October 19th, 2019

С. Канатчиков о разгроме Колчака

Из сборника «Борьба за Урал и Сибирь».

Первоначальное основное ядро пятой Армии составилось из отрядов и полков питерских, московских, брянских, владимирских, курских, казанских, минских и др. рабочих. К ним постепенно вливались вначале крестьяне наиболее голодных губерний, Бе­лоруссии, Аршанска, Гомеля, Калуги и др. Это была по преиму­ществу крестьянская беднота, проделавшая с нами всю граждан­скую войну. Это основное ядро вскоре начало обрастать широкими массами середняцкого крестьянства.
Таким образом, наш лозунг — гегемонии пролетариата над кре­стьянством — осуществлялся и в этой гражданской войне с во­оруженным до зубов врагом.
Нашей Красной Армии приходилось сражаться при чрезвы­чайно трудных и тяжелых условиях. Постоянно чувствовался не­достаток в обмундировании, съестных припасах и в особенности в военном снаряжении. Чуждый нам по духу, командный состав нередко переходил к нашим врагам. Тут же на поле борьбы приходилось готовить своих военных специалистов, выбирать наиболее честных и преданных специалистов старой, царской армии, при­ходилось заставлять их обучать военному делу рабочие и кре­стьянские массы, вначале плохо владевшие оружием. Однако объ­ективная обстановка борьбы с капиталистами и помещиками благо­приятствовала нам.
Когда чехо-словацкие отряды в 1918 г. впервые свергли Со­ветскую власть в Сибири, сибирское крестьянство отнеслось к этому свержению почти безразлично.
[Читать далее]По мере того как усиливалась и укреплялась в Сибири власть помещиков и капиталистов, возглавляемая Колчаком, туда стали стягиваться беженцы со всех концов центральной России, сохранившие навыки старого буржуазно-помещичьего режима. После этого колчаковская власть начала заводить те же самые порядки в Сибири, где не было крепостного права, какие были в централь­ной России. Она стала облагать крестьян непосильными налогами, производить мобилизации, вводить различные военные повинно­сти и т. д. Сибирское крестьянство на опыте сразу же почувство­вало различие между Советской властью и властью Колчака. На­чался глухой ропот среди крестьянства, а затем последовали отдельные вспышки и восстания, главным образом в городах. Но эти восстания быстро подавлялись организованной военной силой и их участники расстреливались.
Одно из первых восстаний было в Томске, где восстало не­сколько батальонов мобилизованных солдат. Чувствуя свою бес­помощность, солдаты стали искать руководителей движения; они бросились к тюрьме, предполагая найти там сидевших больше­виков, которые, по их мнению, могли бы руководить восстанием. Однако, к своему удивлению, кроме обывателей, они там почти никого не нашли. Восстание быстро было подавлено юнкерской школой. Эти же восстания происходили и в других наиболее промышленных городах, где концентрировались рабочие, но, так­же будучи одинокими, изолированными, эти восстания быстро ликвидировались вооруженной силой. Кое-где начали возникать партизанские движения. В этом отношении история партизан­ских движений являет собою чрезвычайно интересные картины борьбы крестьянства с колчаковщиной. Центром партизанщины были Алтайская и Енисейская губернии и низовья реки Ангары, как раз те места, где всего больше было маломощного бедняцкого крестьянства.
За последние два десятилетия царское правительство наводнило Сибирь переселенцами. Эти сибирские новоселы оседали в вышеуказанных районах, не имея почти никаких средств для развития своего хозяйства: они бились в тисках нужды и явля­лись наиболее революционным элементом Сибири. Из них-то в первую очередь и главным образом формировались партизан­ские отряды. Но по мере того как колчаковская власть все более и более свирепствовала, больно ударяя по интересам старожильческого сибирского крестьянства, это последнее также стало при­мыкать к партизанам и шло вместе с ними сражаться против кол­чаковских регулярных войск. Правда, эта борьба почти нигде не имела успеха, и партизанам не удавалось даже перерезать Сибирскую магистраль для того, чтобы воспрепятствовать подвозу колчаковских войск и снаряжения. Но также и Колчаку нигде не удалось окончательно подавить партизанское движение. Эти об­стоятельства в значительной мере облегчали задачу Красной Армии в борьбе с колчаковскими войсками. Как только пятая Армия по­дошла к Уралу, к ней стали присоединяться восставшие ураль­ские рабочие, которые и пополняли ряды наших красных войск.
