October 18th, 2019

Случай с купцом Арефьевым

Из книги Дмитрия Ильича Ульянова «Очерки разных лет. Воспоминания, переписка, статьи».

В начале 90-х годов мы жили всей семьей в Самаре вместе с матерью. Владимир Ильич был помощником присяжного поверенного. Мы с Марией Ильиничной учились в гимназии. С нами жили также Анна Ильинична и ее муж Марк Тимофеевич Елизаров, занимавший какое-то небольшое место, помнится, в казенной палате.
Летом 1892 года Владимир Ильич вместе с Елизаровым был в Сызрани. Оттуда они собрались проехать на несколько дней в деревню Бестужевку, где брат Марка Елизарова крестьянствовал. Для этого надо было проехать на левый берег Волги.
В то время в Сызрани переправу через Волгу монопольно арендовал богатый купец Арефьев. У него был небольшой пароходик с баржей, на которых перевозились и люди, и лошади, и повозки. Купец запрещал лодочникам заниматься переправой, ревниво оберегая свои монопольные права. Поэтому каждый раз, когда лодочник набирал пассажиров, его лодку по распоряжению Арефьева нагонял пароходик и отвозил всех обратно.
Владимиру Ильичу не хотелось ждать перевоза, и он уговорил Марка Елизарова ехать на лодке. Лодочники не соглашались везти, боясь купца и заявляя, что все равно он воротит их обратно. Однако Владимиру Ильичу удалось-таки уговорить одного из них поехать, причем он энергично доказывал, что если Арефьев вернет лодку, то будет предан суду за самоуправство.
[Читать далее]Сели в лодку и двинулись на перевал. Арефьев, увидев с пристани, где он сидел за самоваром на балконе, крикнул Марку, с которым был знаком как земляк:
— Бросьте, Марк Тимофеевич, эту затею. Ведь вы знаете, что я за переправу аренду плачу и не позволяю лодочникам перевозить на ту сторону. Идите лучше со мной чай пить и знакомого вашего ведите. Все равно поедете на пароходе, велю вас воротить.
Владимир Ильич стал настаивать, теперь еще более решительно, продолжать путь и не слушать самодура. Лодочник уныло говорил:
— Все равно воротит, зря едем, сейчас пароход нагонит, баграми нас к борту, и вас ссадят па пароход.
— Да поймите вы, — сказал Владимир Ильич, — что он не имеет права этого делать. Если он лодку задержит и силой заставит нас вернуться, будет сидеть в тюрьме за самоуправство.
— Сколько раз он так проделывал, и никогда суда не бывало. Да и кто станет с ним судиться: очень большую силу забрал в Сызрани, и судьи-то у него, должно быть, все свои. Он, слышь, откупил Волгу у города, аренду платит, а нам вот что хочешь, то и делай.
Лодка по настоянию Владимира Ильича продолжала свой путь на левый берег, хотя было совершенно ясно, что Арефьев приведет свою угрозу в исполнение. Едва лодка достигла середины реки, послышался свисток пароходика, который, отцепив баржу, быстро погнался за лодкой.
— Ну вот вам и переехали, — произнес лодочник. — Сейчас обратно поедете. И никакой суд ничего сделать не может, он всегда правый будет.
Пароход, догнав лодку, остановил машину. Два-три матроса, привычно работая баграми, подтянули лодку к борту и предложили пассажирам перебраться на пароход.
Владимир Ильич стал разъяснять служащим, что они не имеют права задерживать их и будут преданы суду за самоуправство, за что грозит тюрьма.
— Никакого значения, — доказывал он, — не имеет то обстоятельство, что Арефьев арендовал переправу через реку, это его дело, а не наше, и это ни в коем случае не дает права ни ему, ни вам бесчинствовать на Волге и силой задерживать людей.
На это капитан возразил:
— Ничего мы не знаем: нам приказал хозяин парохода, и мы обязаны слушаться и исполнять его распоряжения. Пожалуйста, пересаживайтесь, мы не дадим вам ехать дальше.
Пришлось подчиниться. Но Владимир Ильич сейчас же записал имена и фамилии всех служащих, принимавших участие в задержке лодки, а также лодочника и других свидетелей.
На сызранском берегу пришлось ждать некоторое время перевоза, и опять слышно было, как Арефьев в победном топе продолжал свои рассуждения о том, что он платит аренду, что лодочники не имеют права перевозить на тот берег, а потому он задерживает лодки и возвращает людей обратно.
Несомненно, были люди, которые не могли не видеть, что купец действует беззаконно, но не решались или не хотели тягаться с ним по судам. Одним это было невыгодно с материальной стороны, другие же, предвидя кучу хлопот, судебную волокиту и т. д., по инертности и «русской» лени отказывались от борьбы.
Нужно было Владимиру Ильичу столкнуться всего на несколько часов с этим стоячим обывательским болотом, чтобы основательно встряхнуть его, наказать главного виновника и научить лодочников, как надо бороться за свои права.
По возвращении через несколько дней в Самару Владимир Ильич подал жалобу на Арефьева, обвиняя его в самоуправстве. Суть дела была ясна до очевидности, ни один юрист не мог рассматривать его действия иначе как самоуправство, а за самоуправство по тогдашним законам полагалась тюрьма без замены штрафом.
Однако добиться этого Владимиру Ильичу стоило еще немало хлопот. Дело разбиралось у земского начальника где-то под Сызранью, верст за 100 от Самары, куда должен был поехать Владимир Ильич в качестве обвинителя. Несмотря па совершенную ясность дела, земский начальник под каким-то предлогом отложил разбор дела. Второй раз, уже холодной осенью, дело было вновь назначено к слушанию. Владимир Ильич опять поехал туда, но и на этот раз при помощи разных формальных крючкотворств земский отложил дело.
Очевидно, Арефьев, зная о безнадежности своего положения и грозившей ему каре, пустил в ход все свои связи, чтобы оттянуть по возможности дело. Ему и его защитникам казалось, что бросит же наконец этот беспокойный человек ездить за сотню верст без всякой для себя выгоды, без всякой пользы, с их точки зрения. Не знали они, что этот человек не меряется обычной меркой, доступной их пониманию, что, чем больше препятствий встречает он на своем пути, тем тверже и непреклоннее становится его решение.
На третий разбор дела Владимир Ильич получил повестку уже зимой, в конце 1892 года. Он стал собираться в путь. Поезд отходил что-то очень рано утром или даже ночью; предстояли бессонная ночь, скучнейшие ожидания в камере земского начальника, на вокзалах и т. д. Хорошо помню, как мать всячески уговаривала брата не ехать.
— Брось ты этого купца, они опять отложат дело, и ты напрасно проездишь, только мучить себя будешь. Кроме того, имей в виду, они там злы на тебя.
— Нет, раз я уж начал дело, должен довести его до конца. На этот раз им не удастся еще оттягивать.
И он стал успокаивать мать.
Действительно, в третий раз земскому начальнику не удалось отложить решение дела: он и защитник Арефьева встретили во Владимире Ильиче серьезного противника, хорошо подготовившегося к предстоявшему бою, и земский начальник волей-неволей вынужден был согласно закону вынести приговор: месяц тюрьмы.





