мнению Чемберлена и Ренсимена, должна была вывести из-под угрозы мир во имя интересов Чехословакии, состояла из 8 пунктов. Пункт 3 предполагал передачу Германии всех районов с немецким населением свыше 50%, пункт 6 — гарантии новых границ ЧСР. Пункт 8 превращал англо-французскую программу в жесткое требование: «Премьер-министр (Великобритании — А.О.) должен возобновить переговоры с г-ном Гитлером не позднее среды (т.е. 21 сентября — А.О.), а если представится возможным, даже раньше. Поэтому мы полагаем, что нам надлежит просить вас дать ответ как можно раньше

В Германии немедленно усилилась античешская пропаганда, у границ вновь стали концентрироваться войска. 19 сентября советский полпред в ЧСР С.С. Александровский передал в Москву информацию чехословацкого Генштаба. По их оценкам, у границ концентрировалось 17 первоочередных, 3 резервных и не менее 6 второразрядных немецких дивизий и не менее 20 эскадрилий. Возможной датой атаки считалось 23 сентября. 17 сентября Бенеш вызвал к себе лидера коммунистов Клемента Готвальда и заявил ему, что правительство в любом случае, даже без поддержки Англии и Франции, будет защищать страну. 19 сентября Варшава известила Париж и Лондон о претензиях на Тешинскую Силезию. В этот же день Бенеш вновь вызвал советского представителя и заявил ему, что получил от совместное англо-французское предложение относительно решения судетонемецкого вопроса на основе коммюнике этих правительств. Посланник продолжал: «Предложение сопровождалось подчеркиванием, что уже простая задержка чехословацкого правительства с ответом может привести к роковым последствиям. Бенеш отмечает, что при этом не было сказано прямо, что в случае отказа Чехословакии принять такое решение Франция и Англия отказались бы помогать Чехословакии, однако Бенеш допускает и такую возможность». В связи с этим президент обратился за помощью в Лигу Наций и обратился к Москве с вопросом, поможет ли она Праге, если Франция останется верной и тоже окажет помощь.

20 сентября чехословацкий посланник в Москве Зденек Фирлингер известил Прагу, что советское правительство дало ответ на возможность оказания помощи — она будет оказана и в случае выступления Франции и без него, в качестве члена Лиги Наций. Париж был поставлен в известие об этом решении советской стороной. Союзники с другой стороны также не теряли времени.20 сентября были проведены германо-венгерско-польские переговоры на высшем уровне (Польшу представлял посол в Германии Липский), в ходе которых стороны договорились координировать свои действия в Чехословакии. Польша и Венгрия приступили к сбору войск на своих чехословацких границах. 21 сентября 1938 года на Площади героев в Будапеште был собран огромный митинг — толпа требовала защиты венгров в Чехословакии. Одновременно митинги прошли по всей Венгрии.

21 сентября маршал Рыдз-Смиглы отдал приказ о формировании отдельной оперативной группы «Силезия». К 1 октября 1938 года она насчитывала 28 236 рядовых, 6208 младших командиров, 1522 офицера и имела в распоряжении 112 танков, 707 грузовых автомобилей, 8731 лошадь, 176 радиостанций, 459 мотоциклов. Польша не ограничилась имитацией угрозы. С сентября 1938 года костяк «Тешинского легиона» был подготовлен. Он составил около 120 чел., которые начали проникать на чехословацкую территорию и организовывать там склады с оружием и боеприпасами.

По планам Варшавы, все должно было начаться с организованных взрывов на железных дорогах, нападениях на административные здания и казармы, что вызвало бы репрессии и воления, вслед за чем в Тешинскую Силезию должны были бы вторгнуться с двух сторон две польские пехотные дивизии — 21-я и 29-я и 10-я кавалерийская бригада, поддержанные территориальными частями. В этот момент Югославия и Румыния снова заявили о том, что их союзные обязательства распространяются исключительно на изолированное выступление Венгрии. Уже 21 сентября польские претензии на Тешин были встречены в Бухаресте и Белграде с пониманием, граничившим с одобрением. Что касается Польши, что румынское правительство ясно дало знать, что союз с Варшавой для него более важен, чем обязательства по Малой Антанте по отношению к Чехословакии. 23 сентября румынский посланник в Риме А. Замфиреску донес это мнение до министра иностранных дел Италии.