По мере продвижения пятой Армии вглубь Сибири на ее сторону стали быстро переходить сначала отдельные отряды на­сильственно мобилизованных Колчаком крестьян, а затем мало-по­малу и целые полки колчаковских войск. Впоследствии, незадолго до своего падения, в одной из своих речей сам Колчак в общем и целом довольно верно объяснил причину разгрома своей армии.
«Противнику удалось быстро перебросить в Сибирь новые ре­зервы, — говорил Колчак, — и он быстро пополнял свои ряды мест­ными силами, скорее, чем мы могли произвести мобилизацию, и армия наша отходит исключительно под давлением численно превосходящего нас врага. В чем причина этого явления? — спра­шивает Колчак и отвечает: — Здесь целая совокупность различных условий, но суть сводится к одному положению: противник сумел скорее нас пополнить свои ряды новыми силами. Каким образом это произошло? Предшествующий опыт перехода на сторону крас­ных наших частей, созданных из мобилизованных в прифронтовой полосе большевистски настроенных элементов, породил к новым пополнениям недоверие как начальствующих, так и старых бойцов. Посылали пополнения, но начальники отрядов отказывались раз­бавлять свои части этими пополнениями. Нам приходилось попол­няться с большим разбором, а между тем наш противник свободно пользовался местной живой силой, как благоприятной для него. Опыт войны в Англии показал, — продолжает объяснять Колчак причины своих неудач, — что для подготовки хорошего попол­нения необходимо потратить не менее шести месяцев. У нас для такого длительного обучения не было времени. Противник же за­полнял свои ряды без всякой подготовки».
И это было в действительности так: Колчаку, прежде чем бро­сать мобилизованные части на фронт, приходилось их в течение шести месяцев держать в казармах, муштровать, запугивать, забивать, дабы превратить мобилизованного крестьянина в бездуш­ную машину. Для этого, естественно, требовалось много времени. У нас дело обстояло иначе, Красная Армия пополнялась рабочими и крестьянами прифронтовой полосы, дружески к нам настроен­ными, ненавидевшими Колчака, и поэтому нам нечего было опа­саться с их стороны перебежек и измен. Для превращения кре­стьянина или рабочего в солдата нам требовалось немного вре­мени, остальное дополнялось энтузиазмом и воодушевлением.
Вот, например, что рассказывает один из авторов настоящего сборника по этому поводу.
Под Челябинском, где у нас шли кровопролитные бои с колча­ковщиной, Революционный Совет пятой Армии принял решение произвести мобилизацию в Челябинской губернии. Не было ни­какой организованной власти в селах, никакого государственного принудительного аппарата, мобилизация могла удаться лишь как добровольная явка крестьян. И она была объявлена. Результат мобилизации превзошел все наши ожидания: в течение двух недель явилось 24.000 человек. Даже в тех волостях, которые покидала отступающая Красная Армия, крестьяне шли в армию. Мобилизация прошла самотеком. Особенно удачно произошла мо­билизация в Кустанае. Там было незадолго до нашего прихода крестьянское восстание. Белые жестоко расправились с восстав­шими. Всех вооруженных убивали, а руководителя восстания по­весили на площади».