Фашист Иван Ильин как вдохновитель новой национальной идеи

Взято у aloban75




Российская федерация — страна без идеологии, что установлено основным законом — Конституцией, а именно, статьёй 13-2:

«Никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной».

Однако никакое общество не может существовать без базовой идеи, или набора базовых идей. Как в метафорической форме высказался по этому поводу В. Пелевин в романе «Generation P»:

«А ведь мы — Россия! Это ж подумать даже страшно! Великая страна!.. … Наш национальный бизнес выходит на международную арену. А там крутятся всякие бабки — чеченские, американские, колумбийские, ну ты понял. И если на них смотреть просто как на бабки, то они все одинаковые. Но за каждыми бабками на самом деле стоит какая-то национальная идея. У нас раньше было православие, самодержавие и народность. Потом был этот коммунизм. А теперь, когда он кончился, никакой такой идеи нет вообще, кроме бабок. Но ведь не могут за бабками стоять просто бабки, верно? Потому что тогда чисто непонятно — почему одни впереди, а другие сзади?»

Вполне очевидно, что какая-то идеология нужна и, более того, она имеется, невзирая на декларативные заявления о полном её отсутствии. Господствующей формацией у нас является капитализм, поэтому, идеология со всей очевидностью — буржуазная, иначе и быть не может. И её надо как-то проговаривать, подложив некий философский фундамент. Словом, объективно существующая идеология не может пониматься властями интуитивно. Она должна быть институциализирована как для внутреннего, так и для внешнего употребления.

В основном, «внешнее употребление» долго оставалось крайне размытым. так, президент Путин заявлял, что национальной идеей является патриотизм. Но такое широкое понятие требует чёткой дефиниции термина patria — какого именно отечества мы должны быть патриотами. Это нигде не оговаривалось. Но из уст помощника президента В.Ю. Суркова да и самого гаранта Конституции регулярно звучат весьма узнаваемые идеи, видимо, имеющие «внутреннее хождение».

[Читать далее]Так, сурковская статья «Долгое государство Путина» (которая подробно разобрана ранее) буквально основана на философии Ивана Александровича Ильина (1883-1954). Президент регулярно, например в Посланиях Федеральному собранию цитирует этого философа. Можно вспомнить его речь 2006 г., 2014 г. и ряд других выступлений. Его книги рекомендовал В.В. Володин (Председатель Федерального собрания Гос Думы), регулярно цитируются министром иностранных дел Лавровым, патриархом Кириллом Гундяевым. Очевидно, что видный мыслитель начала ХХ века весьма популярен среди власть предержащих, триумфально возвращаясь на поле официальной русской философии.

В 1989 году ПСС Ильина издаётся в СССР, в 1990 открыли «Уральский институт бизнеса имени И. А. Ильина» (Екатеринбург). ныне цитаты его широко используются при заданиях для ЕГЭ. В Петербурге имеется Православный юридический фонд имени профессора Ильина, с 2013 года проводятся регулярные Чтения на базе Духовной академии и Университета морского и речного флота.

Ильин, между тем — это весьма знаковая фигура. Обращение же к нему власти, как к авторитету — знаковый симптом.

Кем был Ильин в философии России и после — эмигрантской философии?

С юных лет его убеждения можно охарактеризовать как националистические и консервативно-религиозные.

