October 13th, 2019

Деникин о своих склоках с Врангелем

Из книги Антона Ивановича Деникина «Очерки русской смуты».

Не проходило дня, чтобы от генерала Врангеля Ставка или я не получали телеграмм нервных, требовательных, резких, временами оскорбительных, имевших целью доказать превосходство его стратегических и тактических планов, намеренное невнимание к его армии и вину нашу в задержках и неудачах его операций.

В ряде телеграмм за май – август и в обширном письме-памфлете от 28 июля барон Врангель давал яркую апологию своей деятельности и выдвигал тяжелые обвинения главному командованию. Эта переписка вызывала недоумение своей слишком явной подтасовкой фактов, легко опровержимой. Только позднее стало ясным, что письмо предназначено было не столько для меня, сколько для распространения.
[Читать далее]
В каждом слове письма и телеграмм были желчь и яд, рассчитанные на чувства военной массы и без того нервной, ревнивой к боевым соседям и плохо разбирающейся в обстановке.
…перечислив все несчастья Кавказской армии, барон Врангель назвал их виновников:
«До назначения меня командующим Кавказской армией я командовал теми войсками, которые ныне составляют армию Добровольческую, числящую в своих рядах бессмертных корниловцев, марковцев и дроздовцев… Борьба этих славных частей в каменноугольном районе – блестящая страница настоящей великой войны… Безмерными подвигами своими они стяжали себе заслуженную славу… Но вместе со славой они приобрели любовь Вождя, связанного с ними первым, „Ледяным“, походом. Эта любовь перенеслась и на армию, носящую название Добровольческой, название, близкое Вашему сердцу, название, с которым связаны Ваши первые шаги на великом крестном пути… Заботы Ваши и Ваших ближайших помощников отданы полностью родным Вам частям, которым принадлежат Ваши сердца. Для других ничего не осталось…»

Впрочем, «быть может, я ошибаюсь, – писал барон Врангель. – Быть может, причина несчастья моей армии кроется в том, что я, а не другой, стою во главе ее… Благополучие части, к сожалению, сплошь и рядом зависит от того, насколько командир ее пользуется любовью старшего начальника…».
Все это писал барон Врангель «с открытым сердцем» и в то же время с содержанием памфлета знакомил старших военных начальников. Я не считал возможным выносить на улицу эту прискорбную тяжбу подчиненного с начальником и ответил письмом «в собственные руки», приведя ряд фактов в опровержение заведомых наветов. В отношении последнего тяжелого обвинения в лицеприятии я мог бы сказать многое: я выдвинул барона Врангеля на высшую ступень военной иерархии; я уговорил его в минуты потери душевного равновесия остаться на посту командующего (март 1919 года); я предоставил ему, по его желанию, царицынский фронт, который он считал наиболее победным; наконец, я терпел без меры, без конца пререкания, создававшие вокруг Ставки смутную и тяжелую атмосферу и подрывавшие в корне дисциплину. В этом я вижу свою большую вину перед армиями и историей.
На последний вопрос я ответил кратко: «Никто не вправе бросать мне обвинение в лицеприятии. Никакой любви ни мне не нужно, ни я не обязан питать. Есть долг, которым я руководствовался и руководствуюсь. Интрига и сплетня давно уже плетутся вокруг меня, но я им значения не придаю и лишь скорблю, когда они до меня доходят».
Барон Врангель писал, что, «как человек (мне) искренно преданный», он «высказал все, что наболело на душе, почитая бесчестным затаить камень за пазухой…». Но высказал он не все – камень таился и весьма увесистый. Непригодный совершенно в дни блестящих успехов армий Юга и при жизни адмирала Колчака этот камень позже был брошен в водоворот разгулявшихся страстей, в трагический момент существования армии.

После признания мною власти адмирала Колчака все командующие армиями и отрядами от себя и от имени войск свидетельствовали о высоком нравственном удовлетворении свершившимся объединением. Кроме одного… Через две недели я получил письмо от барона Врангеля: по его словам, он молчал, считая исполнение приказа прямым своим долгом, как подчиненного. Но, прочитав в газетах обращения других командующих, спешит отозваться, чтобы я не подумал, что он иначе, чем они, относится к свершившемуся…
А впоследствии написал:
«Боевое счастье улыбалось Вам, росла слава, и с ней вместе стали расти в сердце Вашем честолюбивые мечты… Совпавший с целым рядом наших побед Ваш приказ о подчинении Вас адмиралу Колчаку доказывал, казалось, противное. Будущая история покажет, поскольку этот Ваш шаг был доброволен… Вы пишете, что подчиняетесь адмиралу Колчаку, „отдавая свою жизнь служению горячо любимой Родине“ и „ставя превыше всего ее счастье…“. Не жизнь приносите Вы в жертву Родине, а только власть, и неужели подчинение другому лицу для блага Родины есть жертва для честного сына ее… Эту жертву не в силах был уже принести возвестивший ее, упоенный новыми успехами честолюбец.
Войска адмирала Колчака, предательски оставленные нами, были разбиты…»
(Письмо-памфлет (февраль 1920 г.), широко распространявшееся на Юге России и за границей.)