Одновременный конфликт с Германией, Венгрией и Польшей Чехословацкая республика, территория которой была вытянута с запада на восток почти на 1,5 тыс. км., не могла бы выдержать.
Правительство республики подало в отставку, у здания проводившего заседания парламента собралась 10-тысячная демонстрация. Фракции социал-демократов, коммунистов и бенешевцев обратились к президенту с предложением созыва коалиционного правительства, в Прагу прибывали отряды горняков с требованием защиты неделимости страны. В тот же день, когда Будапешт и Варшава потребовали от Праги изменить границы, советский полпред во Франции Я.З. Суриц обратился к Бонне за разъяснениями относительно позиции Парижа, и получил исчерпывающий уклончивый ответ. Французский министр был уклончив, но ясно было одно — Франция не собирается предпринимать решительно ничего. Вывод советского дипломата вскоре подтвердился. 24 сентября второй отдел Генерального штаба Польши докладывал о том, что в Тешинской Силезии начались «повстанческие действия», в ответ чешские власти начали проводить обыски и аресты — как раз то, на что надеялись организаторы польской провокации. Количество добровольцев, вступивших в легион, достигло уже 1 тыс. чел., а плохо обученных новичков — около 1,5 тыс. чел.

Чехословакия просила пересмотреть решение Лондона и Парижа и передать спорный вопрос на арбитражное разбирательство. Нота правительства содержала ссылки на верность Праги взятым на себя обязательствам и заверениями в искренней любви и преданности: «
Отношения Чехословакии к Франции всегда покоились на уважении и преданнейшей дружбе и союзе, которые никогда ни одно чехословацкое правительство и ни один чехословак не нарушат. Она жила и живет верой в великий французский народ, правительство которого так часто давало ей заверения в прочности своей дружбы. С Великобританией её связывают чувства преданности, традиционной дружбы и уважения, из которых Чехословакия всегда будет исходить в своем сотрудничестве между обеими странами, а также в общих усилиях, направленных к сохранению мира, каким бы ни положение в Европе».
Нота завершалась патетичной, но верной оценкой ситуацией: «В этот решительный момент речь идет не только о судьбе Чехословакии, но также и о судьбе других стран и особенно Франции».

Трогательная любовь к союзникам не помогла. Английский и французский посланники были раздражены. Британец даже предупредил, что в случае отказа его правительство перестанет интересоваться судьбой Чехословакии. В том же духе был составлен последовавший уже 21 сентября ответ Лондона:


«По мнению правительства Его Величества, ответ чехословацкого правительства никак не соответствует тому критическому положению, которое стремились предотвратить англо-французские предложения. Если бы этот ответ был принят, то опубликование его привело бы, по мнению правительства Его Величества, к немедленному германскому вторжению. Поэтому правительство Его Величества предлагает чехословацкому правительству взять этот ответ обратно и безотлагательно найти иное решение, исходя из реальной обстановки».

Ночью 21 дипломаты снова прибыли на встречу с Бенешем. Их визит, по часто повторяющейся легенде, поднял его с кровати. На деле все обстояло не так театрально-трагично. 20 сентября Лондон и Париж окончательно сформировали не только содержание, но и форму требований к Праге. Вечером 20 сентября правительства известили об этом своих представителей в Чехословакии. В 23.00 Бенеш был извещен о визите посланников, которые и посетили его 03.45 21 сентября. Встреча продолжалась около двух часов в присутствии министра иностранных дел. Крофта и вел протокол беседы. К этому времени Прага уже имела точное изложение позиции не только Англии, но и Франции, представленное её посланником в этой стране. Было ясно и недвусмысленно сказано, что в войну Франция не вступит, а если Прага будет настаивать на своем, Чемберлен не поедет к Гитлеру на переговоры. В таком случае Англия и Франция снимают с себя ответственность за «все, что произойдет». Бенеш назвал предложения ультиматумом, на что последовал ответ: «Нет, это только советы».

