October 21st, 2019

Ян Грунт о борьбе с колчаковщиной

Из сборника «Борьба за Урал и Сибирь».

Продвижение вперед нашей армии можно было назвать не на­ступлением, а бешеной атакой. Даже очевидцу верится с трудом, что армия ежедневно делала по тридцать и больше верст в сутки. И при том ни тени усталости или уныния. Всюду песни, звуки ор­кестров, шутки... Через деревни наши войска проходили твердым и бодрым шагом. Создавалось впечатление парада, а не войны. Крестьяне высыпали навстречу нашим красным войскам и заража­лись их воодушевлением и верой в победу.
В армии царила железная дисциплина, и почти не было при прохождении наших войск никаких инцидентов с мирным кре­стьянским населением. А это обстоятельство еще более укрепляло нас. Крестьяне быстро поняли Красную Армию и делали все воз­можное для нее. Мне приходилось беседовать с крестьянами, ко­торые видели наши проходящие войска.
Ой, и много же вас, — говорили они, — где белым с вами справиться. Да и тощие они больно, не то, что наши!..
[Читать далее]
Верстах в 10-12 от Бугульмы нашими войсками было занято какое-то село. Один из полков расположился в большом имении, где красноармейцы обнаружили огромный склад всякого барского тряпья. Пользуясь минутой отдыха, публика решила повеселить­ся и устроить своеобразный маскарад.
В несколько минут многие переоделись и свои боевые платья сменили на фраки, юбки, жакеты, дамские панталоны, шляпы, шляпки, цилиндры и всякую другую непривычную и невиданную «боевую» одежду. Наряжались самым фантастическим образом, и чем невероятнее был одет каждый из них, тем веселее станови­лось в дружной красноармейской семье. Командиры и комиссары на эту затею смотрели сквозь пальцы...
— Пусть потешатся, — говорили они, — нет смысла мешать этой невинной забаве. Кто знает, что с нами будет завтра!..
И вдруг, в разгаре маскарада, на горке появились наступаю­щие отряды белых.
Поднялась тревога. Переодеваться было уже некогда, и все в чем и как попало бросились к оружию. Ряженое красное войско выступило навстречу неприятелю, который успел установить над самым селом несколько орудий. Бой был неравный, так как белые заняли очень удобные позиции: нашим пришлось наступать по крутой открытой горе. Но это обстоятельство не остановило наших солдат, и в одно мгновенье вся гора запестрела нашими. Это был невиданный еще бой, и крестьяне, несмотря на опасность от сви­стящих пуль и рвущихся снарядов, высыпали на улицы, чтобы посмотреть, что это значит и что из этого выйдет.
— Урра! У-у-ррра!.. — гремели наши, и еще никто не успел как следует опомниться, как уже гора была занята нами, а белые обращены в паническое бегство...
С песнями, с радостными криками, пешком и сидя па враже­ских орудиях, спускались ряженые красноармейцы вниз по заня­той горе.

В ка­кой-то бригаде один из политкомов (фамилию его и название бри­гады я забыл) решил пойти в баню. Парня заели вши, и он с удо­вольствием начал обмывать свое бренное тело. В этот момент в село ворвались белые, и нам пришлось отступить. Политкому некогда было одеваться, и он в буквальном смысле слова «в чем мать родила» бросился за своей частью. А на дворе трещал мороз. К счастью, он отделался легкой простудой. Тут же наши части перешли в контратаку и снова овладели баней, где оставалась одежда политкома.

Падение Уфы, разгром колчаковской армии был очевиден. Настроение местного населения, поголовно вставшего на защиту Советской власти, перебежчики, тянувшиеся ежедневно к нашим штабам целыми тысячами, — все говорило о том, что песня Колчака действительно спета, что ему нет возврата.                                                                                                      
Причин для такого положения вещей было очень много. Колча­ковские банды, побывавшие в Уфимской и Самарской губерниях, сами подготовили почву для крестьянских восстаний за Советскую власть. Жестокие расправы с крестьянами и рабочими, дневной грабеж со стороны голодных и босых солдат белой армии не только восстановили против них мирное гражданское население, но и внесли яд разложения в колчаковские войска, особенно в те ча­сти, где было много рабочих и крестьян.
Эти солдаты, насильно мобилизованные, не могли не грабить, не могли не отбирать бесплатно у крестьян и рабочих хлеб, оде­жду, так как снабжение их армии было поставлено чрезвычайно скверно. Вечное недоедание, держимордовское обращение с сол­датами со стороны офицерства, грабежи и насилия с их стороны по отношению к мирному населению надоели колчаковским солда­там, и они стали приходить к тому убеждению, что их может спасти только Советская Россия.     
Колчаковские перебежчики не пожалели о своем переходе. Они сразу, без всяких оговорок, стали на нашу сторону; они стали бороться за Советскую власть рядом с нашей Красной Армией. Их переход воодушевил красноармейцев, а избитые и разорен­ные Колчаком крестьяне, встречаемые нашими войсками на пути, зажгли в них бесповоротное решение покончить раз и навсегда с этой контрреволюционной гадиной, опустошающей наши поля и города, предающей огню, мечу и нагайкам наши села и деревни. Перебежчики первые разносили вести о наших колоссальных по­бедах.      