Новое назначение генерала Врангеля внесло много осложнений и атмосферу внутреннего разлада, особенно тягостную в обстановке потрясений, переживаемых тогда армиями и мной.
Прежде всего последовал рапорт с изложением «пренебрежения (нами) основных принципов военного искусства» в прошлом и преимущества стратегических предположений генерала Врангеля. И этот рапорт был также сообщен им старшим начальникам… Новый командующий нарисовал удручающую картину наследия, полученного им от генерала Май-Маевского: систему «самоснабжения», обратившую «войну в средство наживы, а довольствие местными средствами – в грабеж и спекуляцию…». Развращенные этой системой и «примером некоторых из старших начальников» войска… Громадные «тылы», запрудившие все пути… Хаотическая эвакуация, осложненная нахлынувшей волной беженцев… И как вывод:
«Армии, как боевой силы, нет!»
Велики и многообразны были прегрешения Добровольческой армии, но отнюдь, конечно, не большие, чем киевской, новороссийской, Донской и той, которой командовал барон Врангель, – Кавказской. Но так как про вины других никто из их начальников не говорил так громко, в общественном сознании могла получиться известная психологическая аберрация… Мне не хотелось бы сравнивать степень греховности… К сожалению, все армии грешили и всем есть в чем покаяться.

…правая оппозиция, главою которой считался барон Врангель, стала вести агитацию за разрыв с казачеством, за перенесение борьбы в Новороссию и возглавление там войск и власти генералом Врангелем. Это течение, находившее отклик среди тылового офицерства и проникавшее в армию, ослабляло импульс готовившегося решительного наступления.

Про меня генерал Врангель говорил:
«Вы видели, как таяло Ваше обаяние и власть выскальзывала из Ваших рук. Цепляясь за нее, в полнейшем ослеплении, Вы стали искать кругом крамолу и мятеж…
Отравленный ядом честолюбия, вкусивший власти, окруженный бесчестными льстецами, Вы уже думали не о спасении Отечества, а лишь о сохранении власти…»
Про себя барон говорил:
«Русское общество стало прозревать… Все громче и громче… назывались имена начальников, имя которых среди всеобщего падения нравов оставалось незапятнанным… Армия и общество… во мне увидели человека, способного дать то, чего жаждали все…»
Наконец, про армию:
«Армия, воспитанная на произволе, грабежах и пьянстве, ведомая начальниками, примером своим развращающими войска, – такая армия не могла создать Россию…»

Я ответил генералу Врангелю кратко (предаю впервые гласности):
«Милостивый государь, Петр Николаевич!
Ваше письмо пришло как раз вовремя – в наиболее тяжкий момент, когда мне приходится напрягать все духовные силы, чтобы предотвратить падение фронта. Вы должны быть вполне удовлетворены…
Если у меня и было маленькое сомнение в Вашей роли в борьбе за власть, то письмо Ваше рассеяло его окончательно. В нем нет ни слова правды. Вы это знаете. В нем приведены чудовищные обвинения, в которые Вы сами не верите. Приведены, очевидно, для той же цели, для которой множились и распространялись предыдущие рапорты-памфлеты.
Для подрыва власти и развала Вы делаете все, что можете.
Когда-то, во время тяжкой болезни, постигшей Вас, Вы говорили Юзефовичу, что Бог карает Вас за непомерное честолюбие…
Пусть Он и теперь простит Вас за сделанное Вами русскому делу зло».




Крупская о Ленине и других. Часть II

Из книги Надежды Константиновны Крупской «Воспоминания о Ленине».

Мы передавали нашу квартиру какому-то поляку, краковскому регенту, который брал квартиру с мебелью и усиленно допрашивал Ильича о хозяйственных делах: «А гуси почем? А телятина почем?» Ильич не знал, что сказать: «Гуси??.. Телятина??..» Мало имел Ильич отношения к хозяйству, но и я ничего не могла сказать о гусях и телятине, ибо в Париже ни того, ни другого мы не ели, а ценой конины и салата регент не интересовался.

