October 12th, 2019

Деникин о взаимоотношениях с интервентами

Из книги Антона Ивановича Деникина «Очерки русской смуты».
 
…с приходом в Севастополь союзники подняли на наших судах свои флаги и заняли их своими командами…
Началась длительная, нелепая и глубоко обидная борьба с союзным морским командованием за право существования русского флота…
Между тем штаты морских учреждений росли непомерно, собравшееся в большом числе в Севастополе морское офицерство томилось бездельем, а боевая готовность даже ничтожного числа судов, которое было предоставлено нам, подвигалось плохо. В марте приехал Саблин и сменил Канина. Саблину пришлось уже попасть в волну первой эвакуации Крыма и быть свидетелем тяжелой картины, как союзники, при общем паническом настроении, топили лучшие наши подводные лодки, взрывали цилиндры машин на оставляемых в Севастополе судах, топили и увозили запасы.




Крупская о Ленине и других. Часть I

Из книги Надежды Константиновны Крупской «Воспоминания о Ленине».

Мне запомнился один момент. Речь шла о путях, какими надо идти. Общего языка как-то не находилось. Кто-то сказал… что очень важна вот работа в комитете грамотности. Владимир Ильич засмеялся, и как-то зло и сухо звучал его смех — я потом никогда не слыхала у него такого смеха:
«Ну, что ж, кто хочет спасать отечество в комитете грамотности, что ж, мы не мешаем».
Надо сказать, что наше поколение подростками еще было свидетелями схватки народовольцев с царизмом, свидетелями того, как либеральное «общество» сначала всячески «сочувствовало», а после разгрома партии Народной Воли трусливо поджало хвост, боялось всякого шороха, начало проповедь «малых дел».
Злое замечание Владимира Ильича было понятно. Он пришел сговариваться о том, как идти вместе на борьбу, а в ответ услышал призыв распространять брошюры комитета грамотности.
Потом, когда мы близко познакомились, Владимир Ильич рассказал мне однажды, как отнеслось «общество» к аресту его старшего брата. Все знакомые отшатнулись от семьи Ульяновых, перестал бывать даже старичок-учитель, приходивший раньше постоянно играть по вечерам в шахматы. Тогда еще не было железной дороги из Симбирска, матери Владимира Ильича надо было ехать на лошадях до Сызрани, чтобы добраться до Питера, где сидел сын. Владимира Ильича послали искать попутчика — никто не захотел ехать с матерью арестованного.
Эта всеобщая трусость произвела, по словам Владимира Ильича, на него тогда очень сильное впечатление.
Это юношеское переживание, несомненно, наложило печать на отношение Владимира Ильича к «обществу», к либералам. Он рано узнал цену всякой либеральной болтовни.
[Читать далее]
Зимою 1894-1895 гг. я… учительствовала в Смоленской вечерне-воскресной школе…
Говорить в школе можно было, в сущности, обо всем, несмотря на то, что в редком классе не было шпика; надо было только не употреблять страшных слов «царь», «стачка» и т. п., тогда можно было касаться самых основных вопросов. А официально было запрещено говорить о чем бы то ни было: однажды закрыли так называемую повторительную группу за то, что там, как установил нагрянувший инспектор, преподавали десятичные дроби, разрешалось же по программе учить только четырем правилам арифметики.

Кто-то в воспоминаниях своих писал, что Владимир Ильич любил Фета. Это неверно. Фет - махровый крепостник, у которого не за что зацепиться даже…