К концу 1919 года армия Колчака была разбита. Омск, бывш. столица Колчака, где стоял тридцатитысячный гарнизон, был взят без выстрела, ибо армия Колчака была уже небоеспо­собной. А дальше идет быстрое наступление пятой Армии вдоль Сибирской магистрали. Штабы Колчака и он сам в панике бегут на восток, но Красная Армия настигает их по дороге, так как забитые железнодорожные линии не давали возможности им де­лать более 50 верст в сутки. Наконец, последний бой около Томска у ст. Тайга, где происходит столкновение с первоначальным ядром колчаковской армии — польскими легионерами, Пятая Армия быстро расправилась с ними, в трескучий мороз, оставив их на месте свыше 4.000. Дальше следовали небольшие стычки с чехо-словацкими отрядами и, наконец, захват и расстрел самого верховного правителя главнокомандующего Колчака. Так кончи­лась эта героическая борьба за овладение Волгой, Уралом и Си­бирью. Однако тяжесть и страдания пятой Армии на этом не закончились. Страшный бич голодной и оборванной пятой Ар­мии тиф стал косить ее бойцов огромными массами. Чуть ли не половина армии лежала в тифу. Почти все ответственные руководители пятой Армии переболели тифом, а некоторые из них умерли. Последним отрядом опоры колчаковщины были те самые чужеземные войска Чехо-Словакии, которые начали свергать Сове­ты и первые вступили с нами в бой. С ними пришлось вступить в мирные переговоры. Не желая дальнейших разрешений, ко­торые неизбежно влекли за собой дальнейшие военные действия, Советское правительство обеспечило пропуск чехо-словакам на Дальний Восток. После ликвидации этой ожесточенной войны перед Советской властью в Сибири во весь рост встали другие трудности, это справиться с самовольными партизанскими отря­дами, оторванными от своих разрушенных пепелищ и оставшимися почти без крова. Нужно было приняться за восстановление раз­рушенной Сибирской магистрали, жел.-дор. мостов и вообще хо­зяйственного строительства Сибири.




Крупская о Вере Засулич

Из книги Надежды Константиновны Крупской «Воспоминания о Ленине».

Из всех членов Группы «Освобождение Труда» Вера Ивановна чувствовала себя наиболее одиноко. У Плеханова и Аксельрода была все же семья. Вера Ивановна говорила не раз о своем одиночестве: «Близких никого нет у меня», и тотчас старалась прикрывать горечь своих переживаний шуточкой: «Ну вот, вы меня любите, я знаю, а когда умру, разве что одной чашкой чаю меньше выпьете».
Потребность же в семье у ней была громадная — может быть, потому, что выросла она в чужой семье, была на положении «воспитанницы». Надо было только видеть, как любовно она возилась с беленьким малышом, сынишкой Димки (сестры П. Г. Смидовича). Даже хозяйственность Вера Ивановна проявляла, заботливо покупала провизию в те дни, когда была ее очередь варить обед в коммуне (в Лондоне Вера Ивановна, Мартов и Алексеев жили коммуной). Впрочем, мало кто догадывался о семейственных и хозяйственных склонностях Веры Ивановны. Жила она по-нигилистячему — одевалась небрежно, курила без конца, в комнате ее царил невероятный беспорядок, убирать своей комнаты она никому не разрешала. Кормилась довольно фантастически. Помню, как она раз жарила себе мясо на керосинке, отстригала от него кусочки ножницами и ела.
«Когда я жила в Англии, — рассказывала она, — выдумали меня английские дамы разговорами занимать: «Вы сколько времени мясо жарите?» — «Как придется, отвечаю; если есть хочется, минут десять жарю, а не хочется есть — часа три». Ну, они и отстали».
Когда Вера Ивановна писала, она запиралась в своей комнате и питалась одним крепким черным кофе.

Григорий Раковский о белых. Часть I: После Новороссийска

Из книги Григория Раковского «Конец белых».

Восьмимесячный крымский период борьбы с большеви­ками, наступивший после новороссийской трагедии, является периодом агонии и вырождения того антибольшевистского движения, которое представляет собою наиболее яркую и характер­ную особенность великой русской революции в 1917—1920 гг.
Разгромом армии адмирала Колчака в Сибири и армии генерала Деникина на Юге России был предрешен дальней­ший исход борьбы между красными и белыми. Сравнительно длительное существование последнего оплота белых в Крыму объясняется не столько силой инерции антибольшевистского движения, сколько пассивностью большевиков, не при­дававших Таврическому полуострову серьезного значения, удачно сложившейся и умело использованной стратегической обстановкой, а также и весьма благоприятными для Крыма событиями международного характера.
То, что происходило в течение восьми месяцев в Крыму, представляет огромный интерес не с точки зрения борьбы русского народа в лице его наиболее активных представи­телей за установление нормального демократического государственного правопорядка, а с точки зрения вырождения антибольшевистского движения, с точки зрения безнадежной по­пытки представителей старой дореволюционной России, опи­раясь на крымскую базу, восстановить свое прежнее положение, хотя бы и ценой максимальных уступок революции и временного, конечно, приспособления к ней.