Ильич радовался тому, что вырвался из парижского пленения; он весело шутил, подхваливал и «квасьне млеко», и польскую «моцну старку» (крепкую водку)…
Я попробовала было по парижскому обычаю спросить в мясной мяса без костей.
Мясник воззрился на меня и заявил: «Господь бог корову сотворил с костями, так разве могу я продавать мясо без костей?» На понедельник булки надо было запасать заранее, потому что в понедельник булочники опохмелялись, и булочные были закрыты и т. д. и т. п. Надо было уметь торговаться. Были лавки польские и были лавки еврейские. В еврейских лавках все можно было купить вдвое дешевле, но надо было уметь торговаться, уходить из лавки, возвращаться и пр., терять на это массу времени.
[Читать далее]Евреи жили в особом квартале, ходили в особой одежде. В больнице, в ожидании приема у доктора, ожидающие больные всерьез вели дискуссию о том, еврейское дитя такое же, как польское, или нет, проклято оно или нет. И тут же сидел молча еврейский мальчик и слушал эту дискуссию. Власть католического духовенства – ксендзов – в Кракове была безгранична. Ксендзы оказывали материальную помощь погорельцам, старухам, сиротам, монастыри женские подыскивали места прислуге и защищали ее права перед хозяевами, церковные службы были единственным развлечением забитого, темного населения. В Галиции прочно еще держались крепостнические обычаи, которые католическая церковь поддерживала. Например, барыня в шляпке на базаре нанимает прислугу. Стоит человек десять крестьянок, желающих наняться в прислуги, и все целуют у барыни руку. За все полагалось давать на чай. Получив на чай, столяр или извозчик валятся на колени и кланяются в землю. Но зато и ненависть к барам здоровая жила в массах. Няня, которую взяли Зиновьевы к своему малышу, каждое утро ходила в костел, была прямо прозрачная от постов и молитв, и все же раз, когда разговорилась я с ней как-то, рассказала, что ненавидит она бар, что она жила три года у какой-то офицерши, которая, как и все баре, спала до 11 часов, пила кофе в кровати и заставляла прислугу одевать ее, натягивать чулки, и фанатически богомольная няня говорила, что, если будет революция, она первая пойдет на бар с вилами в руках. Нищета, затоптанность крестьян и бедного люда проглядывала во всех мелочах и была еще больше, чем в то время даже у нас в России.

Когда Ильича противник ругал, Ильич кипел, огрызался вовсю, отстаивая свою точку зрения, но когда вставали новые задачи и выяснялось, что с противником можно работать вместе, тогда Ильич умел подойти ко вчерашнему противнику как к товарищу. И для этого ему не нужно было делать никаких усилий над собой. В этом была громадная сила Ильича. При всей своей принципиальной настороженности он был большой оптимист по отношению к людям. Ошибался он другой раз, но в общем и целом этот оптимизм был для дела очень полезен. Но, если принципиальной спетости не получалось, не было и примирения.

Зиму 1913 г. я прохворала, стало скандалить сердце, дрожать руки, а главное напала слабость. Ильич настоял, чтобы я пошла к доктору, доктор сказал: тяжелая болезнь, нервы надорвались, сердце переродилось – базедова болезнь, надо ехать в горы, в Закопане. Пришла домой, рассказываю, что сказал доктор. Жена сапожника, приходившая к нам топить печи и ходить за покупками, вознегодовала: «Разве вы нервная? – это барыни нервные бывают, те тарелками швыряются!»

…побывали у Бухариных. Жена Николая Ивановича – Надежда Михайловна – лежала в лежку, Николай Иванович занимался хозяйством, сыпал в суп вместо соли сахар…

…я вспоминаю отношение Ильича к малоопытным авторам. Смотрел на суть, на основное, обдумывал, как помочь исправить. Но делал он это как-то очень бережно, так, что и не заметит другой автор, что его поправляют. А помогать в работе Ильич здорово умел. Хочет, например, поручить кому-нибудь написать статью, но не уверен, так ли тот напишет, так сначала заведет с ним подробный разговор на эту тему, разовьет свои мысли, заинтересует человека, прозондирует его как следует, а потом предложит: «Не напишете ли на эту тему статью?» И автор и не заметит даже, как помогла ему предварительная беседа с Ильичом, не заметит, что вставляет в статью Ильичевы словечки и обороты даже.

Мы хотели заехать в Мюнхен денька на два, посмотреть, каким он стал с того времени, как мы там жили в 1902 г., но так как мы очень торопились, то в Мюнхене пробыли лишь несколько часов – от поезда до поезда. Борис с женой приходили нас встречать, время провели в ресторане, славившемся каким-то особым сортом пива, – Ноf-Вгаi (Хофбрей) назывался ресторан. На стенах, на пивных кружках везде стоят буквы «Н. В.» – «Народная воля», – смеялась я. В этой-то «Народной воле» и просидели мы весь вечер с Борей. Ильич похваливал мюнхенское пиво с видом знатока и любителя

7 августа к нам на дачу пришел поронинский жандармский вахмистр с понятым – местным крестьянином с ружьем делать обыск. …сказал, что на Владимира Ильича имеется донос и он должен был бы его арестовать, но так как завтра утром все равно придется везти его в Новый Тарг (ближайшее местечко, где были военные власти), то пусть лучше Владимир Ильич придет завтра сам к утреннему шестичасовому поезду…
Утром проводила его... Ильич вспомнил свою шушенскую юридическую практику среди крестьян, которых вызволял из всяких затруднительных положений, и устроил в тюрьме своеобразную юридическую консультацию, писал заявления и т. п. Его сожители по тюрьме называли Ильича «бычий хлоп», что значит «крепкий мужик».