Владимир Ильич изучал сибирскую деревню. Он мне рассказывал как-то об одном своем разговоре с зажиточным мужиком, у которого он жил. У того батрак украл кожу. Мужик накрыл его у ручья и прикончил. Говорил Ильич по этому поводу о беспощадной жестокости мелкого собственника, о беспощадной эксплуатации им батраков. И правда, как каторжные, работали сибирские батраки, отсыпаясь только по праздникам.
И еще был у Ильича способ изучать деревню. По воскресеньям он завел у себя юридическую консультацию. Он пользовался большой популярностью, как юрист, так как помог одному рабочему, выгнанному с приисков, выиграть дело против золотопромышленника. Весть об этом выигранном деле быстро разнеслась среди крестьян. Приходили мужики и бабы и излагали свои беды. Владимир Ильич внимательно слушал и вникал во все, потом советовал. Раз пришел крестьянин за двадцать верст посоветоваться, как бы ему засудить зятя за то, что тот не позвал его на свадьбу, где здорово гуляли. «А теперь зять поднесет, если приедете к нему?» — «Теперь-то поднесет». И Владимир Ильич чуть не час убил, пока уговорил мужика с зятем помириться. Иногда совершенно нельзя было разобраться по рассказам, в чем дело, и потому Владимир Ильич всегда просил приносить ему копию с дела. Раз бык какого-то богатея забодал корову маломощной бабы. Волостной суд приговорил владельца быка заплатить бабе десять рублей. Баба опротестовала решение и потребовала «копию» с дела. «Что тебе, копию с белой коровы, что ли?» — посмеялся над ней заседатель. Разгневанная баба прибежала жаловаться Владимиру Ильичу. Часто достаточно было угрозы обижаемого, что он пожалуется Ульянову, чтобы обидчик уступил.
Сибирскую деревню хорошо изучил Владимир Ильич, — он знал раньше деревню приволжскую. Рассказывал Ильич раз: «Мать хотела, чтобы я хозяйством в деревне занимался. Я начал, было, да вижу — нельзя, отношения к мужикам ненормальные становятся».
Собственно говоря, заниматься юридическими делами Владимир Ильич но имел права, как ссыльный, но тогда времена в Минусинском округе были либеральные. Никакого надзора фактически не было.
«Заседатель» — местный зажиточный крестьянин — больше заботился о том, чтобы сбыть нам телятину, чем о том, чтобы «его» ссыльные не сбежали. Дешевизна в этом Шушенском была поразительная. Например, Владимир Ильич за свое «жалованье» — восьмирублевое пособие — имел чистую комнату, кормежку, стирку и чинку белья — и то считалось,      что дорого платит. Правда, обед и ужин был простоват — одну неделю для Владимира Ильича убивали барана, которым кормили его изо дня в день, пока всего не съест; как съест — покупали на неделю мяса, работница во дворе в корыте, где корм скоту заготовляли, рубила купленное мясо на котлеты для Владимира Ильича, тоже на целую неделю. Но молока и шанег было вдоволь и для Владимира Ильича и для его собаки, прекрасного гордона — Женьки, которую он выучил и поноску носить и стойку делать и всякой другой собачьей пауке. …мы перебрались вскоре на другую квартиру — полдома с огородом наняли за четыре рубля. Зажили семейно. Летом никого нельзя было найти в помощь по хозяйству. И мы с мамой вдвоем воевали с русской печкой. Вначале случалось, что я опрокидывала ухватом суп с клецками, которые рассыпались по исподу. Потом привыкла. В огороде выросла у нас всякая всячина — огурцы, морковь, свекла, тыква; очень я гордилась своим огородом. Устроили из двора сад — съездили мы с Ильичом в лес, хмелю привезли, сад соорудили. В октябре появилась помощница, тринадцатилетняя Паша, худущая, с острыми локтями, живо прибравшая к рукам все хозяйство. Я выучила ее грамоте, и она украшала стены мамиными директивами — «никовды, никовды чай не выливай», вела дневник, где отмечала: «были Оскар Александрович и Проминский. Пели «пень», я тоже пела».

Во дворе жил поселенец — латыш-катанщик. Было у него 14 детей, но выжил один, Минька... Было Миньке шесть лет, было у него прозрачное бледное личико…