За последовательный антибольшевизм и крайне реакционные взгляды, высказываемые публично, был выслан в 1922 году на «Философском пароходе». С 1924 года Иван Александрович трудоустроен в Русском научном институте. Эта белоэмигрантская организация была организована в тесном сотрудничестве с «Лигой Обера», основанной убеждёнными антикоммунистами и врагами Советской России — швейцарским адвокатом Теодором Обером (1878-1963) и общественным деятелем Ю.И. Лодыженским (1888-1977). Официальным названием Лиги было: «Entente internationale contre la IIIe Internationale» — Международное соглашение против III интернационала. Действовала организация с 1924 по 1950 г.

Лига оказалась собранием крайне правых деятелей, включая прямых нацистов.

Задачами Лиги являлись:

1. Прекращение большевистской работы в пределах каждого государства.

2. Противодействие каждого нового признания советской власти.

3. Разрыв дипломатических отношений [с Советской Россией — К.Ж.]

4. Соглашение между правительствами для борьбы с большевизмом.

5. Ликвидация Коминтерна и его двойника — советского правительства.

Судя по нижеследующему пассажу:

«Перекидной огонь из Москвы в Китай свидетельствует, что большевики нащупали брешь, через которую цивилизации можно зайти с тыла».

Члены Соглашения не только призывали к борьбе с большевизмом, но и отказывали считать Советскую Россию за часть цивилизации.

Впрочем, Лига пропагандой и теоретизированием не ограничилась, позже активно включившись в прямой фашистский террор.

Тогда же Ильин становится одним из виднейших идеологов Белой эмиграции, тесно сотрудничая с РОВСом (Российском общевоинским союзом) П.А. Врангеля. С приходом к власти фашистов в Италии в 1922 г. Ильин нашёл практическое воплощение собственной философии и собственных убеждений. «Письма о фашизме» (1925-26) являются апологетикой как самого фашистского движения, так и его вождя — Бенито Муссолини.

«…его политика пластична, рельефна: она состоит из личных поступков, ярких, законченных, самобытных и часто со стороны — неожиданных; но эти личные поступки всегда суть в то же время деяния руководимых им масс, и притом организованные, и на ходу все еще организующиеся, деяния. Муссолини присущ дар политического скульптора, оригинальное, завершающее дерзновение Микельанджеловской традиции».

«Муссолини далеко не всегда мог ясно формулировать и обосновать свою «программу». Им руководит скрытый, но внутренне жгущий его, хотя и смутно осязаемый им идеал, — волевой миф, который может однажды стать реальнее самой действительности. Ему Муссолини предан — цельно, религиозно, насмерть. Отсюда его чувство собственного предназначения, непоколебимая вера в свои идеи и то, характерное для него, сочетание вечной внутренней накаленности с властной, спокойной выдержкой, которое так безмерно импонирует окружающим».


Вот лишь немногие эпитеты из письма «Личность Муссолини».

Ильин с восторгом благословляет борьбу фашистов с «масонами», а реально — жестокие политические репрессии. В антикоммунизме Муссолини видит шанс для Европы. Странно, правда, что Ильин отказывал вождю фашистов в формулировке какой-либо слитной доктрины, ведь он был хорошо знаком с программным сочинением «Доктрина фашизма», которая не оставляет никаких сомнений в принципах и устремлениях автора. Ознакомился Ильин и с «Моей борьбой» Адольфа Гитлера. Этот момент оказался переломным в философской судьбе Ивана Александровича.

В качестве практического приложения социальных изысканий, он отстаивал устройство общества на монархических принципах. Как философ-идеалист, базу его Ильин определял в «естественных» нравственных чувствах — чувстве ранга, чувстве сплочения нации, правосознании и внутренней дисциплине. При этом, он был достаточно наблюдательным человеком, чтобы не оценить крушения феодальной монархии в большинстве старых империй. Это практическое расхождение с теорией необходимо было помирить. Выходом стал фашизм, чьи принципы Ильин частично формулировал в своих ранних работах, но не мог ещё изложить концентрированно, слитно. Путь указал Муссолини, а позже — Гитлер. Оба вполне совпадали с базовыми установками идеализма, использовали схожую фразеологию нации, почвы и воли; оба были глубоко укоренены в уже достаточно старой правой консервативной системе (пусть и в крайних формах); а главное — были предельно антикоммунистичны, представляя «врага моего врага».

В 1928 году Ильин пишет чрезвычайно важную статью «О русском фашизме», опубликованную в журнале «Русский колокол. Журнал волевой идеи», где автор являлся главным редактором и издателем. В это работе Иван Александрович блестяще доказал идентичность происхождения и схожесть взглядов фашизма и Белой армии. Корень белой идеи и фашизма Ильин видел в реакции на разрастание левых революционных течений.

«В мире разверзлась бездна безбожия и… свирепой жадности. Современное человечество отзывается на это возрождением рыцарственного начала… Белым движением является движение рыцарственных людей, объединённых религиозным духом, дисциплиной и жаждой служения отечеству в опасные этапы жизни общества. В кризисные времена на страны накатывают волны безбожия, бесчестья, жадности и других душевных пороков. Которые и являются причинами революционных потрясений. Рыцарственное белое движение борется с этими дьявольскими проявлениями для спасения отечества.

…Белое рыцарственное движение впервые появилось в 1917 году в России, а затем распространилось по миру, как ответ на угрозу коммунистических революций. Фашизм является итальянской светской вариацией белого движения. Русское белое движение более совершенно, чем фашизм, благодаря религиозной составляющей».