Гражданская война и реакционеры в рясах

Взято отсюда.

Одним из главных упрёков либералов и правых в адрес коммунистов, связанных с историей Октябрьской Революции, является обвинение в гонениях на православную церковь. Самые одиозные общественные деятели призывают последователей большевиков «покаяться» в содеянном, а иначе всех их неминуемо ждёт божья кара и вечное проклятье.
Однако при этом антикоммунисты умалчивают о том, как вела себя реак­ционная часть духовенства в годы Гражданской войны. Приведём несколько фактов, из которых следует, что  коммунистам, если и есть в чем каяться, то только в том, что большевики в то время слишком мягко относились к реакционерам в рясах.
[Читать далее]
Забайкальский епископ Ефим, арестованный Забайкальским Советом за антисоветскую деятельность и отправленный по этапу в Петроград, был там освобожден чекистами под честное слово о прекращении анти­советской деятельности, которое он без колебаний сразу же и нарушил. Московский епископ Никандр и целый ряд других мо­сковских священников, арестованных за контрреволюционную деятельность, уже весной 1918 года были выпущены из тюрьмы. Кратковременным был арест и самого патриарха Тихона, откры­то призывавшего в своих проповедях всех прихожан, всех право­славных русских людей к борьбе против Советской власти. И та­ких примеров можно привести тысячи.
Почувствовав «мягкотелость» новой власти, некоторые «отцы церкви» перешли к более решительным действиям. В результате организованных духовенством погромов уже зимой 1918-1919 гг. было убито около 200 коммунистов. Фактически церковь объявила войну Советской власти. Советская власть была вынуждена при­нять в отношении попов-антисоветчиков самые жесткие, а порой, и жестокие меры. Советская власть как более организованная сила эту войну выиграла не без жертв. Но вина за эти жертвы лежит на церковных иерархах, спровоцировавших бойню.
Во время боев в Москве «святые отцы» предоставили юнкерам свои храмы в качестве огневых точек, расположив на колокольнях пулеметы. После поражения юнкеров они продолжили своё «святое» дело. Не было ни одного белогвардейского заговора, ни одного мятежа, в котором бы не участвовали церковнослужители.
«Отцы церкви» с радостью встретили выступление белочехов, ставшее началом Гражданской войны. Епископ Ека­теринбургский, приветствуя организованный Антантой мятеж чехословацкого корпуса, совершил в кафедраль­ном соборе Екатеринбурга торжественное богослужение. В своей проповеди он заявил прихожанам, что белочехи совершают «ве­ликое дело возрождения России».
Так же восторженно «отцы церкви» встретили интервентов Антанты. Они приветствовали их благодарственными молебна­ми. «Радость перешла в восторг, когда на землю нашего города сошли с кораблей прибывшие к нам благородные союзники», — восторгался протоиерей Лелюхин. Даже атаман Семенов, кото­рого сам Колчак считал бандитом, был награжден православной церковью званием «Кавалера святого гроба Господня».
Православное духовенство в своих проповедях прославляло белогвардейцев, призывая всех христиан к борьбе с Советской властью. Священники в массовом количестве выпускали плакаты и листовки против большевиков, в которых призывали: «Гоните Со­ветскую власть!» Помогали Колчаку и Деникину загонять крестьян в белую армию. Обо всех, выступающих против мобилизации, священнослужители сообщали в контрразведку. В белой армии были созданы агитпункты в виде церквей-вагонов. Организовывались даже специальные отряды церковных проповедников.
Но на этом духовенство не остановилось. Оно стало прини­мать самое активное участие в подготовке антисоветских мяте­жей. Полковник Сахаров, руководитель белогвардейского мятежа в Муроме, укрывался в Спасском монастыре. Епископ Муром­ский Митрофан благословил его на мятеж словами: «Большеви­ков нужно уничтожать, чтобы и духу их не было».
Священники и монахи принимали активное участие в под­готовке белогвардейского путча в Ярославле. Епископ Агафанел оказывал всестороннюю поддержку мятежникам. Оплотом путчистов стали ярославские монастыри, колокольни которых, как и в Москве, были огневыми точками мятежников. Церковники тогда принимали непосредственное участие в деятельности многих контрреволюционных организаций.
Монастыри и церкви поддерживали тогда любые антисовет­ские формирования, вплоть до бандитских. В Соловецком монастыре были обнаружены 8 трехдюймовых орудий, 2 пулемета, свы­ше 600 винтовок и берданок и большое количество боеприпасов. В киевском Михайловском монастыре были спрятаны 4 пуда динамита, винтовки и 900 патронов. Оружие, включая пулеметы, были зарыты в Матренинском женском монастыре на Украине. Там же нашли укрытие главари многочисленных бандформирований. Кон­трреволюционные организации были раскрыты в Оранском, Яковлевском, Николо-Угрешском и многих других монастырях.
Многие священники добровольно, без всякого принуждения выполняли роль рядовых шпионов и осведомителей белых армий юга, востока и севера. Часто для выявления сочувствующих боль­шевикам они нарушали тайну исповеди. Во многих епархиях, расположенных на занятых белогвардейцами территориях, священники самым тесным образом сотрудничали с контрразвед­кой. Так, в Забайкальской епархии существовали осведомитель­ные отделы по благочиниям, кружки и группы по приходам, кото­рые подчинялись штабу Читинского военного белогвардейского округа. В Барнауле в январе 1919 года гарнизонный священник сообщил в контрразведку, что, когда он беседовал с двумя ротами солдат «о целях борьбы с большевиками», 21 солдат и 2 офицера «с недоверием отнеслись к внушению и даже возражали». Все они были немедленно арестованы и затем расстреляны.
Но и это не все. Известны случаи, когда священники, пре­зрев свои же заповеди, непосредственно брались за оружие в борьбе против Советской власти. Для этой цели «святые отцы» формировали специальные религиозные отряды. Так, в Сибири были созданы дружины святого креста, которыми командовали священники. Там же, в Сибири, по инициативе епископа Сильвестра формировались и такие белогвардейские религиозные части, как «Полк Иисуса», «Полк Богородицы», «Полк Ильи Пророка» и т. д. Под Ставрополем попы создали отряд из 700 церковнос­лужителей. Под Царицыным воевал «Полк Христа-Спасителя», состоящий исключительно из лиц духовного звания. Протоиерей Востоков активно создавал «крестоносные» части на юге России. Не брезговали священники и участием в кулацких бандах. На­стоятель Ростовского собора Верховский, священник Кузнецов из Усть-Пристани и многие другие стояли во главе подобных банд. В Екатеринбурге был раскрыт антисоветский заговор во главе с дьяконом Владимиром Хвостовым. Каждый член этой организации должен был вести антисоветскую пропаганду и любой ценой добывать оружие, не останавливаясь ради этого даже перед убийством.
Из всего сказанного следует, что нынешним коммунистам не за что просить прощение у церкви. Церковь сама сделала все для того, чтобы на ее голову обрушилась кара небесная в виде больше­вистских «гонений». У большевиков же в то время выбора не было. Гуманные методы в отношении «отцов церкви», которые первона­чально использовали большевики, себя не оправдали, и им при­шлось пустить в ход более жесткие, репрессивные меры. Там, где слова не помогают, применяют силу. Такова правда жизни.