Наше хозяйственное обрастание все увеличивалось — завели котенка.
С утра мы брались с Владимиром Ильичом за перевод Вебба, который достал мне Струве. После обеда часа два переписывали в две руки «Развитие капитализма». Потом другая всякая работешка была... Поработав, закатывались на прогулки. Владимир Ильич был страстным охотником, завел себе штаны из чертовой кожи и в какие только болота не залезал… Владимир Ильич был страстным охотником, только горячился очень. Осенью идем по далеким просекам. Владимир Ильич говорит: «Знаешь, если заяц встретится, не буду стрелять, ремня не взял, неудобно будет нести». Выбегает заяц, Владимир Ильич палит…
Живучи в Москве, Владимир Ильич тоже охотился иногда последние годы, но охотничий жар у него уж значительно поубыл. Устроили раз охоту на лис, с флажками. Все предприятие очень заинтересовало Владимира Ильича. «Хитро придумано», — говорил он. Устроили охотники так, что лиса выбежала прямо на Владимира Ильича, а он схватился за ружье, когда лиса, постояв с минуту и поглядев на него, быстро повернула в лес. — «Что же ты не стрелял?» — «Знаешь, уж очень красива она была».
Поздней осенью, пока не выпал еще снег, но уже замерзли реки, далеко ходили по протоке — каждый камешек, каждая рыбешка видны подо льдом, точно волшебное царство какое-то. А зимой, когда замерзает ртуть в градусниках и реки промерзают до дна, вода идет сверх льда и быстро покрывается ледком, можно было катить на коньках версты по две по гнущейся под ногами наледи. Все это страшно любил Владимир Ильич.
По вечерам Владимир Ильич обычно читал книжки по философии — Гегеля, Канта, французских материалистов, а когда очень устанет — Пушкина, Лермонтова, Некрасова.
Когда Владимир Ильич впервые появился в Питере и я его знала только по рассказам, слышала я от Степана Ивановича Радченко: Владимир Ильич только серьезные книжки читает, в жизнь не прочел ни одного романа. Я подивилась; потом, когда мы познакомились ближе с Владимиром Ильичом, как-то ни разу об этом не заходил у нас разговор, и только в Сибири я узнала, что все это чистая легенда. Владимир Ильич не только читал, но много раз перечитывал Тургенева, Л. Толстого, «Что делать» Чернышевского, вообще прекрасно знал и любил классиков. Потом, когда большевики стали у власти, он поставил Госиздату задачу — переиздание в дешевых выпусках классиков. В альбоме Владимира Ильича, кроме карточек родных и старых каторжан, были карточки Золя, Герцена и несколько карточек Чернышевского.

Два раза в неделю приходила почта…
Переписывались обо всем — о русских вестях, о планах на будущее, о книжках, о новых течениях, о философии. Переписывались и по шахматным делам, особенно с Лепешинским. Играли по переписке. Расставит шахматы Владимир Ильич и соображает. Одно время так увлекался, что вскрикивал даже во сне: «Если он конем сюда, то я турой туда».
И Владимир Ильич и Александр Ильич с детства играли с большим азартом в шахматы. Играл и отец Владимира Ильича. «Сначала отец нас обыгрывал, — рассказывал Владимир Ильич, — потом мы с братом достали руководство к шахматной игре и стали отца обыгрывать. Раз — мы наверху жили —  встретил отца, идет из нашей комнаты со свечой в руке и несет руководство по шахматной игре. Затем за него засел».
По возвращении в Россию Владимир Ильич бросил игру в шахматы. «Шахматы чересчур захватывают, это мешает работе». А так как Владимир Ильич ничего не умел делать наполовину, не отдаваясь делу со всей страстью, то и на отдыхе и в эмиграции неохотно уже садился играть в шахматы.
Владимир Ильич с ранней молодости умел отбрасывать то, что мешало. «Когда был гимназистом — стал увлекаться коньками, но уставал, после коньков спать очень хотелось, мешало заниматься, бросил».
«Одно время, — рассказывал другой раз Владимир Ильич, — я очень увлекался латынью». «Латынью?» — удивилась я. — «Да, только мешать стало другим занятиям, бросил». Недавно только, читая «Леф», где разбирался стиль, строение речи Владимира Ильича, указывалось на сходство конструкции фразы у Владимира Ильича с конструкцией фраз римских ораторов — на сходство ораторских приемов, я поняла, почему мог увлекаться Владимир Ильич, изучая латинских писателей.

Владимир Ильич, смеясь, рассказывал, как малышки-девочки Радченко, Женюрка и Люда передразнивали его и Потресова. Заложив руки за спину, ходили по комнате рядом, одна говорила «Бернштейн», другая отвечала «Каутский»...