При этом английский и французский дипломаты добавили, что если чехи объединятся с русскими, то «война может принять характер крестового похода против большевиков. Тогда правительствам Англии и Франции будет очень трудно остаться в стороне». Бенеш пытался заговорить о каких-либо гарантиях, в ответ он услышал, что посланникам нечего добавить сверх изложенных требований. Тогда президент (по чехословацкой версии протокола встречи) заявил:


«Я прошу заверить ваши правительства в том, что я всегда действовал с полным сознанием ответственности и никогда не допускал даже мысли о войне. Я никогда не собирался принуждать Англию и Францию вступить в войну и поэтому хочу объяснить свою позицию, так как подобные подозрения уже высказывались. Я никогда не придерживался доктринерских взглядов во время имевших место неприятных дискуссий и переговоров. Я не слушался Советского правительства, от которого умышленно держался в стороне, не опирался на его поддержку и не считался с его пожеланиями во время своих переговоров».

Очевидно, если Франция была никудышным союзником для Чехословакии, то сама Чехословакия была весьма ненадежным союзником для желавшего защитить ее СССР. Позже Бенеш оправдывал свое поведение следующим образом:

«Сверх того, я учитывал позицию Советской России. Я получил от нее категорические заверения в том, что она окажет поддержку и что она готова выполнить условия своего договора с нами. Но что тогда сделала бы Польша г-на Бека и Венгрия г-на Хорти? Обе эти страны, я знал, были молча или открыто в соглашении с Гитлером и были готовы предпринять враждебные акции против Чехословакии вместе с нацистской Германией».

Судьба первой ЧСР была решена и в первую очередь её создателями. Впрочем, и они просчитались.

21 сентября Черчилль передал свое заявление прессе:


«Расчленение Чехословакии под нажимом Англии и Франции равносильно полной капитуляции западных демократий перед нацистской угрозой применения силы. Такой крах не принесет мира или безопасности ни Англии, ни Франции. Наоборот, он поставил эти страны в положение, которое будет становиться все слабее и опаснее».

21−22 сентября по Чехословакии прокатилась волна патриотических демонстраций. В Праге они собрали около 250 тыс. чел. Премьер-министр Милан Годжа вынужден был подать в отставку. 22 сентября Сыровы был назначен главой правительства и военным министром. Генерал имел репутацию решительного человека, которую он заслужил во время интервенции против Советской России в 1918 году. Он подтвердил ее почти сразу же. На чрезвычайном заседании правительства было сказано, что СССР поможет только в зависимости от позиции Франции или признания Германии агрессором Лигой Наций. Для этого требовалось единогласие, но Москву устроило бы даже простое большинство голосов, превышающее половину. Этот вариант, по мнению Бенеша, был маловероятен. Надежд на помощь Малой Антанты не было, а военные считали, что самостоятельно ЧСР не выстоит. Отсюда следовал вывод — необходимость уступок.

21 сентября последовала нота правительства ЧСР правительствам Англии и Франции. Прага принимал их предложения, «подчеркивая при этом принцип гарантий, сформулированный в ноте, и, принимая их, считает, что оба правительства не допустят немецкого вторжения на чехословацкую территорию…». 21 сентября в 07.00 глава правительства обратился по радио к согражданам, заявив, что республика оказалась в изоляции.


«Поэтому наши друзья посоветовали нам купить свободу и мир путем жертв, поскольку они сами не могли нам помочь».

Что касается Советского Союза, то попытка возложить на него ответственность за капитуляцию была основана на искажении позиции Москвы. Этот тезис сразу же продублировал министр пропаганды Гуго Вавречка.

Против него энергично протестовали коммунисты Чехословакии, которые призывали сограждан к сопротивлению и сообщали им об истинной позиции Советского Союза. Выступления членов правительства были прокомментированы следующим образом:


«Это сама подлейшая ложь, которая была выдумана в эти решающие минуты для того, чтобы вас ослабить и разложить».

21 сентября на встрече с представителями печати Крофта, комментируя заявления некоторых чешских газет о позиции СССР, заявил:

«Это совершеннейшая неправда. Россия нас не покинула. Я не могу также утверждать, что Россия, возможно, выступила бы и без Лиги наций, но этого в данных обстоятельствах никто не может требовать, так это означало бы, что на нас немедленно напала бы Польша, Румыния не вмешалась бы, и Венгрия… Это было бы безумием, если бы мы это сделали, и поэтому нет никакого смысла спорить о том, выступили бы Советы или нет. Но обвинять Советы в том, что они предали нас, мы не можем».