Участие демократических масс казачества в этой борьбе объясняется стремлением казаков найти выход из того тупика, в котором они очутились после Новороссийска, их страстным желанием вернуться к себе на родину в условия сносного человеческого существования, в лучшем случае с восстановлением своей государственной независимости. Что же касается правительственных органов Дона, Кубани и Терека, то, будучи оторваны от родной почвы, поставлены в условия эмигрантского существования, эти демократические по своему происхождению органы власти также переживают период распада, вырождения и, в сущности, являются плохо сохранив­шимися реликвиями казачьей государственности.

[Читать далее]


Выгружаясь в крымских портах, войска были настроены панически. Из уст в уста передавали содержание советского радио, в котором говорилось, что «остатки деникинских банд переправились в Крым, где будут уничтожены в течение десяти дней». Самой злободневной темой среди офицеров и ге­нералов был вопрос об эвакуации за границу. Скупали ва­люту, запасались визами, устраивались матросами на парохо­дах, а многие в складчину пытались даже нанимать шхуны и фелюги, считая, что эвакуация в Крыму пройдет еще в более тяжелой обстановке, чем эвакуация в Новороссийске. Говори­ли также о необходимости переговоров с большевиками, об условиях, как будто бы, неизбежной капитуляции
Казалось совершенно невозможным привести в порядок то, что недавно еще именовалось вооруженными силами юга Рос­сии, век эти дезорганизованные банды, озлобленные, разочарованные, пережившие страшную душевную трагедию в Новороссийске.
Лучше других частей армии сохранился Добровольческий корпус. Руководимый Кутеповым, этот корпус, — все, что осталось на юге России от Добровольческой армии, — захватил в Новороссийске корабли и, оставив на произвол судьбы Донскую армию, прибыл в Крым почти в полном составе со всеми тылами в количестве 30.000 человек и располо­жился в районе Симферополя и Севастополя. Остатки Донской армии в количестве 15.000 человек, выгрузившись в Феодосии, ввиду их небоеспособности, в иду того, что казаки были безоружны и без лошадей, перевозились в Евпаторию на отдых и переформирование.
Необходимо, однако, отметить, что прибывшие в Крым добровольческие части изменились до неузнаваемости и лишь по названию напоминали прежних добровольцев. «Цветные войска», как их теперь называли, — корниловцы, марковцы, дроздовцы, — сохраняя внешнюю дисциплину, вернее ее види­мость, в действительности являлись разнузданными кондотье­рами, развращенными грабежами и насилиями до последних пределов. Это не были энтузиасты времен Корнилова, Маркова, Алексеева, Каледина, беззаветно шедшие за своими вож­дями. Это были скорее преторианцы, склонные в любой мо­мент под тем или иным предлогом выступить против своих высших руководителей. Пьянство, разгул, грабежи, насилия и, что особенно угнетало население, бессудные расстрелы, и своеобразные мобилизации, выражавшиеся в том, что добро­вольцы хватали на улицах всех мужчин, и тащили к себе в полки, — вот атрибуты, с которыми прибыл в Крым Добровольческий корпус. Севастопольский и Симферопольский районы, наводненные «цветными войсками», переживали тяже­лые дни. Особенно плохо пришлось Симферополю, где разме­стился штаб Кутепова. Улицы города сразу же покрылись трупами повешенных. Неудивительно, что даже «совершенно секретная» сводка штаба главнокомандующего констатировала:
В городе Симферополе — общее подавленное настроение всех слоев населения, вызванное рядом смертных приговоров, вынесенных военно-полевым судом. Подавленность усиливается с каждым днем, так как аресты, производимые чинами контр­разведки, не прекращаются. В населении распространяются слу­хи о крайне предосудительном характере и способе ведения следствия в контрразведках и военно-полевом суде...