Из Москвы отвезла я свою мать в Питер, устроила ее там, а сама покатила за границу. По-пошехонски ехала. Направилась в Прагу, полагая, что Владимир Ильич живет в Праге под фамилией Модрачек.
Дала телеграмму. Приехала в Прагу — никто не встречает. Подождала-подождала. С большим смущением наняла извозчика в цилиндре, нагрузила на него свои корзины, поехали. Приезжаем в рабочий квартал, узкий переулок, громадный дом, из окон которого во множестве торчат проветривающиеся перины...
Лечу на четвертый этаж. Дверь отворяет беленькая чешка. Я твержу: «Модрачек, герр Модрачек». Выходит рабочий, говорит: «Я — Модрачек». Ошеломленная, я мямлю: «Нет, это мой муж». Модрачек, наконец, догадывается. «Ах, вы, вероятно, жена герра Ритмейера, он живет в Мюнхене, но пересылал вам в Уфу через меня книги и письма». Модрачек провозился со мной целый день, я ему рассказала про русское движение, он мне — про австрийское, жена его показывала мне связанные ею прошивки и кормила чешскими клецками.
Приехав в Мюнхен, — ехала я в теплой шубе, а в это время в Мюнхене уж в одних платьях все ходили, — наученная опытом, сдала корзины на хранение на вокзале, поехала в трамвае разыскивать Ритмейера. Отыскала дом, квартира № 1 оказалась пивной. Подхожу к стойке, за которой стоял толстенный немец, и робко спрашиваю господина Ритмейера, предчувствуя, что опять что-то не то. Трактирщик отвечает: «Это — я». Совершенно убитая, я лепечу: «Нет, это мой муж».
И стоим дураками друг против друга. Наконец, приходит жена Ритмейера и, взглянув на меня, догадывается: «Ах, это верно жена герра Мейера, он ждет жену из Сибири. Я провожу».
Иду куда-то за фрау Ритмейер на задний двор большого дома, в какую-то необитаемую квартиру. Отворяется дверь, сидят за столом: Владимир Ильич, Мартов и Анна Ильинична. Забыв поблагодарить хозяйку, я стала ругаться: «Фу, черт, что ж ты не написал, где тебя найти?»
«Как не написал? Я тебя по три раза на день ходил встречать. Откуда ты?» Оказалось потом, что земец, на имя которого была послана книжка с адресом, зачитал книжку.
Немало россиян путешествовали потом в том же стиле: Шляпников заехал в первый раз вместо Женевы в Геную; Бабушкин вместо Лондона чуть не угодил в Америку.