В Кракове удалось довольно быстро получить право выехать за границу – в нейтральную страну – Швейцарию… Незадолго перед тем моя мать стала «капиталисткой». У ней умерла сестра в Новочеркасске, классная дама, и завещала ей свое имущество – серебряные ложки, иконы, оставшиеся платья да 4 тысячи рублей, скопленных за 30 лет ее педагогической деятельности. Деньги эти были положены в краковский банк. Чтобы вызволить их, надо было пойти на сделку с каким-то маклером в Вене, который раздобыл их, взяв за услуги ровно половину этих денег. На оставшиеся деньги мы и жили главным образом во время войны, так экономя, что в 1917 г., когда мы возвращались в Россию, сохранилась от них некоторая сумма, удостоверение в наличности которой было взято в июльские дни 1917 г. в Петербурге во время обыска в качестве доказательства того, что Владимир Ильич получал деньги за шпионаж от немецкого правительства.

С первой частью реферата, где Плеханов крыл немцев, Ильич был согласен и аплодировал Плеханову. Во второй части Плеханов развивал оборонческую точку зрения. Уже не могло быть места никаким сомнениям. Записался говорить один Ильич, никто больше не записался. С кружкой пива в руках подошел он к столу. Говорил он спокойно, и только бледность лица выдавала его волнение. Ильич говорил о том, что разразившаяся война не случайность, что она подготовлена всем характером развития буржуазного общества. Международные конгрессы – Штутгартский, Копенгагенский, Базельский – определили, каково должно быть отношение социалистов к предстоящей войне. Только тогда социал-демократы исполняют свой долг, когда борются с шовинистическим угаром своей страны. Надо превратить начавшуюся войну в решительное столкновение пролетариата с правящими классами.

Берн – город административно-учебного характера по преимуществу. В нем много хороших библиотек, много ученых сил, но вся жизнь насквозь пропитана каким-то мелкобуржуазным духом. Берн очень «демократичен» – жена главного должностного лица республики трясет каждый день с балкончика ковры, но эти ковры, домашний уют засасывают бернскую женщину до последних пределов. Мы наняли было осенью комнату с электричеством и перевезли туда свой чемодан, книги, и когда в день переезда зашли к нам Шкловские, я стала показывать, как электричество чудесно горит, но ушли Шкловские, и к нам с шумом влетела хозяйка и потребовала, чтобы мы на другой же день съехали с квартиры, так как она не позволит у себя в квартире днем зажигать электричество. Мы решили, что у ней не все дома, наняли другую комнату, поскромнее, без электричества, куда и переехали на другой день. В Швейцарии повсюду царило ярко выраженное мещанство. Приехала как-то в Берн русская труппа, игравшая на немецком языке; ставили пьесу Л. Толстого «Живой труп». Мы тоже пошли. Играли очень хорошо. Ильича, который ненавидел до глубины души всякое мещанство, условность, эта пьеса чрезвычайно разволновала... Пьеса понравилась и швейцарцам. Но чем понравилась пьеса им – им ужасно жаль было жены Протасова, они принимали к сердцу ее участь. «Такой непутевый муж ей попался, а ведь люди они были богатые, с положением, как счастливо могли бы жить. Бедная Лиза!»

В Берне можно было сделать очень мало для завязывания непосредственных связей с левыми. Помню, как Инесса ездила во французскую Швейцарию завязывать связи с швейцарскими левыми, Нэном и Грабером. Никак не могла добиться с ними свидания, все оказывалось то Нэн рыбу удит, то Грабер занят домашними делами. «Отец сегодня занят, у нас стирка, он белье развешивает», – почтительно сообщила маленькая дочь Грабера Инессе. Удить рыбу, развешивать белье – дело неплохое, и Ильич не раз кастрюлю с молоком сторожил, чтобы молоко не убежало, но когда белье и удочки мешали поговорить о самом нужном, об организации левых, не очень это было ладно.

В Швейцарии не было сильного рабочего класса, это – страна курортная по преимуществу, страна маленькая, питающаяся от крох сильных капиталистических стран.

Дом отдыха был самый дешевый, 2 1/2 франка в день с человека… Комната наша была чиста, освещенная электричеством, безобстановочная, убирать ее надо было самим, и сапоги надо было чистить самим. Последнюю функцию взял на себя, подражая швейцарцам, Владимир Ильич и каждое утро забирал мои и свои горные сапоги и отправлялся с ними под навес, где полагалось чистить сапоги, пересмеивался с другими чистильщиками и так усердствовал, что раз даже при общем хохоте смахнул стоявшую тут же плетеную корзину с целой кучей пустых пивных бутылок. Публика была демократическая. В доме отдыха, где цена за содержание 2 1/2 франка с человека, «порядочная» публика не селилась.