Если отвлечься от того, что о «свирепой жадности» сожалеет идеолог помещиков и капиталистов, надо признать, что Ильин не является новатором. Это всего лишь эволюционное развитие выкладок К. Победоносцева, черносотенцев и других представителей консервативно-охранительских течений конца XIX-нач. ХХ века. Россия, как страна в себе, переживала запоздалую трансформацию из феодальной в капиталистическую форму. Это вызывало и финансовое банкротство традиционных высших сословий, и банкротство идеологическое. Буржуазии было глубоко чуждо «естественное чувство ранга». Как страна, включённая в мировую экономику и культурное пространство, Россия переживала и нарастание рабочего, коммунистического движения, которое ломало не только сословные, но и классовые перегородки.

В итоге российские идеологи монархии радикализировались, призывая к силовой реакции. В этом отечественная сословная мысль солидаризировалась с реакцией мировой — буржуазной. Не надо забывать и того факта, что феодально-монархическая по форме идеология с 1860 гг. по сути отличалась от капиталистической лишь по фразеологии. Причина проста — и либеральную и про-монархическую интеллигенцию к первым десятилетиям ХХ века уже более 50 лет оплачивала именно буржуазия, как держатель основных капиталов в стране и мире. Два с лишним поколения капиталистического бытия обратили российскую интеллигенцию «дворянского толка» естественным союзником идеологов буржуазных. И более того — крайне правых радикалов. Общий их антикоммунизм явился лишь внешним, самым очевидным моментом единения. На деле, этот союз имел куда более глубокие корни, проросшие тогда, когда о мировом коммунизме никто даже не слышал.

Повторимся, фактически феодальные идеологи 1910-30 гг. являлись лишь вариацией на тему буржуазной реакции. Иван Ильин — один из ярких представителей этого движения.

Подкупает его прямота и честность. Он называет вещи своими именами, хотя и не в состоянии вскрыть сущностное наполнение явлений. Чисто формальные признаки приводят Ильина к верному выводу:

«Фашизм является итальянской светской вариацией белого движения».

Необходимо запомнить эти слова гуру наших современных властителей дум, газет и пароходов.

Последующие коррективы Ильина малозначительны. по его мнению, русское белое дело совершеннее фашизма по причине глубокой религиозности. Как националист, автор требует идти своим уникальным путём, не пытаясь заимствовать что-то на западе. Тем более, что по его мысли, отечественное бело движение появилось раньше всех аналогичных течений в мире. Т.е., первично по отношению к фашизму. Но это просто наилучший вариант фашизма, а не что-то принципиально отличное.

Здесь необходимо остановиться и вспомнить, что вариантов фашизма, в самом деле, много. В основе его — прямая диктатура финансового капитала. Как говорил Г. Димитров:

«Фашизм — это открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала… Фашизм — это не надклассовая власть и не власть мелкой буржуазии или люмпен-пролетариата над финансовым капиталом. Фашизм — это власть самого финансового капитала. Это организация террористической расправы с рабочим классом и революционной частью крестьянства и интеллигенции. Фашизм во внешней политике — это шовинизм в самой грубейшей форме, культивирующий зоологическую ненависть к другим народам».

Всё остальное — внутривидовые флуктуации. Например, итальянским фашистам был вовсе не свойственен антисемитизм. Фашистам германским — напротив. Для немецких «белых» национальное превосходство вообще играло куда более важную, определяющую роль. Но явления эти едины и справедливо называются фашизмом, или, в терминологии Ильина — белыми.

Кстати, нацизм автор не отличал от фашизма, не преминув с ним солидаризироваться.

После прихода Гитлера к власти, Ильин написал статью «Национал-социализм. Новый дух» (Возрождение, Париж, 1933). В работе он оправдывал как и националистические «эксцессы», так и идею нацизма вообще, претендуя на глубокое его понимание:

«Европа не понимает национал-социалистического движения. Не понимает и боится. И от страха не понимает еще больше. И чем больше не понимает, тем больше верит всем отрицательным слухам, всем россказням «очевидцев», всем пугающим предсказателям.

…я категорически отказываюсь расценивать события последних трех месяцев в Германии с точки зрения немецких евреев, урезанных в их публичной правоспособности, в связи с этим пострадавших материально или даже покинувших страну. Я понимаю их душевное состояние; но не могу превратить его в критерий добра и зла, особенно при оценке и изучении таких явлений мирового значения, как германский национал-социализм.

Я отказываюсь судить о движении германского национал-социализма по тем эксцессам борьбы, отдельным столкновениям или временным преувеличениям, которые выдвигаются и подчеркиваются его врагами».


Главной заслугой Гитлера (и Муссолини) по Ильину является устранение коммунистической угрозы.

«Что cделал Гитлер? Он остановил процесс большевизации в Германии и оказал этим величайшую услугу всей Европе.

Пока Муссолини ведет Италию, а Гитлер ведет Германию — европейской культуре дается отсрочка».


То есть, Муссолини, Гитлер и (согласно авторской мысли) их предшественник П.А. Врангель и вообще — белое дело, суть одно явление, с чем трудно не согласиться. Разница лишь в том, что русские белодельцы были более религиозны и нравственны, а национальная исключительность не играла определяющей роли. При том, что нация, определяемая в строго средневековом духе — по религиозной принадлежности, чрезвычайно важна для Ивана Александровича и его единомышленников. Здесь вспомним Ф.М. Достоевского с его архаичным:

«Ты настолько Русский, насколько ты Православный».