Лондон поразил нас своем грандиозностью. …мы оказались в довольно-таки беспомощном состоянии. Думали, что знаем английский язык, так как в Сибири перевели даже с английского на русский целую толстую книгу — Веббов. Я английский язык в тюрьме учила по самоучителю, никогда ни одного живого английского слова не слыхала. Стали мы в Шушенском Вебба переводить — Владимир Ильич пришел в ужас от моего произношения: «У сестры была учительница, так она не так произносила». Я спорить не стала, переучилась. Когда приехали в Лондон, оказалось — ни мы ни черта не понимаем, ни нас никто не понимает. Попадали мы вначале в прекомичные положения. Владимира Ильича это забавляло, но в то же время задевало за живое. Он принялся усердно изучать язык. Стали мы ходить по всяческим собраниям, забираясь в первые ряды и внимательно глядя в рот оратору. Ходили мы вначале довольно часто в Гайд-парк. Там выступают ораторы перед прохожими — кто о чем. Стоит атеист и доказывает кучке любопытных, что бога нет... Рядом офицер из «Армии Спасения» выкрикивает истерично слова обращения к всемогущему богу, а немного поодаль приказчик рассказывает про каторжную жизнь приказчиков больших магазинов...
Изучал Владимир Ильич и Лондон. Он не ходил смотреть лондонские музеи — я не говорю про Британский музей, где он проводил половину времени, но там его привлекал не музей, а богатейшая в мире библиотека, те удобства, с которыми можно было там научно работать… Я помню один только музейчик, из которого Ильич никак не мог уйти — это музей революции 1848 г. в Париже, помещавшийся в одной комнатушке, — кажется, на rue des Cordilieres, — где он осмотрел каждую вещичку, каждый рисунок.
Ильич изучал живой Лондон. Он любил забираться на верх омнибуса и подолгу ездить по городу. Ему нравилось движение этого громадного торгового города. Тихие скверы с парадными особняками, с зеркальными окнами, все увитые зеленью, где ездят только вылощенные кэбы, и ютящиеся рядом грязные переулки, населенные лондонским рабочим людом, где посередине развешано белье, а на крыльце играют бледные дети, оставались в стороне. Туда мы забирались пешком и, наблюдая эти кричащие контрасты богатства и нищеты, Ильич сквозь зубы повторял: «Two nations!» (две нации)…
По каким только собраниям мы ни шатались! Раз забрели в социал-демократическую церковь. В Англии есть такие. Ответственный социал-демократический работник читал в нос библию, а потом говорил проповедь на тему, что исход евреев из Египта, это — прообраз исхода рабочих из царства капитализма в царство социализма. Все вставали и по социал-демократическим молитвенникам пели: «Выведи нас, господи, из царства капитализма в царство социализма». Потом мы еще раз ходили в эту церковь «Семи сестер» на собеседование с молодежью. Юноша читал доклад о муниципальном социализме, доказывая, что никакая революция не нужна, а социал-демократ, выступавший при нашем первом посещении церкви «Семи сестер» в роли попа, заявлял, что он уже 12 лет состоит в партии и 12 лет борется с оппортунизмом, а муниципальный социализм, это — чистой воды оппортунизм…
Всепоглощающее засилье мещанства мы могли наблюдать в семье нашей квартирной хозяйки — рабочей семье, а также на англичанах, дававших нам обменные уроки. Тут мы всласть изучили всю бездонную пошлость английского мещанского быта. Один из ходивших к нам на урок англичан, заведовавший крупным книжным складом, утверждал, что он считает, что социализм — теория, наиболее правильно оценивающая вещи. «Я убежденный социалист, — говорил он, — я даже одно время стал выступать как социалист. Тогда мой хозяин вызвал меня и сказал, что ему социалисты не нужны, и если я хочу остаться у него на службе, то должен держать язык за зубами. Я подумал: социализм придет неизбежно, независимо от того, буду я выступать или нет, а у меня жена и дети. Теперь я уже никому не говорю, что я социалист, но вам-то я могу это сказать».

Дня через два после приезда Бабушкина, придя в коммуну, мы были поражены царившей там чистотой — весь мусор был прибран, па столах постланы газеты, пол подметен. Оказалось, порядок водворил Бабушкин. «У русского интеллигента всегда грязь — ему прислуга нужна, а сам он за собой прибирать не умеет», сказал Бабушкин.

Нервы у Владимира Ильича так разгулялись, что он заболел тяжелой нервной болезнью — «священный огонь», которая заключается в том, что воспаляются кончики грудных и спинных нервов.
Когда у Владимира Ильича появилась сыпь, взялась я за медицинский справочник. Выходило, что по характеру сыпи это — стригущий лишай. Тахтарев — медик не то четвертого, не то пятого курса — подтвердил мои предположения, и я вымазала Владимира Ильича йодом, чем причинила ему мучительную боль. Нам и в голову не приходило обратиться к английскому врачу, ибо платить надо было гинею. В Англии рабочие обычно лечатся своими средствами, так как доктора очень дороги.

Мы с Владимиром Ильичом взяли мешки и ушли на месяц и горы...
Деньжат у нас было в обрез, и мы питались больше всухомятку — сыром и яйцами, запивая вином да водой из ключей, а обедали лишь изредка. В одном социал-демократическом трактирчике один рабочий посоветовал: «Вы обедайте не с туристами, а с кучерами, шоферами, чернорабочими: там вдвое дешевле и сытнее». Мы так и стали делать. Тянущийся за буржуазией мелкий чиновник, лавочник и т. п. скорее готов отказаться от прогулки, чем сесть за один стол с прислугой. Это мещанство процветает в Европе вовсю. Там много говорят о демократии, но сесть за один стол с прислугой не у себя дома, а в шикарном отеле — это выше сил всякого выбивающегося в люди мещанина. И Владимир Ильич с особенным удовольствием шел обедать в застольную, ел там с особым аппетитом и усердно похваливал дешевый и сытный обед.