При таких условиях жизни в Крыму неудивительно, что даже запуганные и приниженные органы местного самоуправления выступали с протестами против эксцессов белого террора, доходивших до того, что смертной казни подвергались пят­надцатилетие мальчики, почти дети. Как относились пред­ставители высшей власти к таким протестам в первые месяцы крымского периода, — об этом лучше всего свидетельствует письмо помощника главнокомандующего генерала Шатилова на имя председателя симферопольской городской думы. В этом письме он, между прочим, писал:
Упразднение военно-полевых судов противоречило бы верно понятым интересам армии, правопорядка и законности. Командование считает, что нарекания на деятельность контрразведок коренятся в самой атмосфере гражданской войны и политического розыска...
В конце письма говорилось: «о беспочвенной критике и партийных интересах».
Добровольческие части находились в состоянии развала. На печальные размышления наводило и состояние казачьих частей. Там тоже наблюдался развал. Главную массу казаков состав­ляли донцы. В Евпаторию они пришли в ужасном настроении. Они оставили позади свои семьи, свои родные станицы. Они потеря­ли своих лошадей и оружие. Они пришли почти в одном том, в чем их застал печальный день двенадцатого-тринадцатого марта 1920 года.
Армия Донская, по словам командовавшего армией генерала Сидорина, находилась в ужаснейшем моральном состоянии, со­стоянии страшной физической усталости, в состоянии полной необеспеченности ни оружием, ни лошадьми, ни вообще всем необходимым.
В противоположность собравшимся со всей России добро­вольцам, казаки были органически связаны со своей территорией — Доном и потому перед ними особенно остро стоял во­прос: что же будет дальше? Придется ли возвращаться на Дон, с оружием в руках? Придется ли сдаваться на милость победи­телей — большевиков, или же, быть может, Крым будет эвакуи­рован, и придется уходить в иноземные страны?..
Особенно отягощало положение казаков то, что они поте­ряли веру в свое дело, идею борьбы. Идея эта олицетворя­лась Донским Войсковым Кругом, который теперь совершен­но утратил свое политическое лицо и превратился в тол­пу людей, думавших только о собственном спасении и о материальных благах, но никак не о борьбе с большевиками. Уже в Новороссийске можно было наблюдать, как все помыслы народ­ных избранников были направлены исключительно на то, чтобы уехать как можно скорее. Политические вопросы, положение фронта, все это их не занимало. В настроении членов Круга преобладали две руководящие мысли: как бы не распыляться и быть всем вместе, а затем, как бы устроиться так, чтобы на­ходиться поближе к правительству, атаману, а, главное, к материальным средствам войска, к деньгам и товарам. В слабой сте­пени можно было усмотреть здесь желание сохранить идею Дон­ского Войскового Круга до последней возможности.
Над всем, однако, преобладал инстинкт самосохранения. Личные, шкурные интересы заглушали все идейные побуждения... Этим объясняется непрерывная возня вокруг донского серебра, вокруг войсковых товаров, причем члены Круга не скрывали своего недоверия к аппаратам власти исполнительной.
Депутаты неудержимо стремились за границу. В период сво­его недельного пребывания в Феодосии они были озабочены исключительно этой мыслью и усиленно хлопотали перед глав­ным командованием и атаманом о валюте, визах и судне для перевозки их в Константинополь. Таким судном они наметили себе пароход «Дунай», на котором были погружены войсковые ценности. Атаман и главное командование не пытались задержать Круг в Крыму, так как, будучи громоздким учреждением, рас­хлябанным, пестрым по настроениям, донской парламент поте­рял совершенно свое политическое лицо, веру в себя и в ту идею, которую он до сих пор олицетворял.
Круг поэтому всячески старались поскорее сплавить за границу, избавиться от него, как от обузы, а потому все просьбы членов круга были удовлетворены и им разреши­ли на пароходе «Дунай» выехать в Константинополь, который должен был явиться материальной базой Войска Донского.
Числа 20 марта «Дунай» отошел из Феодосии. По доро­ге, во время остановки в Ялте, разыгрался весьма показа­тельный инцидент, характеризовавший отношение к Кругу со стороны донских воинских частей. На ялтинском рейде чле­ны Круга встретились с пароходом, который вез из Феодо­сии в Евпаторию донские части генерала Гусельщикова. Когда казаки и офицеры узнали о том, что члены Круга «c това­рами» едут за границу, они прислали на «Дунай» делега­тов. Представители казаков заявили своим избранникам, что они видят в этом позорное проявление трусости, изме­ну общему делу и предательство.