В творчестве Ильина встречается и подлинная фашистская апологетика:

«Дух национал-социализма не сводится к «расизму». Он не сводится и к отрицанию. Он выдвигает положительные и творческие задачи. И эти творческие задачи стоят перед всеми народами. Искать путей к разрешению этих задач обязательно для всех нас. Заранее освистывать чужие попытки и злорадствовать от их предчувствуемой неудачи — неумно и неблагородно. И разве не клеветали на белое движение? Разве не обвиняли его в «погромах»? Разве не клеветали на Муссолини? И что же, разве Врангель и Муссолини стали от этого меньше? Или, быть может, европейское общественное мнение чувствует себя призванным мешать всякой реальной борьбе с коммунизмом, и очистительной, и творческой, — и ищет для этого только удобного предлога? Но тогда нам надо иметь это в виду…»

Естественным образом, автор был противником демократии и партийности. Его идеал — солидаризм нации вне сословных и классовых различий, при сохранении последний на основе «чувства ранга». То есть Ильин открыто призывал именно к открытой и прямой диктатуре… Чьей? Собственно, единственно возможной в его философии общественной страты: естественным образом положенных богом господ — дворян ли, буржуазии ли. Т.к., с дворянской гегемонией уже в 1920-х имелись неодолимые сложности — выбор невелик. Ильин призывал к прямой диктатуре финансового капитала — самой мощной буржуазной структуры своего (и нашего) времени. Т.к., цитата:

«…фашизм был прав, поскольку исходил из здорового национально-патриотического чувства, без которого ни один народ не может ни утвердить своего существования, ни создать свою культуру».

… Ильин постулировал именно национальную идею этой диктатуры, можно со всей ответственностью отнести его философию к прямо фашистской. Автор, не стесняясь, прямо вскрывает суть буржуазной демократии, как «демократической диктатуры» и в сборнике статей «Наши задачи» (1948-1954) прямо осуждает её за лицемерие и неспособность решать конкретные задачи. Выход — открытая личная диктатура.

«Не подлежит никакому сомнению, что Россия сможет возродиться и расцвести только тогда, когда в это дело вольется русская народная сила в ее лучших персональных представителях…

Эту ставку на свободную и благую силу русского народа должен сделать будущий диктатор.

Сократить период самочинной мести, бесчинной расправы и соответствующего нового разрушения — сможет только национальная диктатура, опирающаяся на верные войсковые части и быстро выделяющая из народа наверх кадр трезвых и честных патриотов».


Ожидаемо, подобная идеология имела практические следствия. Нет ничего удивительного в том, что идеолог белого движения теоретически обосновал сотрудничество ІІ отдела РОВС во главе с генералом А. А. фон Лампе с фашистской властью в Германии. Ильин несет историческую ответственность за участие бойцов РОВС в 1940 году в советско-финском конфликте на стороне маршала К. Маннергейма; кровавые карательные действия «Русского охранного корпуса» на Балканах против югославских партизан; координацию деятельности РОВС с «Русской освободительной армией» (РОА) А. Власова.

Впрочем, после разгрома III Рейха, Ильин публично разочаровался в нацизме. Этому разочарованию посвящена статья «О фашизме» (1948).

«Когда Гитлер завопил против коммунизма, многие русские поверили ему. Наивные русские эмигранты ждали от Гитлера быстрого разгрома коммунистов и освобождения России. Они рассуждали так: «Враг моего врага — мой естественный единомышленник и союзник». На самом же деле враг моего врага может быть моим беспощадным врагом. Поэтому трезвые русские патриоты не должны были делать себе иллюзий. «Цель Германии была совсем не в том, чтобы «освободить мир от коммунистов», и даже не в том, чтобы присоединить восточные страны, но в том, чтобы обезлюдить важнейшие области РОССИИ и заселить их немцами».

Впрочем, даже тогда после Нюрнберга Ильин до конца не отмежевался от идей фашизма:

«Выступая против левого тоталитаризма, фашизм был, далее, прав, поскольку искал справедливых социально-политических реформ. Эти поиски могли быть удачны и неудачны: разрешать такие проблемы трудно, и первые попытки могли и не иметь успеха. Но встретить волну социалистического психоза — социальными и, следовательно, противо-социалистическими мерами — было необходимо».

При этом он не скрывал от соратников, распространяя до самой смерти статьи с грифом «только для единомышленников», что не исключает возрождения нацизма. При этом он предупреждал от использования термина «фашизм», как слишком вызывающий в новом контексте. Идеи же по сути остались ровно прежние, за изъятием восхищения нацизмом, что в Европе 1945-1950 гг. было попросту небезопасно.

Современный возврат Ильина в публичное поле и более того — в официальную риторику властей РФ — пугающий симптом.

Если президент, его главные идеологи и даже патриарх РПЦ открыто берут на щит откровенного фашиста, замаранного прямым сотрудничеством с врагами России, то это «о чём-то да говорит». Наращивание полномочий правящих кругов — ставленников финансового капитала уже находится на грани фазового перехода от диктатуры демократической к просто диктатуре. Для этого есть все условия, начиная с постоянно растущего недовольства в обществе текущей экономической и внутриполитической обстановкой. Мощное «полевение» страны налицо, а значит, власть капитала не может не готовиться к «террористической расправе с рабочим классом и революционной частью крестьянства и интеллигенции» ради сохранения собственного положения.