Ильич в мае прочел в клубе «Пролетария» реферат на тему «Религия и рабочая партия», написал для № 45 «Пролетария» статью «Об отношении рабочей партии к религии» и для № 6 «Социал-Демократа» «Классы и партия в их отношении к религии и церкви». Эти статьи, особенно статья в «Пролетарии» имеют значение и по сию пору. В них со всей силой подчеркивается классовый характер религии, указывается на то, что в руках буржуазии религия — средство отвлекать массы от классовой борьбы, туманить их сознание. Нельзя проходить пассивно мимо этого фронта борьбы, недооценивать его. Но нельзя подходить к этому вопросу упрощенно, надо вскрывать социальные корни религии, брать вопрос во всей его сложности.
Вред религии понял Ильич еще пятнадцатилетним мальчиком. Сбросил с себя крест, перестал ходить в церковь. В те времена это было не так просто, как теперь.
Но особо вредной считал Ленин утонченную религию, очищенную от разных несуразиц, бросающихся всякому в глаза, очищенную от внешних рабских форм. Такая утонченная религия способна сильнее влиять. Такой утонченной религией считал он богостроительство, попытки выдумать какую-то новую религию, новую веру.

Лафарг и Ильич говорили о философии. «Скоро он докажет, – сказала Лаура про мужа, – насколько искренни его философские убеждения», и они как-то странно переглянулись. Смысл этих слов и этого взгляда я поняла, когда узнала в 1911 г. о смерти Лафаргов. Они умерли, как атеисты, покончив с собой, потому что пришла старость и ушли силы, необходимые для борьбы.

Ильич говорил: «Если не можешь больше для партии работать, надо уметь посмотреть правде в глаза и умереть так, как Лафарги».







Попы и сектанты — яростные враги колхозного строя

Из сборника статей «Диверсанты в рясах».