Не за границу, а в Евпаторию вы должны будете по­ехать, — заявили делегаты. Вы обязаны разделить нашу участь... Без вас нас оставят там на произвол судьбы, и мы по­гибнем. С вами легче будет выехать...
Разыгрался тяжелый инцидент, который обнаружил всю оторванность Круга от казаков, полное отсутствие связи с низами, в частности с воинскими частями, которые, ввиду многочисленных переформирований, уже не имели в Кругу своих представителей. Значительная часть депутатов состояла из людей, выбранных в хаотической обстановке первых времен освобождения Дона теперь уже не существовавшими частями.
Президиуму Круга стоило больших усилий уговорить казаков отказаться от своих притязаний увезти Круг в Евпаторию. Депутаты уверяли, что Круг уезжает не только с ведома, но и по приказу донского атамана, который якобы задается целью сохранить его для будущего… К счастью, во время переговоров раздались сигналы об уходе парохода с казаками и послышались крики:
- Команда, садись отъезжать…
Парламентарии здесь схитрили. Они воспользовались моментом и пустили слух, что «хорошо, мол, «Дунай» пойдет за вами в Евпаторию»… Конечно, как только казаки уехали, Круг продолжал свой путь на Константинополь.
Защита Крыма создала генералу Слащеву исключительную популярность как в войсках, так и среди той части интеллигенции и буржуазии, которая определенно связала свою судьбу с судьбой Добровольческой армии. Пользуясь этой популярностью, эксцентричный, неуравновешенный, самовлюбленный генерал добился диктаторской власти в Крыму и совершенно затушевал командующего войсками главноначальствующего Новороссийской области генерала Шиллинга, прибывшего в Севастополь после январской эвакуации Одессы.
В Крыму установился «слащевский» режим, основанный  исключительно на своеобразно понятом лозунге: «Все для фронта». К тылу огульно применялся Слащевым термин «сволочь». Можно, конечно, представить, какой тяжелой атмосферой бесправия и самодурства был окутан в это время Крым. Слащев упивался своей властью, упивался тем «осважным» филиалом, который курили ему за военный успех, и в буквальном смысле слова измывался над несчастным и забитым населением полуострова. Никаких гарантий личной непри­косновенности не было. Слащевская юрисдикция, процветавшая на ст. Джанкой, где находился штаб крымского диктатора, сводилась к расстрелам. Горе было, тем, на кого слащевская контрразведка обращала внимание…
При таком режиме говорить о какой бы то ни было об­щественной и политической жизни в Крыму, конечно, не приходилось. Оживление наблюдалось лишь в правых кругах, сре­ди монархистов и черносотенцев. В этих кругах уже сорганизовалась вокруг находившегося не у дел Врангеля, и, конечно, Слащева серьезная оппозиция главному командованию. Нашедшие себе прибежище в Крыму старые бюрократы, аристократы, черносотенное духовенство, реакционеры из сре­ды местного татарского населения, — все они интриговали, сплет­ничали, наушничали и создавали ту заговорщицкую атмосферу, которой в это время дышал Крым, и которою, особенно после Новороссийска, не мог дышать Деникин. Почва для его ухода была приготовлена заблаговременно.
Еще до падения Новороссийска Врангель энергично добивал­ся того, чтобы командование крымскими войсками было пере­дано ему, а не Шиллингу. В этом смысле представители групп, поддерживавших Врангеля, возбудили ходатайства пе­ред Деникиным. В действительности же вопрос о Врангеле ставился шире.
В мой штаб, — рассказывал мне Слащев, — неоднократ­но приезжали представители всяких народностей, гражданских организаций, а также и духовенства. Они спрашивали, не буду ли я препятствовать тому, чтобы генерал Врангель занял пост главнокомандующего. Они убеждали меня стать опреде­ленно на сторону Врангеля и поддержать его. Я находился тог­да между двух огней — между Шиллингом и Врангелем…
Действительно, отношения между этими генералами, сильно обострились, особенно после того, как Шиллинг подробно сообщил Деникину о домогательствах Врангеля.