Для этого как нельзя лучше подходит философия Ильина. «Майн Кампф» и «Доктрину фашизма» цитировать в стране — наследнице СССР, нельзя. Даже намекать на это нельзя. Однако на выручку приходит собственный «белый рыцарь», на деле ничем качественно не отличающийся от Розенберга, Гёбельса, Габриеля д`Аннуцио, Леона Дегреля.

В этой связи вовсе циничным выглядит публичное осуждение таких персонажей, как Степан Бандера и Евгений Коновалец. Чем мы лучше, когда властные рупоры открыто цитируют такого же нацистского коллаборанта? И если в братской Украине сейчас валят памятники Ленину, то у нас каждое 9 мая не забывают драпировать Мавзолей на Красной площади. Воистину, как говорил товарищ Христос:

«Что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь… Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего». (от Матф.Гл. 7:3—5).

Ведь «монархический фашизм» Ильина отличается от фашизма обычного — буржуазного лишь господствующим субъектом. В условиях тотального господства финансового капитала и эта разница размывается. Ибо вместо «данного богом» наследственного монарха встанет «простолюдин», избранный демократически или назначенный чрезвычайно.

Автор - Клим Жуков.





Крупская о Красной Армии

Из книги Надежды Константиновны Крупской «Воспоминания о Ленине».

«Мы оборонцы с 25 октября 1917 г., – писал Ильич. – Мы за «защиту отечества», но та отечественная война, к которой мы идем, является войной за социалистическое отечество, за социализм, как отечество, за Советскую республику, как отряд всемирной армии социализма».

Старая армия разложилась, была демобилизована. Надо было создать новую, сильную, революционную, проникнутую духом энтузиазма, волей к победе армию.
Первое время Красная Армия весьма мало напоминала обычную армию. Она горела энтузиазмом, но внешне выглядела первобытно: у красноармейцев не было определенной формы – кто в чем пришел, в том и ходил, не было еще твердого распорядка, установленных правил. Враги Советской власти насмехались над красноармейцами, не верили, что большевики смогут создать сильную, крепкую армию. Обыватели боялись красноармейцев, им казалось, что это какие-то разбойники. Помню, как еще в 1919 г. одна переводчица, работавшая у тов. Адоратского, когда он просил ее зайти в Кремль взять перевод, не решилась этого сделать: боялась красноармейцев, охранявших Кремль.
Иностранцев особенно поражало отсутствие у охраны установившихся повсюду форм поведения.
Ильич рассказывал мне как-то о посещении его Мирбахом. Часовой около кабинета Владимира Ильича обычно сидел за столиком и читал. Тогда у нас никому это не казалось странным. Когда был заключен мир с Германией и в Россию приехал немецкий посол граф Мирбах, он, как полагается, «посетил» в Кремле представителя власти – Председателя Совета Народных Комиссаров Ленина. Около кабинета Владимира Ильича сидел и что-то читал часовой, и, когда Мирбах проходил в кабинет Ильича, он не поднял на него даже глаз и продолжал читать. Мирбах на него удивленно посмотрел. Потом, уходя из кабинета, Мирбах остановился около сидящего часового, взял у него книгу, которую тот читал, и попросил переводчика перевести ему заглавие. Книга называлась: Бебель «Женщина и социализм». Мирбах молча возвратил ее часовому.
Красноармейцы усердно учились. Они понимали, что знание нужно им для победы.





Мария Ульянова о Ленине. Часть II

Из книги Марии Ильиничны Ульяновой "О В.И.Ленине и семье Ульяновых".