С первых же минут, как только пришла весть о Февральской революции, Ильич стал рваться в Россию.
Англия и Франция ни за что бы не пропустили в Россию большевиков. Для Ильича это было ясно…
Надо ехать нелегально, легальных путей нет. Но как? Сон пропал у Ильича с того момента, когда пришли вести о революции, и вот по ночам строились самые невероятные планы. Можно перелететь на аэроплане. Но об этом можно было думать только в ночном полубреду. Стоило это сказать вслух, как ясно становилась неосуществимость, нереальность этого плана. Надо достать паспорт какого-нибудь иностранца из нейтральной страны, лучше всего шведа: швед вызовет меньше всего подозрений.
Паспорт шведа можно достать через шведских товарищей, но мешает незнание языка. Может быть, немого? Но легко проговориться. «Заснешь, увидишь во сне меньшевиков и станешь ругаться: сволочи, сволочи! Вот и пропадет вся конспирация», – смеялась я.
Все же Ильич запросил Ганецкого, нельзя ли перебраться как-нибудь контрабандой через Германию…
Владимир Ильич настоял на том, чтобы начать переговоры при посредстве Фрица Платтена, швейцарского социалиста-интернационалиста. Платтен заключил точное письменное условие с германским послом в Швейцарии. Главные пункты условия были: 1) Едут все эмигранты без различия взглядов на войну. 2) В вагон, в котором следуют эмигранты, никто не имеет права входить без разрешения Платтена. Никакого контроля ни паспортов, ни багажа. 3) Едущие обязуются агитировать в России за обмен пропущенных эмигрантов на соответствующее число австро-германских интернированных.

За несколько месяцев до нашего отъезда в Цюрихе появились двое пленных: один – воронежский крестьянин Михалев, другой – одесский рабочий. Они бежали из немецкого плена, переплыв Боденское озеро. Заявились они в нашу Цюрихскую группу. Ильич много с ними толковал. Особенно много интересного рассказывал про плен Михалев. Он рассказывал, как сначала украинцев-пленных направили в Галицию, как вели среди них украинофильскую агитацию, натравливая против России, потом перебросили его в Германию и использовали как рабочую силу в богатых крестьянских хозяйствах. «Как у них все налажено, ни одна корка даром не пропадает! Вот вернусь к себе на село – так же хозяйничать буду!» – восклицал Михалев. Был он из староверов, дедушка и бабушка поэтому запретили ему грамоте учиться: печать-де дьявола. В плену уж выучился он грамоте. В плен посылали ему бабка да дедка пшено и сало, и немцы с удивлением смотрели, как варил он и ел пшенную кашу. В Цюрихе рассчитывал Михалев поступить в университет народный и все возмущался, что не водится в Цюрихе народных университетов. Его интернировали. Он стал на какие-то земляные работы и все удивлялся на забитость швейцарского рабочего люда. «Иду я, – рассказывал он, – в контору получать деньги за работу, смотрю – стоят рабочие швейцарские и войти в контору не решаются, жмутся к стенке, в окно заглядывают. Какой забитый народ! Я пришел, сразу дверь отворяю, в контору иду, за свой труд деньги брать иду!» Только что выучившийся грамоте крестьянин ЦЧО, толкующий о забитости швейцарского рабочего люда, очень заинтересовал Ильича. Рассказывал еще Михалев, как, когда он был в плену, приезжал туда русский священник. Не захотели его слушать солдаты, кричать стали, ругаться. Подошел один пленный к попу, поцеловал ему руку и говорит: «Уезжайте, батюшка, не место вам тут». Просились Михалев и его товарищи, чтобы мы взяли их с собой в Россию, да не знали мы, что с нами будет, – могли ведь всех переарестовать. После нашего отъезда Михалев перебрался во Францию, сначала в Париже жил, потом работал где-то на тракторном заводе, потом где-то на востоке Франции, где было много польских эмигрантов. В 1918 г. (или в 1919 г., не помню точно) вернулся Михалев в Россию. Ильич с ним видался. Рассказывал Михалев, как в Париже его и еще нескольких бежавших из немецкого плена солдат вызвали в русское посольство и предлагали подписать воззвание о необходимости продолжать войну до победного конца. И хоть говорили с солдатами важные чиновники, украшенные орденами, но не подписали солдаты воззвания. «Встал я и сказал, что войну кончать надо, и пошел. Потихоньку вышли и другие».

Оборонцы подняли тогда невероятный вой по поводу того, что большевики едут через Германию. Конечно, германское правительство, давая пропуск, исходило из тех соображений, что революция – величайшее несчастье для страны, и считало, что, пропуская эмигрантов-интернационалистов на родину, они помогут развертыванию революции в России. Большевики же считали своей обязанностью развернуть в России революционную агитацию, победоносную пролетарскую революцию ставили они целью своей деятельности. Их очень мало интересовало, что думает буржуазное германское правительство. Они знали, что оборонцы будут обливать их грязью, но что массы в конце концов пойдут за ними. Тогда 27 марта рискнули ехать лишь большевики, а месяц спустя тем же путем через Германию проехало свыше 200 эмигрантов, в том числе Л. Мартов и другие меньшевики…
Мы смотрели в окна вагона, поражало полное отсутствие взрослых мужчин: одни женщины, подростки и дети были видны на станциях, на полях, на улицах города. Эта картина вспоминалась потом часто в первые дни приезда в Питер, когда поражало обилие солдат, заполнявших все трамваи.