Можно было ожидать приказа об аресте Врангелем Шиллинга и Шиллингом Врангеля, — рассказывал Слащев.
Неудивительно, что атмосфера, которой дышал Крым, оказалась смертельной для недавно сформированного из пред­ставителей казачества и главного командования южно-русского правительства. Власть этого правительства в Крыму оказалась фикцией. Попытки обуздать Слащева и прекратить вопиющие расстрелы, закончились тем, что через несколько дней пос­ле прибытия правительства, Слащев начал публично в своих приказах третировать министров. Во избежание всяких эксцес­сов, Деникин, спустя неделю после сдачи Новороссийска, вы­нужден был расформировать коалиционное правительство и по­ручить министру финансов Бернацкому составить упрощенный орган гражданского управления, нечто вроде канцелярии по гражданским делам при главнокомандующем.
Врангель в это время уже находился в Константинополе, так как Деникин, по прибытии в Крым, через начальника английской военной миссии генерала Хольмена приказал ему выехать за границу. Перед своим отъездом Врангель написал Деникину очень резкое письмо, где обвинял его в личном пристрастии, в политических и военных ошибках, которые он, Врангель, предвидел и своевременно от них предостерегал. Письмо это быстро распространилось по Крыму, в большом количестве эк­земпляров попало за границу, в эмигрантские и дипломатическиe круги и, если не сделало Врангеля более популярным, то во всяком случае, сыграло известную роль в дискредитирова­нии и так подорванного престижа генерала Деникина.
Отъезд Врангеля не разрядил сгущенную крымскую атмо­сферу и лишь побудил представителей оппозиции проявить боль­шую активность в поддержке своего лидера. Тот же Слащев через графа Гендрикова сообщил отражавшему в Константино­поль Врангелю:
- Ехать дальше вам нельзя. Возвращайтесь, но по полити­ческим соображениям соедините наши имена, а Шатилову дай­те название, ну, хоть, своего помощника.
Вместе с этим. Слащев вел усиленную агитацию среди высших военных начальников.
- Еще 16-го марта в Феодосии,— рассказывал мне командующий Донской армией, генерал Сидорин, — генерал Покровский и Юзефович пригласили меня на квартиру Покровского. Там я застал и бывшего командующего Крымским Особым Корпусом генерала Боровского. Последний сообщил нам, что он приехал из Симферополя по поручению Слащева, считавшего немысли­мым дальше оставаться под командой Деникина, которого нуж­но заменить новым главнокомандующим. Слащев просил Боровского переговорить по этому вопросу со старшими началь­никами и предложить им при первом же удобном случае со­браться у него, Слащева, на специальное совещание.
Предложение Боровского не встретило возражений, в част­ности и со стороны Сидорина, считавшего невозможной со­вместную службу с Деникиным, после бурных с ним столкно­вений по поводу оставления без перевозочных средств донцов в Новороссийске.
Однако, день созыва секретного совещания у Слащева сов­пал с днем созыва в Севастополе Военного Совета, который, по приказу Деникина, должен был выбрать ему преемника на пост главнокомандующего.
А в это время адмирал де-Робек, верховный политический комиссар Англии в Константинополе, получил для передачи Де­никину следующее ультимативное предложение Великобританского правительства:
— Верховный Совет находит, что продолжение гражданской войны в России в настоящее время есть явление чрезвычайно вредное для общего европейского положения... В полном убеждении, что в настоящую минуту самое лучшее — оставить нерав­ную борьбу, Великобританское правительство предлагает взять на себя ведение переговоров с советским правительством с согласия на это генерала Деникина и предлагает последнему и его ближайшим сподвижникам убежище в Великобритании…
— Когда я вступил на свой пост, — рассказывал мне Вран­гель — передо мною стояла вполне определенная задача... В день своего вступления на пост главнокомандующего я послал английскому правительству следующую ноту:
…я считаю для себя совершенно необходимым, чтобы Британское правительство, предложившее главнокомандующему и его бли­жайшим помощникам убежище вне России, распространило бы эту меру на всех тех, кто предпочтет изгнание пощаде от вра­га. Само собой разумеется, что в этом списке я прошу пер­вым поставить мое имя.