В тот же день, 21 сентября, на заседании пленума Лиги Наций Литвинов вновь заговорил о происходившем в мире, о том, что уничтожено уже два государства (Абиссиния и Австрия), что два других (Испания и Китай) уничтожаются войнами, и что настала очередь пятого (Чехословакии).

«Один из старейших, культурнейших, трудолюбивейших европейских народов, — говорил наркоминдел, — обретший после многовекового угнетения свою государственную самостоятельность, не сегодня, завтра может оказаться вынужденным с оружием в руках отстаивать эту самостоятельность…»

Литвинов заявил, что безнаказанность фашистских агрессоров вынуждает малые государства все более ориентироваться на агрессоров и подчеркнул, что СССР готов оказать помощь Чехословакии. Советский Союз вновь выступил с инициативой созыва международной конференции с целью выработки мер против агрессии. Но это уже не имело значения. Решение о капитуляции было принято и оглашено Прагой. На Париж и Лондон позиция СССР никоим образом не повлияла. Между тем, противостояние, в случае, если бы намерения Франции и Англии были бы серьезными, вовсе не давало решающего превосходства.

22 сентября Чемберлен вновь отправился на встречу с Гитлером в Годесберге. На этот раз она состоялась в отеле «Дреезен» в Годесберге с замечательным видом на долину Рейна. Премьер-министр рассказал о том, что было сделано за время, прошедшее после предыдущей встречи. Признание права Судетской области на самоопределение, плебисцит, согласие Лондона, Парижа и даже Праги и т.п.


«После этого разъяснения, — вспоминал Шмидт, — Чемберлен откинулся на спинку стула с выражением удовлетворения на лице, как бы говоря: «Разве не великолепно я потрудился за эти пять дней?»

Его ждало разочарование. Гитлер ответил, что Германию больше не устраивают такие уступки, так как необходимо также учесть претензии Польши и Венгрии. Чемберлен был в шоке. Программа Берлина резко ужесточилась и в отношении судетского вопроса — теперь требовалось быстрое и более радикальное его решение. Фактически Гитлер настаивал на безоговорочной капитуляции Чехословакии. Поначалу Чемберлен отказался принять эту программу. Казалось, что переговоры находятся на грани срыва.

А Литвинов еще надеялся на возможность срыва германских планов. На переговорах в Женеве он вновь подтвердил готовность СССР выполнить свои союзные обязательства. Правда, выступления чехословацких политиков и действия их союзников явно не могли настроить на позитив. Поэтому, 23 сентября 1938 года, вновь выступая в Лиге Наций, Литвинов отметил, что принятие Прагой англо-французского ультиматума означает отказ от советского-чехословацкого союзного договора, но тем не менее, Москва готова выступить при условии, что это сделает, как раньше и настаивали сами чехи, Франция. Более того, он громогласно заявил об этом в штаб-квартире Лиги Наций. В личных беседах наркоминдел говорил проще — в случае с Чехословакией позиция Франции для Москвы не является определяющей, Польша советские войска не пропустит, но

«у нас есть сведения, что Румыния пропустит, особенно, если Лига наций даже не единогласно, как требуется по уставу, а крупным большинством признает Чехословакию жертвой агрессии… Самое важное, как поведут себя чехи… Если они будут драться, мы поможем вооруженной рукой».

В случае с Польшей было все ясно.

Что касается Румынии, то ее позиция не имела такого значения, как позиция Польши. Большинство румынских железных дорог были одноколейными и ни одна из них не связывала напрямую советскую железнодорожную сеть с чехословацкой. По подсчетам французской разведки (а ситуацию в Румынии она знала хорошо), для прохождения массы войск маршрутам через это государство привело бы к тому, что первая пехотная дивизия прибыла бы в Чехословакию через через 6 дней после переправы через Днестр (далее по 1 дивизии каждые 7 дней), механизированная бригада — через 18 дней после переправы через Днестр (далее по 3 бригады в день), и кавалерийская дивизия — через 56 дней после переправы через Днестр (далее по 2 дивизии в день). При том, что более 80% всех перевозок в СССР приходилось на железные дороги, становилось ясно, что проход значительной группы войск в Чехословакию при таком ненадежном тыле и скверных коммуникационных линиях не может обеспечить правильного их снабжения в случае военных действий. Все могла поправить Польша, имевшая три линии двухколейных железных дорог от советской до чехословацкой границы (через Вильно, Брест и Белосток), но на них нельзя было рассчитывать.