Плеханов в своей газете «Единство» назвал тезисы Ленина «бредом».
Тезисы Ленина были через три дня, 7 апреля, напечатаны в «Правде». На другой день в «Правде» же появилась статья Каменева «Наши разногласия», которая отгораживалась от этих тезисов. В статье Каменева указывалось, что тезисы Ленина – его личное мнение, что ни «Правда», ни Бюро ЦК их не разделяют. Делегаты-большевики того совещания, на котором Ленин выступил с своими тезисами, приняли-де не эти тезисы, а тезисы Бюро Центрального Комитета. Каменев заявлял, что «Правда» остается на старых позициях.
Внутри большевистской организации началась борьба. Она длилась недолго. Через неделю состоялась Общегородская конференция большевиков г. Петрограда, которая дала победу точке зрения Ильича. Конференция продолжалась восемь дней (с 14 по 22 апреля); за эти дни произошел ряд крупных событий, которые показали, насколько прав был Ленин.
7 апреля – в день появления в печати тезисов Ленина – Исполнительный комитет Петроградского Совета голосовал еще за «Заем свободы».
В буржуазных газетах и в газетах оборонческих началась бешеная травля Ленина и большевиков. Никто не считался с заявлением Каменева, все знали, что внутри большевистской организации верх возьмет точка зрения Ленина. Травля Ленина способствовала быстрой популяризации тезисов. Ленин называл происходящую войну империалистической, грабительской, все видели – он всерьез за мир. Это волновало матросов, солдат, волновало тех, для кого вопрос о войне был вопросом жизни и смерти.
10 апреля Ленин выступал в Измайловском полку, 15-го стала выходить «Солдатская правда», а 16-го солдаты и матросы Петрограда уже устроили демонстрацию против травли Ленина и большевиков.
18 апреля (1 мая) состоялись грандиозные первомайские демонстрации по всей России, никогда раньше не виданные.
И 18-го же апреля министр иностранных дел Милюков издал ноту от имени Временного правительства, где говорилось, что оно поведет войну до победного конца и что оно считает нужным выполнить все обязательства перед союзниками. Что же сделали большевики? Большевики объяснили в печати, какие это обязательства. Они указали, что Временное правительство обещает выполнить те обязательства, которые дало правительство Николая II и вся царская шайка. Они указали, перед кем эти обязательства. Это были обязательства перед буржуазией.
И вот, когда это стало ясно массам, они вышли на улицу. 21 апреля массы устроили демонстрацию на Невском. На Невском же устроили демонстрацию и сторонники Временного правительства.
Эти события сплотили большевиков. Резолюции петроградской большевистской организации были приняты в духе Ленина.

Прямой контраст… рабочей молодежи представляли собой учащиеся старших групп средней школы. Часто толпой они подходили к дому Кшесинской и выкрикивали разные ругательства по адресу большевиков. Видно было, что их здорово обрабатывают.

Из-за Невской заставы шла большая рабочая демонстрация. Ее приветствовала рабочая публика, заполнявшая тротуары. «Идем! – кричала молодая работница другой работнице, стоявшей на тротуаре. – Идем, всю ночь будем ходить!» Навстречу рабочей демонстрации двигалась другая толпа, в котелках и шляпках; их приветствовали котелки и шляпки с тротуара. Ближе к Невской заставе преобладали рабочие, ближе к Морской, около Полицейского моста, было засилье котелков. Среди этой толпы из уст в уста передавался рассказ о том, как Ленин при помощи германского золота подкупил рабочих, которые теперь все за него. «Надо бить Ленина!» – кричала какая-то по-модному одетая девица. «Перебить бы всех этих мерзавцев», – кипятился какой-то котелок. Класс против класса! Рабочий класс был за Ленина.

Вскоре после июльских дней Керенский придумал меру, которой рассчитывал поднять дисциплину в войсках; он решил, что надо пулеметный полк, начавший выступление в июльские дни, вывести безоружным на площадь и там заклеймить позором. Я видела, как разоруженный полк шел на площадь. Под узду вели разоруженные солдаты лошадей, и столько ненависти горело в их глазах, столько ненависти было во всей их медленной походке, что ясно было, что глупее ничего не мог Керенский придумать. И в самом деле, в Октябре пулеметный полк беззаветно пошел за большевиками, охраняли Ильича в Смольном пулеметчики.

Встречаясь с Владимиром Ильичом, я рассказывала ему о жизни района. Помню, рассказывала раз о своеобразном заседании народного суда, на котором я присутствовала. Такие суды проводились кое-где еще в революцию 1905 г…
Тов. Чугурин… предложил начать организовывать такие суды и в Выборгском районе.
Первое заседание суда происходило в помещении Народного дома... По существу, дела эти были не преступлениями в узком смысле этого слова, это были бытовые вопросы…
«Судили» какого-то высокого смуглого сторожа за то, что он бьет своего сына-подростка, эксплуатирует его, не пускает учиться.
Из гущи собравшихся выступали многие рабочие и работницы, говорили горячие речи. «Подсудимый» сначала все вытирал пот со лба, потом по лицу его покатились слезы, обещал сынишку не обижать. По существу дела это был не суд, это был общественный контроль над поведением граждан, выковывалась пролетарская этика. Владимир Ильич чрезвычайно заинтересовался этим «судом» и выспрашивал у меня все детали его.