Заседания Военного Совещания происходили в большом секрете. Вопрос об ультиматуме, равно как и вопрос о замести­теле главнокомандующего, обсуждались лишь среди наиболее ответственных представителей военного командования...
Во время этих секретных совещаний обсуждался и вопрос о перемене ориентации.

Скрытая подготовка к эвакуации шла усиленным темпом. Ря­довые офицеры, казаки, солдаты инстинктом чувствовали, что верхи к чему-то готовятся, что происходят какие-то важные события в смысле установления новых взаимоотношений с больше­виками. Ввиду полной неосведомленности о планах и перспек­тивах высшего командования, ввиду острого ощущения материального и морального разгрома, — они нервничали, волновались, шумно обсуждали создавшееся положение, а офицеры даже по­сылали к высшим начальникам делегации с просьбами осветить обстановку. В частях нарастало озлобление против командного состава, якобы умышленно скрывавшего истинное положение вещей. Начинается слежка за начальниками, которым опреде­ленно не доверяют и считают, что в один прекрасный день они, бросив солдат и казаков на произвол судьбы, сядут на корабли и уедут за границу.
В связи с этим все чаще и чаще раздавались угрозы:
- Все равно никого не выпустим. Погибать будем, — так все вместе...
6-19 апреля английский адмирал Сеймур вручил Врангелю следующую телеграмму английского адмиралтейства:
Английское адмиралтейство уведомляет, что лорд Керзон послал господину Чичерину в субботу 19 апреля (н. ст.) те­леграмму, в которой сообщил ему, что, несмотря на поражение вооруженных сил Юга России, нельзя допустить их оконча­тельной гибели. Поэтому, если господин Чичерин не согласится на посредничество лорда Керзона и на прекращение даль­нейшего наступления, которое могло бы последовать со сторо­ны Советов, — правительство его величества будет обязано на­править свой флот для защиты крымской армии от беспрепятственного захвата со стороны Советов последнего убежища русской армии.
- Получив эту телеграмму, — рассказывал мне Врангель, — я сейчас же отдал соответствующий приказ по войскам. Сооб­щая в этом приказе о начавшихся переговорах, я в то же время призывал их деятельно готовиться к продолжению борьбы в случае необходимости и разъяснял войскам, что надеяться на благоприятный исход переговоров нельзя, что, в конце концов, мы можем рассчитывать только на самих себя.
Этот противоречивый казуистический приказ с опубликованием того факта, о котором знали лишь военные верхи, произ­вел конечно, огромное впечатление и способствовал новой вспыш­ке того эвакуационного настроения, которое так было характер­но для начала крымского периода. Было совершенно непонят­но, в силу каких соображений и расчетов главное командование из факта переговоров с большевиками о капитуляции, пере­говоров, которые начаты при посредстве англичан, — приходит к заключению, что «необходимо сделать все, дабы удержать с помощью наших союзников в наших руках последнюю пядь земли русской и вырвать победу из рук врага».
Говорить о победе над большевиками после новороссийской катастрофы казалось нелепым. Неудивительно, что пред­ставители казачества, делая надлежащие выводы из создавшейся обстановки, выдвинули тот проект, который уж давно был выдвинут на Кубани черноморской группой кубанских полити­ческих деятелей, возглавляемым первым председателем краево­го правительства, а затем Краевой Рады Бычем. Сущность это­го проекта сводилась к тому, чтобы добиться от Антанты признания самостоятельности Кубани, буде Антанта признает со­ветскую Россию.

В конце апреля месяца Врангель получил официальное письмо от генерала Перси, представителя Англии при ставке, в котором указывалось, что «лорд Керзон уведомил адмирала де-Робека, верховного политического комиссара Англии в Кон­стантинополе, о том, что ответ господина Чичерина на его предложение до сего времени не дает надежды на благоприятное разрешение вопроса. Ввиду этого английское правительство предлагает Врангелю лично начать переговоры с советским пра­вительством. При этом лорд Керзон вновь указывает на то, что продолжение борьбы генералом Врангелем может иметь лишь один отрицательный результат и английское правительство не может поддерживать эту борьбу и оказывать Врангелю какую бы то ни было помощь».