22 сентября министр иностранных дел ЧСР передал в Москву просьбу. В связи с тем, что Польша сосредотачивала войска на всем протяжении границы с Чехословакией, Крофта просил обратить «
внимание Варшавы на то, что советско-польский пакт о ненападении перестанет действовать в тот момент, когда Польша нападет на Чехословакию». В тот же день Будапешт потребовал от Праги дать венграм, словакам и русинам те же права самоопределения, которые получили судетские немцы. В Венгрии началась частичная мобилизация армии. Одновременно и Варшава потребовала уступить спорные с польской точки зрения территории.
21 сентября Генеральный штаб польской армии распорядился начать подрывную деятельность в Тешинской области. Первые действия легиона «Заользье» были малоуспешными — чехословацкие войска своевременно заняли границу. Легионеры сумели развязать теракты только 23 сентября. 22 сентября в столице Польши начались националистические демонстрации под античешскими и антисемитскими лозунгами, чехословацкое посольство начало уничтожать документы и готовить эвакуацию.

В 04.00 23 сентября Советское правительство сделало предупреждение Варшавев случае польской агрессии против Чехословакии советское правительство без предупреждения денонсировало бы советско-польский договор о ненападении от 25 июля 1932 г. Приглашенный для ознакомления с этим документом поверенный в делах Польши был явно взволнован и убеждал, что никакие войска на границе с ЧСР не концентрируются и что всего лишь усилен пограничный контроль в связи с наплывом беженцев. Польский ответ пришел в тот же день — Варшава была удивлена тоном предупреждения, так как на советско-польской границе она не концентрировала войска. Впрочем, польское правительство заявило, что никому не собирается давать объяснения по вопросам о мерах, предпринимаемых для обороны Польши.

К 28 сентября в высокой степени готовности для отправки в Чехословакию на аэродромах Белорусского и Киевского Военных округов имелось 246 СБ-2 и 302 И-16. Разумеется, одними самолетами вопрос о поддержке ЧСР вопрос не мог быть решен. Чехословаки имели в 1938 году 12 военных аэродромов. Разместить советскую авиацию они могли, но обслуживать — вряд ли. На вооружении армии ЧСР использовался патрон 7,92 мм., в РККА — 7,62 мм., советские самолеты использовали высокооктановый бензин, чешские — менее качественное топливо. Бомбы чешского производства также не годились для советских самолетов.

Тем не менее поддержка со стороны РККА была бы весьма существенна для армии ЧСР. На 1 апреля 1938 года в сухопутных войсках Германии насчитывалось 15 213 орудий и минометов. В танковых войсках к 1 октября было 2608 боевых машин (из них 1468 Т-I, 823 Т-II, 59 Т-III, 76 Т-IV и 182 командирских танка). Люфтваффе к 26 сентября располагало 3307 самолетами, а также 2444 полностью и 1064 частично готовыми к бою экипажами. Тем не менее армия Германии не имела достаточного подготовленного запаса для военных действий — в 1937—1938 гг. её основная мощь — 32 пехотные, 4 моторизованные, 3 танковые дивизии могла быть максимум удвоена по численности и достичь только 1 млн. чел. Этого было совершенно недостаточно для войны в изоляции против коалиции, но Берлину такая опасность не угрожала.

23 сентября Прага начала мобилизацию. Она проходила в образцовом порядке, при полной поддержке населения.


«Мобилизация протекала исключительно организованно и четко. — докладывал в Москву советский военный атташе в Чехословакии полк. В.Н. Кашуба. — После объявления мобилизации по радио, граждане, подлежащие явиться на свои призывные пункты, сразу потянулись с чемоданчиками в руках. На призывных пунктах, которыми являлись казармы частей пражского гарнизона, через 30−40 минут уже выходили первые партии пришедших уже обмундированных и вооруженных — готовых [к] отправке. Нужно отметить четкость работы аппарата, ибо первые обмундированные и вооруженные части уже через 45 мин. Грузились на автобусы, грузовики и отправлялись к границе».