Диверсанты-террористы в рясах за работой

Из сборника статей «Диверсанты в рясах».  
 
Террористическая банда церковников, орудовавшая в на­шей области, начала свою шпионскую работу с того, что разо­слала по деревням и селам области лысковских и исадских монашек для агитации против колхозов, а также и для сбора шпионских сведений. Не каждый понимал, не ка­ждый видел, сколько вреда, сколько преступлений таится за их тихими и хитрыми речами. Враг был коварен, он искусно плел свою сеть. Монашки начинали издалека, нередко выражали даже сочувствие советской власти, но мало-помалу протаскивали контрреволюционную клевету и незаметно выпытывали нужные, шпионские сведения. Одна из таких «монашек» ходила по Семеновскому району и распространяла провокационные слухи о пришествии анти­христа, о наступлении войны и т. д. Это была на вид дряхлая, хилая старуха, в тряпье, в больших лаптях, соби­равшая «христа-ради». Но когда заинтересовались этой «старухой» и произвели у ней обыск, то у этой «рваной и бедной монашки» обнаружили золота на 300 тыс. рублей. Нашли полный сундук мехов, несколько корзин шелка, хранившегося от дореволюционных лет. И эта нищенствую­щая «монашка» оказалась помещицей Ильиной.
Прикрываясь христианской добродетелью, поповские и сектантские змеи заползают внутрь предприятия или кол­хоза и ведут шпионско-диверсионную работу. Они тесно связаны с заграницей и выполняют роль осведомителей иностранных фашистских разведок.
[Читать далее]Разоблаченный органами НКВД контрреволюционер и ди­версант поп города Горького Тополев организовал подполь­ный монастырь с монахами, в котором велась усиленная агитация против советской власти и ее мероприятий.
Еще в 1923 году поп Тополев организовал кружок «сестриц-белоплаточниц». «Сестрички» принимали активное уча­стие в контрреволюционной шпионской деятельности. По его заданию, вели свою шпионскую деятельность на тер­ритории Горьковской области.
В распоряжении попа Тополева находились кадры бродя­чих «агитаторов», которые, бродяжничая по деревням и селам, распространяли провокационные слухи о голоде, войне, создавали недовольство советской властью. Одним из таких бродячих контрреволюционных «агитаторов-пропагандистов» был поп Гординский Андрей. Таким же бродя­чим «пропагандистом» был монах-схимник Елисей, который работал под непосредственным руководством Тополева.
Через попа Можарского была поставлена специальная задача по проведению шпионско-диверсионной деятельности на заводах, на железнодорожном транспорте и т. д. Кроме этого, попом Можарским проведена работа по разложению колхозов, в результате чего один колхоз был совершенно развален.
Под руководством попа Патреева диверсанты в рясах совершили ряд вредительских актов в колхозе с. Троицкое: в 1937 г. они утопили несколько голов скота, поломали и изуродовали бараки, вырыли водоемные чаны, лишив тем самым колхоз воды, в результате чего при первом пожаре тушить огонь было нечем.
Поп «благочинный» города Горького Лавров Н. И., по заданию митрополита Феофана Тулякова, собирал шпионские сведения, а все добытые сведения через митрополита Фео­фана Тулякова представлял иностранным разведывательным органам.
Церковники вели диверсионную работу не только в на­шей области, но и в других областях. Так, газета «Известия» от 22 ноября 1937 года сообщает, что на Урале суще­ствовала антисоветская диверсионная организация, кото­рой руководил епископ Б., один из «деятелей» так назы­ваемой обновленческой или «живой» церкви. Этот епи­скоп был связан с одной из фашистских разведок и собирал для нее шпионские сведения о боевой готовности войско­вых соединений. По поручению Б., завербованный им цер­ковник С. проник на работу в артиллерийские склады, чтобы взорвать их. Хозяева епископа Б. из фашистской разведки щедро оплачивали его предательскую работу и по просьбе епископа-шпиона открыли ему текущий счет в одном из заграничных банков.
В Калининской области ликвидирована фашистская группа, созданная архиепископом П. и активным церковником, быв­шим дворянином Щ. В ее состав входили следующие церковники: бывший штабс-капитан Г., сын бывшего генерал-майора М., и бывший капитан царской армии П. Эта группа готовила убийства руководителей советского государства.
В 1936 году в Красноярском крае церковник П. и сын попа К., после ряда неудачных попыток помешать колхоз­ному строительству, произвели поджог одной из школ Эвенкийского национального округа. Поджог был произве­ден в часы занятий. Негодяи сделали все, чтобы школьники не могли спастись; они завалили двери школы бревнами и подожгли ее со всех четырех сторон. В результате этого непревзойденного по гнусности преступления в огне погибло 19 детей.