Поставив себе еще юношей цель жизни — революционную работу, он неуклонно шел к ней и ни разу в жизни не изменил этой цели, не отошел от нее ни на шаг. Помните, что он писал как-то, что надо торопиться жить, чтобы все силы отдать революции. Характерен в этом отношении и отзыв, который дал о Владимире Ильиче его заклятый враг, меньшевик Дан на Копенгагенском конгрессе в 1910 г. На этом конгрессе резко выявились все раздражение и вся злоба представителей различных течений в русской секции конгресса против Владимира Ильича. Он был страшно одинок, но не хотел сделать ни шагу по пути соглашения со своими противниками, выступавшими довольно сплоченным фронтом. И это особенно выводило их из себя. «Один против всех, ни на что не похоже...» «Он губит партию...» «Какое счастье было бы для партии, если бы он куда-нибудь исчез, испарился, умер...» Вот какие фразы раздавались на заседаниях русской секции во время дебатов с Владимиром Ильичом.
И когда одна старая партийка   автору этих словечек Дану сказала: «Как же это так выходит, что один человек может погубить всю партию и что все они бессильны против одного и должны призывать смерть в сообщницы?» — он со злобой и раздражением ответил буквально следующее: «Да потому, что нет больше такого человека, который все 24 часа в сутки был бы занят революцией, у которого не было бы других мыслей, кроме мысли о революции, и который даже во сне видит только революцию. Подите-ка справьтесь с ним».
[Читать далее]
Когда Владимир Ильич был уже болен и врачи старались всячески ограничить его работу, а мы пытались убедить его в необходимости меньше работать, он как-то на мои уговоры сказал мне: «У меня ничего другого нет». «Ничего другого нет», и это была сущая правда. Он был весь в революции, в революционной работе и без этой работы чувствовал себя, как рыба, выброшенная на берег. И еще позднее, когда Ильич не мог уже вставать, врачи, видя его тяжелое состояние духа, решили сделать ему некоторое послабление и предложили свидания с товарищами, но с условием, чтобы он не говорил с ними о политике. Но Владимир Ильич наотрез отказался. «Какие чудаки,— говорил он нам, когда врачи ушли,— они думают, что политические деятели, встретившись после долгой разлуки, могут говорить о чем-либо другом, кроме политики». И еще позднее, когда он захотел диктовать свои записки, свои последние статьи и врачи было воспротивились этому, Владимир Ильич заявил, что, если ему откажут в этом, он вообще не будет лечиться.
Гибель старшего брата дала, несомненно, большой толчок Владимиру Ильичу в смысле его стремления заняться революционной работой. Но как ни любил и ни уважал он Александра Ильича, он рано понял, что не таким путем надо идти, что индивидуальным террором не достигнуть цели, что благодаря ему лучшие представители революционеров лишь отрываются от масс, от влияния на эти массы. Но глубокое уважение к народовольцам за их героизм и самоотвержение он сохранил на всю жизнь, он впитывал в себя их опыт, их революционную закалку и уже позднее, живя за границей, говорил, что нам надо учиться у Халтурина, народовольцев. Но путь их, повторяю, был не его путем. Он рано понял, что «идеи становятся силой, когда они овладевают массами». Но он понимал также, что, для того чтобы идти к массам и звать их за собой, надо быть самому хорошо подкованным теоретически. И он упорно работал над своим самообразованием, работал систематически, по определенному плану. Он позднее писал как-то брату, который сидел в это время в тюрьме, что читать просто мало толку, надо выбрать один какой-нибудь вопрос и заниматься им систематически. Такой была его работа всегда. Он в совершенстве усвоил революционную сущность учения Маркса, он пропитал этим учением всю свою революционную практику. Задачу революционных марксистов он видел в том, чтобы не только объяснить мир, но его переделать.
Помню, с какой иронией рассказывал Владимир Ильич позднее о своем разговоре с одним из «легальных марксистов» в Петербурге о том, какую, мол, деятельность считать важнее — легальную или нелегальную. Для «легального марксиста»-профессора такой деятельностью была его легальная литературная деятельность, для Владимира Ильича и тени сомнения не было, что на первый план выдвигается нелегальная, подпольная работа.
Упорная теоретическая работа не делала Владимира Ильича сухим книжным человеком. Ту страсть, которую он вкладывал в работу, он вкладывал в отдых, прогулки и пр. Он любил жизнь во всех ее проявлениях, любил людей. Болел душой за их страдания, за несправедливость по отношению к ним.
Прав был Горький, который писал, что он не встречал, не знает человека, «который с такой глубиной и силой, как Ленин, чувствовал бы ненависть, отвращение и презрение к несчастиям, горю, страданию людей».
И поэтому-то столько страсти вносил Владимир Ильич в свою работу, проявлял в ней такой горячий темперамент. Когда Владимир Ильич был еще юношей и его арестовали в первый раз за студенческие волнения, пристав сказал, обращаясь к нему: «И чего вы бунтуете, молодой человек, ведь перед вами стена». «Стена, да гнилая, ткни и рассыплется»,— ответил ему Владимир Ильич.

Отношение к людям, сближение с ними тоже определяется у Владимира Ильича его основной идеей — революционной борьбой, интересами дела. «Без прений, споров и борьбы мнений никакое движение, в том числе и рабочее движение, невозможно»,— писал Владимир Ильич. И в эти споры, как ни резок, как ни непримирим бывал Владимир Ильич к своим противникам, он не вносил ничего личного. В этом была его сила. Если посмотреть письма Владимира Ильича к товарищам, опубликованные и неопубликованные, то видно, как иной раз он за ту или иную ошибку или неверную линию ругает того или иного товарища почем зря, кажется, места сухого не остается. А там, глядишь, ошибка исправлена, линия выправлена, и идет опять дружная работа, и у товарищей нет ни обиды, ни неприязни, как будто бы ничего и не было. Интересы дела были на первом плане. Конечно, если дело шло не о скоропреходящей ошибке, а о глубоком принципиальном расхождении, Владимир Ильич относился иначе. Он рвал тогда с человеком, как бы близок он ни был ему раньше (Плеханов, Мартов). Редко к кому Владимир Ильич относился с большим уважением, редко кого он больше любил, чем Плеханова, мало к кому он питал такую нежную симпатию, как к Мартову,— но интересы дела были на первом плане. Но такого рода расхождения, всякого рода расколы давались Владимиру Ильичу необычайно тяжело. После II съезда и его раскола он опасно заболел.
Он принимал меры для того, чтобы снова и снова перетащить на свою сторону Плеханова, Мартова, ибо это было в интересах революции.