К вечеру 23 сентября армия имела 37 пехотных и 4 моторизованных дивизии. 24 сентября их ряды пополнили 1,5 млн. резервистов. «После проведения мобилизации, — известил 24 сентября посланников в Англии, Франции и СССР Крофта, — мы выдержим любое нападение, и очень долго.»

23 сентября находившийся в Женеве Литвинов встретился с представителями британской делегации в Лиге Наций, поставившей его в известность о том, что в ближайшее время в результате переговоров с Гитлером Англия и Франция будут вынуждены «принять солидные меры». Дальнейший разговор сводился к интересу британцев — что предпримет Москва и какие формы примет возможная ее помощь Праге. Литвинов сделал из беседы абсолютно верный вывод: Лондон и Париж готовятся к капитуляции по чехословацкому вопросу и хотят возложить ответственность за свои действия на СССР. Уже 23 сентября Лондон и Париж известили правительство ЧСР, что они не могут нести ответственность за развитие ситуации на чехословацко-немецкой границе. Британский посланник от себя добавил, что в связи с готовящейся встречей Гитлера и Чемберлена «не исключает всех возможностей к соглашению в Годесберге, однако, считает ситуацию крайне серьезной».



Князь Трубецкой о прозаседавшихся белых

Из книги князя Евгения Николаевича Трубецкого «Из путевых заметок беженца».
 