С разгромом интервенции и окончанием гражданской войны попы и сектантские проповедники не сложили ору­жия. Разочаровавшись в своих надеждах на перерождение советской власти в связи с введением НЭПа, попы и сек­тантские вожаки особенно яростно ведут борьбу во время перехода нашей области к коренной перестройке сель­ского хозяйства на социалистических началах. В период сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса, попы, сектанты, кулаки и другие антисоветские элементы развернули бешеную борьбу против колхозов и колхозников. В эти годы попы и сектантские вожаки в разных концах и углах нашей родины, прикрываясь кре­стом и евангелием, вместе со шпионами и диверсантами, белогвардейскими офицерами, засланными в нашу страну капиталистическим окружением, готовят контрреволюцион­ные восстания. На Северном Кавказе в это время была раскрыта секта, называвшая себя «имяславцами». Она зани­малась проповедью евангелия и библии, распространяла религиозные книги. Все это было ширмой. На деле секта имяславцев была бандой, которая готовилась к вооружен­ному восстанию против советской власти, закупая и загото­вляя оружие и взрывчатые вещества.
[Читать далее]В состав этой «святой» секты входили бывшие участники белогвардейских банд князя Хан-Темирова и генерала Улагая, которые в годы гражданской войны особенно жестоко расправлялись с попадавшими к ним в плен красноармей­цами и партизанами. Во главе этой секты стояли бывшие помещики Киевской губернии, офицеры царской армии — братья Григоровичи. Проповедь евангельской любви служила этим бандитам хорошим прикрытием для подлых контр­революционных дел.
В 1928 году на Украине органами НКВД была раскрыта шпионская организация баптистских проповедников. Во главе этой секты стоял матерый шпион и контрабандист Шевчук. Он был руководителем волынской группы баптистов и вел шпионскую диверсионную работу по заданиям польского генерального штаба. Во многих баптистских организациях Украины были поставлены помощники Шевчука, которые передавали за границу сведения о состоянии Красной армии. В этом им уже тогда активно помогали троцкистско-буха­ринские националистические выродки на Украине.
Такую же вредительскую и диверсионную работу прово­дили попы и сектанты на наших восточных границах. Еще во времена оккупации Дальнего Востока японская разведка завербовала немало попов на шпионскую службу в пользу японского империализма. В Забайкалье широко разветвлен­ная шпионская сеть была организована читинским православным епископом Мелентием, который в годы гражданской войны был ближайшим соратником бандита, атамана Семе­нова. В 1929 году на Дальнем Востоке была раскрыта шпион­ская организация, возглавляемая дьяконом Птичкиным. Члены этой организации, бывшие деникинские офицеры, слу­жили в роли попов, поддерживая связь с вооруженными белогвардейскими шайками за границей.
Немало контрреволюционных гнезд церковников было вскрыто в эти годы и у нас в Горьковской области. В сентябре 1932 года раскрыта контрреволюционная попов­ская организация в Арзамасе. Во главе этой шайки стоял «святой отец», епископ Дометиан, который был членом мо­нархического «Союза русского народа» и активным врагом народа еще в 1905 году.
Бывший офицер царской армии, шпион, в годы граждан­ской войны стал попом и в годы коллективизаций, прикры­ваясь святостью и поповской рясой, организовал контрреволюционную группу, которая под его руководством вела антисоветскую агитацию и проводила вредительскую работу в колхозах. Через монашек и попов, бродивших под видом странников и нищих, распространялись провокационные слухи.
В Д. Константиновском районе пустили слух: «Колхозы — это дело рук сатаны, который был закован на 1000 лет, а теперь вырвался на свободу». «И в писании сказано, — го­ворили мракобесы, — что скоро придет антихрист и будет вас соблазнять; тем, кто поддастся соблазну и вступит в колхоз, будут на лбу и на руке прикладывать печать». Контрреволюционная и провокационная легенда о конце света, приходе антихриста, рассчитанная на то, чтобы верующие не вступали в колхозы, широко распространялась попами в Сергачском районе.
Приехавшие в район монашки уверяли, что скоро пред­стоит конец света. В одной из глав евангелиста Иоанна, — заливались они елейными голосами, — имеется откровение, где написано, что «настанет время, и выйдет зверь на пески и на рогах у него будет написана цифра 666», и что этот зверь и есть тот самый антихрист, который будет «загонять всех в колхозы».
В Борском районе, в Красной Рамени, попы пустили такую провокацию: «Скоро советская власть начнет забирать дома у крестьян и перевозить их в Нижний Новгород».
В Воротынском районе попы, сектанты вместе со злейшими врагами советской власти вели контрреволюционную аги­тацию за выход из колхоза, распуская такие слухи: «В кол­хозе бабы спят с кем попало, а колхозники друг другу носы пооткусали».
Поп и дьякон села Хватовки, Арзамасского района, после организации в деревне колхоза «Рассвет», нашептывали крестьянам: «Не ходи в колхоз — там будут прикладывать печать на лбу каждого колхозника».
Церковники и сектантские мракобесы распространяли ку­лацкие измышления о том, что в колхозах «стариков будут перерабатывать на удобрения», что «рослых женщин отпра­вят в Китай для размножения белой расы», что «колхоз­никам, в том числе и женщинам, будут брить волосы, оставляя на макушке клочок в виде пятиконечной звезды, что является знаком антихриста».