Исторический миф: совместный парад Вермахта и РККА в Бресте

Взято отсюда.

На самом деле совместный парад планировался. Только немцами, у которых были свои текущие политические задачи — показать Британии и Франции крепнущее союзничество. Соответствующий пункт был даже внесен в протокол о порядке передачи города.

Не желая под эти задачи подстраиваться, представители РККА всячески увиливали начиная от самого момента прибытия в Брест. Первое мероприятие было запланировано на 11 утра в Брестской крепости, с поднятиями флагов и торжественным построением. На 10:00 немцы ожидали советских представителей для заседания смешанной комиссии, которая и должна была согласовать регламент «парада».

Однако поздно ночью 22 сентября комбриг получил приказ из штаба 4-й армии занять Брест к 14 часам и, прибыв на место после форсированного 80-километрового ночного марша к 11:00, остановил колонну.

Решение поехать в немецкий штаб, как явно следует из его собственных воспоминаний, было собственной кривошеинской инициативой. Причем сгоряча комбриг рванул в гости к Гудериану один, о чем мгновенно пожалел. Вокруг него были хотя и вежливые, но «фашисты», он их именует только так, и, видимо неспроста: свой орден Ленина за Испанию Семен Моисеевич заработал, лично участвуя в боевых действиях против «союзников».

[Читать далее]

Естественно, первым вопросом, который задал ему немецкий танковый коллега, было прохождение в парадной колонне советских танкистов. На что комбриг ответил, что это никак невозможно, люди устали, техника грязная. Извините, сами.