Когда я приехал на Украину - немецкая ориентация доживала свои последние дни. Сторонники единой России от нее отшатнулись ввиду обнаруженного немцами бессилия и их предательской политики в Москве. П. Н. Милюков, коего я застал в Киеве, в то время от нее решительно отказывался…
Тогда все надежды устремились в сторону союзников. А. В. Кривошеин, высказывавшийся раньше за допустимость при наличии известных условий "немецкой ориентации", отправился вместе с П. Н. Милюковым для переговоров с союзниками в Яссы…
Как бесконечно далеки мы были в то время от мысли, что победа союзников не ускорит, а наоборот задержит освобождение России от большевиков. Союзники в то время казались каким-то всемогущим земным божеством, которое может карать и миловать и непременно будет спасать…
И политическая мысль продолжала работать в расчете на иноземную помощь.
[Читать далее]Сколько было потрачено времени на бесплодные заседания из-за этого ошибочного расчета. Помнится, вся зима 1917-1918 года в Москве ушла на бесплодные, бесконечные споры об ориентациях. Споры эти иногда переходили в ссоры, инакомыслящие заподазривались в отсутствии патриотизма. В Москве две близкие по духу организации "национальный центр" и "правый центр" раскололись совершенно понапрасну, из-за того только, что последний признавал допустимыми и желательными не какие-либо соглашения с немцами, а хотя бы переговоры с ними с целью уяснить их планы относительно России, тогда как национальный центр считал всякие выяснения безусловно непозволительными…
Потом на Украине, когда все колебавшиеся и все разочаровавшиеся перешли на сторону "союзнической ориентации", последняя послужила темой для новых столь же многочисленных и бесплодных заседаний. Бесплодность их происходила от того, что они покоились на двух ошибочных предположениях: 1) что Россия не может возродиться и освободиться от большевиков собственными силами и 2) что поэтому единственная надежда на спасение России военная ей помощь, деятельное вмешательство держав согласия в русские дела.
Из этих предположений исходили все те общественные группы, которые мне приходилось наблюдать в Киеве. Также и впоследствии в Одессе все строилось на предположении, что союзники окажут деятельную помощь. Все было направлено к тому, чтобы во что бы то ни стало получить эту драгоценную помощь, уладить отношения между союзниками и добровольческой армией, все время очень шероховатые. Так как в конце концов французы внезапно бросили Одессу и Крым на произвол судьбы, у меня осталось впечатление огромного усилия, потраченного совершенно даром.
А между тем, сколько времени, сколько сил было израсходовано. За эти две зимы в Москве и на юге России меня поражала болезненная страсть русских общественных деятелей к заседаниям. Бывали дни и недели, когда приходилось заседать по два, по три раза в день и на это уходило все время, так что не было возможности заняться чем-либо другим. Всегда уходя из заседания испытываешь гнетущее впечатление, что мы ни на шаг не подвинулись вперед. Получая новую повестку, бывало думаешь: "не пропустить ли, ведь не непременно именно на этом заседании спасут". И в конце концов идешь из опасения, как бы какое-нибудь случайно составившееся большинство не постановило чего-либо несуразного. Поразительная черта этих заседаний в том, что большая часть времени в них уходила на взаимную "информацию". Засим в виду безысходности положения после томительной болтовни организация или вовсе не приходила к определенному решению или принимала такое решение, которое только обнаруживало ее бессилие: составить меморандум для отсылки в Париж, послать депутацию к французам или в Екатеринодар. Меморандум посылался, но исчезал бесследно. Оставалось неизвестным, прочтен он или не прочтен, кем следует, и даже получен ли он по назначению. Отправлялась депутация, но она или не оказывала никакого действия на ход событий или оказывала слабое действие, которое затем легко уничтожалось противоположными влияниями.
Хроническая неудача общественной деятельности вызывала нервное настроение. Люди горячились, ссорились, обижались, обвиняли друг друга в неумении, в бездействии, в политической бездарности, но на другой же день снова собирались и снова без конца рассуждали. По-видимому, эта черта свойственна безысходным положениям…
Потребность заседать является в таких случаях у людей, которые не хотят или не могут отдать себе отчета в неизбежности надвигающейся катастрофы или в безысходности положения. Они стараются обмануть себя надеждой, что общими усилиями какой-то выход будет найден. Типическим примером такой психологии является для меня М. В. Родзянко, зимою 1918-1919 года неуклонно повторявший всякому встречному и поперечному, что для спасения России требуется немедленный созыв государственного совещания из бывших членов государственных дум. Несчастный, ему еще не осточертели совещания и он продолжал в них верить в то время, когда было столько доказательств их бесплодности…
Помнится, в Киеве мы ежедневно несколько раз заседали почти в одном и том же составе, но под разными наименованиями. То мы назывались "совещанием членов законодательных учреждений", то "совещанием городских гласных". Конечно, были варианты; на каждом новом совещании не было одних деятелей, но зато являлись другие, раньше не встречавшиеся. В общем же лица до такой степени повторялись, что я иногда забывал, кто мы сегодня, горожане, земцы, члены законодательных учреждений или еще кто-нибудь. В этих случаях бывало толкнешь соседа и спрашиваешь: "как мы сегодня называемся". Собирались кроме перечисленных организаций еще промышленники, члены союза земельных собственников, члены церковного собора, сенаторы, банкиры, профессора. Всех организаций я даже не берусь вспомнить. Наконец, общественные деятели напали на счастливую, казалось, мысль, объединить все эти организации русской буржуазии в одно целое, составить из них нечто вроде союза союзов.
Так и было поступлено. Все названные и неназванные буржуазные организации составили вместе единый "Совет Государственного Объединения", куда были выбраны представители каждой из групп. Совет в свою очередь выбрал Бюро с председателем бароном В. В. Меллером-Закомельским во главе. В совет вошли видные государственные и общественные деятели: А. В. Кривошеин, В. И. Гурко, С. Н. Маслов, П. Н. Милюков, Ф. И. Родичев, П. И. Новгородцев, графы А. А. и В. А. Бобринские, С. Е. Крыжановский и многие другие. Казалось, все обещало блестящую будущность этому представительному учреждению, объединявшему все собранные в Киеве, а затем и в Одессе вершины русской буржуазии. При этом совет работал чрезвычайно много; не проходило дня без заседаний его бюро, которое по мере надобности созывало общее собрание. И, однако, как член совета и бюро, я должен по совести сказать, что результаты деятельности совета за зиму 1918-1919 года равны нулю.