А поп деревни Черной, Выксунского района, распростра­нял контрреволюционную басню о том, что под домом одного из граждан «запели ангелы», так как фундамент его дома будто был выложен из разобранной стены быв­шего Выксунского монастыря; эту сказку поп приправил густым контрреволюционным соусом: «ангелы поют о том, что скоро будет война, воспитаем детей против большеви­ков».
Но попы и сектанты не ограничивались только антисо­ветской агитацией, они махрово-черносотенные проповеди дополняют контрреволюционными вредительскими делами внутри колхоза.
В Муромском районе долгое время орудовала шайка вре­дителей. Она занималась хищением рогатого скота в колхо­зах. При аресте шайки оказалось, что во главе ее стоит поп Яновский. Следствием было также установлено, что этот поп снабжал лишенцев фальшивыми паспортами.
На темноту и невежество рассчитывала поповщина, когда пускала в ход всякого рода «чудеса». В Павловском районе в 1930 году поползли слухи, что в окне Никольской церкви показывается изображение то Николая угодника, то Вар­вары-великомученицы, то одна только буква «К». Эта буква должна была напоминать всем о том, что нельзя всту­пать в колхозы. Люди смотрели целыми часами и ничего не видели. Попы в этих случаях заявляли: «Не видите по­тому, что недостойны. Очевидно, сочувствуете советской власти»     .
13 монашек, используя эту идиотскую сказку о «чуде», развернули в районе злобную агитацию против коллекти­визации. В результате этой агитации отдельные, наименее сознательные крестьяне, поверившие попам и кулакам, вышли из колхозов.
Поповщина в 1930 году, чтобы нанести вред государству, вместе со спекулянтами и кулаками стала прятать серебря­ную разменную монету. В том же районе у попов и мона­шек было обнаружено разменной монеты на 1015 рублей.
Колхозный строй несет деревне не только зажиточную, но и культурную жизнь. Попы и сектанты ведут бешеную борьбу и против культурной революции в деревне.
Так, в 1930 году дьякон села Васильевки, Наруксовского района, Навинский старался уничтожить радиоточку, а поп Колистов, Б.-Болдинского района, организует покушение на учителя Катушева, который вел большую культурную работу на селе.
Не отстают от попов и сектантские мракобесы. В селе Мокром, бывш. Безводнинской волости, Нижегородского уез­да, девушка из сектантов за попытку участвовать в спектакле была проклята общиной. Во искупление греха на нее была наложена эпитимья — отбивать в течение шести недель по 1000 поклонов в день.
Подлая подрывная работа кулаков, попов и сектантских проповедников в период коллективизации была разоблачена и бита. Рабочие и крестьяне, под руководством коммунистической партии большевиков, успешно разгромили не только интервентов в период гражданской войны, но раз­делались внутри своей страны с врагами колхозного строя — троцкистско-бухаринской агентурой фашизма и их союзни­ками — кулацко-поповской сворой, пытавшимися, при по­мощи японско-германского фашизма, в годы коллективизации растерзать молодую Советскую республику. Колхозный строй укрепился. Окончательная победа социалистического строя в деревне заставила кулака, попа и сектантского проповедника изменить тактику борьбы против колхоза, против советской власти. Попы поняли, что открытым антиколхозным выступлением можно только восстановить про­тив себя колхозное крестьянство и тем самым окончательно лишить церковь какого бы то ни было влияния на населе­ние. Это означало бы для церкви и религии неизбежную и окончательную гибель. Вот почему попы и сектанты меняют свою тактику по отношению к колхозам и советской власти. Они объявляют себя «сторонниками коллективиза­ции», «преданными советской власти».
Лишенные прочной опоры в массах, сектантские пропо­ведники хватаются за всяческие средства, чтобы одурманить умы наиболее отсталых граждан. Разбитые в прямых контрреволюционных вылазках сектанты, перекрасившись, пы­таются вести агитацию в том смысле, что «коммунизм не враждебен религии».
По Ярославской и нашей области сектанты в ряде мест распространяли документ, в котором баптистские и евангелистские вожаки поучают свою паству рядить своих «бо­гов» в пролетарские одежды. В этом документе они писа­ли: «Будьте просты, как голуби, и хитры, как змеи. Вы должны разъяснять, что Христос пролетарского происхождения, сын мелкого ремесленника, плотника Иоси­фа, а мать его была трудящаяся женщина, по своему социальному положению она близко стоит к пролетариату и крестьянству».
Наглость мракобесов доходит до того, что попы стараются завлечь молодежь в свои сети всевозможными играми. В цер­ковных оградах попы разрешают молодежи играть в лапту, городки, на гармошке, порой сами проявляют «инициативу» и становятся затейниками. Попы Балахны, Арзамаса органи­зовали молодежные хоровые кружки и сами руководили ими. А делается это с одной единственной целью — отвлечь молодежь от комсомола и воспитать ее в антисоветском духе. В Сергачском районе евангелистские проповедники организовали хор, художественные постановки, тратили большие средства на организацию «помощи» вступающим в евангелистскую общину крестьянам. В этих общинах велись контрреволюционные разговоры и готовились анти­советские дела.