В нашей области поп Крылов (Лысковский район) вме­сте с бывшими кулаками и уголовными преступниками устраивал нелегальные собрания на квартирах церковного старосты кулака Леванова и вора рецидивиста, взломщика Петрова. На одном из таких собраний у Леванова еще в 1935 г. поп Никольский поставил задачей развертывание контрреволюционной террористической деятельности. Этот бандит-благочинный в церкви читал «миролюбивые проповеди», призывал к добру и спасению души, а на собраниях своей банды, давясь слюной от злобы, торопился изло­жить своим сообщникам бандитам план гнусных дел, на которые способны только выродки человеческого обще­ства. Он предлагал использовать все средства, все меры в борьбе против советской власти и партии. Мерзкие банди­ты Беляков, Каширин и Фомичев, под руководством и по заданию попа Крылова, готовили взрыв Плотниковского химического завода, но не сумели осуществить свои пла­ны благодаря бдительности органов НКВД. Эта гнусная свора, при активном участии Зинина и Петрова, готовила убийства лучших людей села. Было намечено убить председа­теля сельского совета коммуниста Маслова, председателя кол­хоза «Искра» коммуниста Кочнева и бригадира колхоза Мит­рофанова. Диверсант, бандит и шпион поп Крылов не толь­ко словесно инструктировал свою шайку диверсантов, но и обучал бандитов лучшим методам поджогов и убийств.
Поджигая колхозные дома, бандиты в рясах не только стремились вызвать недовольство населения, но они, как испытанные провокаторы, стремились все вину за эти под­жоги свалить на коммунистов и колхозников-активистов села. За поджоги попы расплачивались с бандитами сумма­ми из церковной кассы. Так, за поджог дома отца ком­сомольского активного работника Карташова поп Крылов и церковный староста Леванов выдали диверсантам и банди­там Каширину и Белякову четыреста рублей.
В течение 1936 и в начале 1937 года, под руководством бандита попа Крылова, при участии диверсантов Белякова, Каширина, Фомичева, Волкова Н. А., Волкова И. А., и Мурзина М. И., поповская банда совершила 12 поджогов иму­щества колхозников и колхозов.
Пользуясь своим «служебным положением», «преподобный» бандит митрополит горьковской «епархии» Феофан вызывал тех или иных нужных ему попов, договаривался с ними о методах подрывной работы. Так, в феврале 1936 года он вызвал к себе попа села Рубского, Лысковского района, — Хитровского. Поставил перед ним вопрос о привлечении духовенства и активных церковников для развертывания борьбы с советской властью. Он говорил, что одновре­менно с диверсиями надо готовить контрреволюционные кадры, главным образом, из укрывшихся кулаков. Говоря о терроре, этот митрополит-убийца оправдывал его с рели­гиозной точки зрения. Оказывается, евангельское «не убий» было в силе лишь до революции. «Теперь нужно убивать», — поучал «миролюбивый» Феофан. «Всю свою антисоветскую деятельность, — инструктировал Феофан завербованного бла­гочинного, — мы должны прикрывать признанием советской власти. И чем искуснее это будет проводиться, тем лучше, тем успешнее можно будет проводить диверсии и убий­ства».
Большое значение Феофан придавал церковным, так на­зываемым, двадцаткам, как организациям, непосредственно соприкасающимся с массами граждан, откуда попы-шпионы могли бы вербовать своих сторонников. Приехав после разговора с Феофаном в свою «благочинию», поп Хитровский привлек более десятка попов и бывшего волостного старшину из деревни Домашней, по кличке «царек». По кон­кретным заданиям попа Хитровского бандиты занимались поджогами, уничтожали колхозный хлеб.
Лучшие люди нашей советской деревни лишались домов, хлеба, построек. Гнусная банда попов орудовала с ожесто­чением и злобой, прикрываясь молитвой, рясами и крестами. Вся человеческая низость, все падение сказались в этих преступлениях «служителей культа».
Шпионы, диверсанты и вредители в яростной борьбе про­тив колхозного строя и активистов-колхозников не гнуша­лись самыми мерзкими средствами борьбы.
В развертывании антисоветской работы не отставали от своих собратий в рясах и сектантские проповедники. Уча­стники секты евангельских христиан, во главе которых стоял Тихонов Я. П., проводили среди населения актив­ную контрреволюционную агитацию против службы в ря­дах Красной армии, призывали молодежь не брать оружие при защите Советского государства.
В Богородском районе руководитель секты «молокан» Желтов Ф. А., бывший владелец кожевенного завода, не только вел контрреволюционную агитацию, но и готовил террористические акты против руководителей советской власти. Отъявленные враги советской власти, сектантские проповедники, «волки в овечьей шкуре», в дни выборов старались срывать собрания колхозников, извращали Ста­линскую Конституцию, организовывали саботаж всем меро­приятиям советской власти.
Поп Безруков И. Д., руководитель секты «спасово согла­сие», проводил агитацию среди населения с целью озлобить против советской власти народ и добиться полного развала колхоза.
Матерый «волк в овечьей шкуре», епископ Носов П. М., руководитель секты «беглопоповцев», Городецкого района, распространял по деревням и селам через «рабов божьих» записки такого содержания: «Скоро наступит 1940 год. Со­ветская власть и колхозы рухнут, а антихрист, который ру­ководит этим всем, имя которого 666, будет уничтожен».