Характерными чертами Владимира Ильича были большая аккуратность, пунктуальность, четкость, прекрасное выполнение взятой им на себя работы. Он органически не мог относиться поверхностно, кое-как к любому, хотя бы к самому незначительному, делу. Всякая его работа, начиная с юношеских лет, носила на себе отпечаток большой продуманности, четкого ее выполнения, всестороннего изучения вопроса. Это касалось не только содержания, но и формы, стиля и прочего.
Будучи крайне требовательным к себе, он требовал и от других хорошего, добросовестного, культурного выполнения задания. Ничто не выводило его так из себя, как разгильдяйство, халатность, бесцельная суетня и трескотня. Он бичевал эти черты обломовщины с присущим ему сарказмом, указывая, что главная трудность для социализма состоит в дисциплине труда.
За внедрение этой дисциплины предстояло долго и упорно бороться. Обеспечение ее обусловливалось наличием ряда предпосылок материального и культурного порядка, которых не было налицо в первые годы Советской власти, в то время, когда мы начали, как говорил Владимир Ильич, строить социализм с участием тех людей, которые воспитаны капитализмом, им испорчены, развращены.      
И понятно, что тогда особенно часто приходилось встречаться с плохой, неряшливой, кое-как сделанной работой, с плохим качеством продукции.
В узком кругу Владимир Ильич называл обычно такую работу «советской работой».
Расползается ли по швам новый костюм, торчат ли гвозди там, где им совсем не надлежит быть, не заклеиваются ли конверты, несмотря на все прилагаемые к тому усилия, скрипит ли и трещит паркет так, что вскакивают ночью и с недоумением стараются понять, что произошло,— «советская работа», говорит со вздохом Ильич.
Однажды Владимир Ильич выразил желание иметь у себя в кабинете большую накатанную на палку передвижную карту РСФСР, чтобы можно было видеть в большом масштабе любой ее уголок. Однако он очень сомневался, что такую карту смогут сделать как следует в Советской России. Но товарищи постарались, и карта вышла довольно удовлетворительной. Владимир Ильич был доволен, однако его скептицизм относительно качеств русского работника сказался и тут.
— Неужели у нас, в Советской России, сумели так хорошо сделать? — спросил он...

…привычке к размеренному труду, аккуратности и пунктуальности Владимир Ильич остался верен до последних дней своей жизни. Уже будучи тяжело больным, лишенным речи, он требовал, чтобы в строго определенное время велись с ним занятия по восстановлению речи, которые проводили врач и Надежда Константиновна. Это относилось и к просмотру газеты, которую Владимиру Ильичу в то время приносили после обеда, когда он отдыхал в своем кресле, и к чтению вслух и пр. и т. д.
Своей прочно установившейся привычке он не изменял и тогда, когда всякий другой, больной такой тяжелой болезнью, лишенный возможности обмениваться с окружающими, высказать самые настоятельные свои нужды, человек предался бы унынию, апатии и перенес бы, как это бывает в большинстве случаев, все свои мысли на свое здоровье.
Но то, что свойственно обыкновенным людям, иначе выражается у таких гигантов ума и действия, каким был Ильич. Он глубоко затаил в себе боль за вынужденное бездействие, отстранение от любимой работы, которая давала ему цель жизни, и старался наперекор всему продолжать работать, хотя бы в той области, которая одна только осталась ему доступной.

Когда Владимир Ильич незадолго до своей роковой болезни поехал в Костино, он в один из последующих дней по приезде направился к скотному двору, чтобы осмотреть его. Служащие совхоза «Костино» еще не знали Владимира Ильича, и, так как вход на скотный двор для посторонних был запрещен, сторож не пропустил Ленина. Владимир Ильич спокойно повернул вспять, не сказав ни слова.
Дело доходило до того, что, приходя в кремлевскую парикмахерскую, Владимир Ильич садился, чтобы дождаться своей очереди, но тут уже присутствовавшие восставали, они не могли допустить, чтобы он так непроизводительно тратил свое время.
В первые годы Советской власти, когда бывал нехваток продуктов, Владимиру Ильичу нередко направлялись лично для него мука, мясо и т. п. Но обычно Ильич направлял все эти продукты в детские дома или больницы или, если продукты поступали в небольшом количестве, предлагал разделить их между целым рядом товарищей, не забывая и лечивших его и Надежду Константиновну врачей, отказ которых от гонорара всегда очень смущал его.
Исключение, впрочем, делалось для посылок с продуктами, которые присылали ему близкие товарищи...
Очень характерны для скромности Владимира Ильича анкеты, заполнявшиеся им на съездах и конгрессах. На вопрос, говорит ли он свободно на каком-нибудь иностранном языке, Владимир Ильич в анкете III конгресса Коминтерна записал: «Ни на каком». А между тем известно, какие громовые овации встречали его речи со стороны западноевропейских делегатов. Произносились эти речи Владимиром Ильичом на правильном немецком языке, разве только иногда он затруднялся в подыскании отдельного слова, да и то передавал свою мысль в таких случаях другими оборотами.
Образцом скромности Владимира Ильича является и его речь на праздновании его юбилея в день его 50-летия:
«Товарищи! Я прежде всего, естественно, должен поблагодарить вас за две вещи: во-первых, за те приветствия, которые сегодня по моему адресу были направлены, а во-вторых, еще больше за то, что меня избавили от выслушания юбилейных речей». (Владимир Ильич приехал на собрание с запозданием.)
Закончил он пожеланием, «чтобы мы никоим образом не поставили нашу партию в положение зазнавшейся партии...».

Владимир Ильич не привык диктовать свои статьи. Он никогда не пользовался услугами стенографа, когда был здоров, указывая, что ему трудно обходиться без рукописи, которая была бы перед ним. Кажется, только один раз в своей жизни он по совету одного товарища попробовал диктовать, но опыт был неудачен. Владимир Ильич стеснялся, торопился, и сделанная стенографом запись совершенно не удовлетворила Ильича; он всю статью написал потом заново. Тем больше предварительной подготовки требовалось ему вследствие этого тогда, когда он был лишен возможности писать сам и поневоле должен был прибегать к помощи стенографа.

Владимир Ильич как-то говорил, что наша нравственность вытекает из интересов классовой борьбы пролетариата.