В конце концов почти все буржуазные общественные элементы, действовавшие раньше в Киеве, после вторжения в Киев Петлюры перекочевали в Одессу. Перекочевали и люди, и организации. Они возобновили свои бесконечные и бесплодные заседания. Перенеслась вместе с ними к сожалению и царившая в Киеве атмосфера буржуазной деморализации. Была, впрочем, существенная разница между этими людьми и левыми. Левые просто не любили или не умели любить Россию. В "буржуях" большею частью чувствовались люди, которые изверились или отчаялись в России, измалодушествовались и потому мечтали о пришествии варягов в каком бы то ни было виде; все равно в какой военной форме, лишь бы варяги навели порядок. "Ах, кабы хоть англичане пришли и нас поработили", говорили одни, "ведь лучше иноземное владычество, чем свой собственный большевизм", "нам одно спасение - здоровый иностранный кулак", говорили другие. И замечательно, что самыми пламенными сторонниками англо-французского кулака были вчерашние поклонники немецкой ориентации, те самые, которые годом раньше мечтали: ах, кабы Вильгельм пришел! Это было неожиданное превращение гетмановщины. Характерно, что наиболее рьяными сторонниками французской ориентации в Одессе явились "хлеборобы", т. е. та самая организация, которая, как известно, посадила в Киев гетмана. Особенно часто слышались малодушные разговоры среди бывших людей из крупных помещиков и больших сановников империи. История повторяется. В дни "смутного времени" также находились бояре, которые полагали, что лучше Владиславу присягать, "чем от своих холопов поругану и биту быти". Интернационализм справа был и в те дни тот же, что теперь, но только тогда он находил себе убежище не в немецкой или французской, а в польской ориентации.

Неудивительно, что малодушное настроение сказывалось особенно часто среди беженцев, людей особенно настрадавшихся и приученных к мысли о ненадежности каждого местопребывания. С каждой переменой места количество их увеличивалось. В Киеве я застал часть "всего Петербурга" и часть "всей Москвы". В Одессу прибыли почти все те же лица плюс часть "всего Киева". По мере передвижения на юг увеличивалась теснота. Если в Киеве было трудно найти комнату, то в Одессе это было еще много труднее, и платили за комнату до трехсот и четырехсот рублей без отопления. Я почти все время моего пребывания в Одессе жил в одном небольшом номере Лондонской гостиницы с А. С. Хрипуновым и нам многие завидовали. Дороговизна была такая, что за один ночлег и еду приходилось тратить до 60 рублей в сутки, обедая в столовых третьего разряда и заменяя ужин колбасой да хлебом. Те же, кто, как я, жил в Лондонской гостинице, тратили на одну еду да кофе сто или более рублей. А при этом большинство беженцев было без денег.
Имея достаточный литературный заработок, я не терпел нужды, но имел денег, что называется, в обрез. Поэтому я с немалым удивлением спрашивал себя, откуда же добывают средства все остальные, то огромное большинство, которое не зарабатывает. А ведь живут люди при этом не хуже, а лучше меня. Есть и такие, что ни в чем себе не отказывают, платят за завтрак тридцать, за обед сорок рублей, да еще требуют вина и даже шампанского. Огромный ресторан Лондонской гостиницы, где я не позволял себе обедать, был всегда переполнен этими людьми, бывшими землевладельцами и богачами. Они просто не были в состоянии сократить свои привычки и жили мечтой о "здоровенном кулаке", который вернет им их имения, жили изо дня в день, стараясь не приподымать завесу будущего.
Мне становилось жутко на них глядя. Ведь в лучшем случае они запутываются в долги за ростовщические проценты. Доходили темные слухи о сомнительных спекуляциях, к которым, бывало, стараешься не прислушиваться, боясь поверить клевете. Рассказывали про человека с именем, зарабатывавшего большие деньги в качестве маркера в какой то биллиардной. В Киеве множество бывших офицеров служили в ресторане и подавали блюда немцам. Были случаи, когда офицеры добровольцы попадались среди "налетчиков". Все это вместе взятое производило кошмарное впечатление. Проходя через ресторан Лондонской гостиницы, куда я порой заходил, разыскивая знакомых, бывало, рисуешь себе этих обедающих в вид толпы нищих в будущем и невольно думаешь о том, сколько из них окончат самоубийством. А потом идешь на "заседание", где развертываются все новые и новые стадии "французской ориентации".