Кстати, изначально Кривошеин принял решение вести разговор не как гость, а как хозяин — начальник гарнизона города Брест. Вот как он описывал этот разговор, происходивший по-французски, которым владели оба генерала:

«Если я правильно вас понял, вы, генерал, хотите нарушить соглашение нашего командования с командованием немецких войск?— ехидно спросил меня Гудериан. «Ишь, куда гнет, гад!» — подумал я про себя, но, вежливо улыбаясь, ответил:

— Нет, соглашение, заключенное моим командованием, для меня непреложный закон. Нарушать его я не собираюсь. Заключив соглашение, мое и ваше командование не имело в виду устраивать такой парад, в котором одна часть войск будет дефилировать после длительного отдыха, а другая — после длительного похода.

— Пункт о парадах записан в соглашении, и его нужно выполнять, — настаивал Гудериан.

— Этот пункт соглашения мы с вами должны выполнить так, — в категорической форме предложил я, — в 16 часов части вашего корпуса в походной колонне, со штандартами впереди, покидают город, мои части, также в походной колонне, вступают в город, останавливаются на улицах, где проходят немецкие полки, и своими знаменами приветствуют проходящие части. Оркестры исполняют военные марши.

Гудериан долго и многословно возражал, настаивая на параде с построением войск на площади. Видя, что я непреклонен, он, наконец, согласился с предложенным мною вариантом, оговорив, однако, что он вместе со мной будет стоять на трибуне и приветствовать проходящие части».

Примерно то же самое отмечено в журнале боевых действий немецкого XIX моторизованного корпуса, где отмечается, что русский генерал выразил пожелание не включать его танки в торжественное прохождение, поскольку из-за этого их экипажи не будут иметь возможности увидеть марш немецких частей.

«Это пожелание вызвало соответствующие изменения во всем ходе церемонии; решено, что прохождения русских танковых частей не будет, но оркестр и экипажи танков займут места рядом с оркестром 20-й моторизованной дивизии напротив генералов, принимающих парад».

В своих послевоенных «Воспоминаниях солдата» и сам Гудериан использует именно такую формулировку: прощальный парад.

Так оно и случилось. На всех фотографиях из Бреста нигде нет советского и германского флага на соседних флагштоках (что предполагает именно совместное действие), ни один танк или военнослужащий РККА не находится в парадной колонне. Немецкий флаг был спущен, советский поднят.

Фотографии танков на улице, впрочем, можно найти. Но не во время мероприятия: поймав на улице свою технику, Кривошеин приказал через начальника штаба заблокировать железную дорогу, организовать посты и патрулирование. Личный состав четвертого батальона и оркестр из восьми человек как раз и стоял напротив генералов, как договорились. Не как участники, а как зрители.

На этом контакты с немецкой стороной ограничились.

Вообще надо отметить, что в сентябре 1939 года немецкие офицеры в донесениях отмечали настороженность советских военных, деловой тон и нежелание вступать в какие-либо дружеские беседы.

Начальник оперативного отдела 206-й дивизии 4-й армии майор Нагель, прикрепленный центральным отделом управления кадров Главного управления сухопутных войск (ОКХ) как офицер-переводчик и посредник при контактах с Красной армией, отмечал следующее:

«Сдержаны вплоть до замкнутости, не отвечают на вопросы с точно такой же вежливостью и открытостью, как и с нашей стороны, недоверчивы, скрывают свои планы и организационную структуру».

Он же подтверждает, что Кривошеин прибыл в Брест один, людей из его штаба в лицо немцы так и не увидели. Только днем ранее у них побывал офицер связи вместе с батальонным комиссаром Владимиром Боровицким, которого тут же «дружески» сфотографировали.

«Подробных данных о группировке войск получено не было. Впечатление от обоих офицеров таково, что они, без сомнения, находчивые и способные люди, обладающие определенными знаниями. Они вели себя уверенно и с достоинством, но весьма сдержанно», — это уже впечатления гудериановского начальника штаба, полковника Вальтера Неринга.

Так откуда же растут ноги у истории о совместном параде и крепкой дружбе двух армий?

Все просто: из профессионализма немецких пропагандистов. Кинохроникеры знаменитого киножурнала Die Deutsche Wochenschau смонтировали торжественный марш германских частей и входящие в город за два часа до его начала танки того самого четвертого батальона 29-й танковой бригады Кривошеина.

Склейки на этом кино отлично видно по фону: там, где советские танки, нет толпы народа на тротуарах. Но для выполнения той самой задачи, о которой мы говорили вначале, военные пиарщики попытались показать, что РККА и Вермахт плечом к плечу маршировали в Бресте.

В данной связи нет ответа только на один-единственный вопрос: почему 80 лет спустя люди, почитающие себя умными и во многом понимающими, продолжают тиражировать легенду Министерства пропаганды гитлеровской Германии?

Хотя есть и другой вариант. Бывшие западные союзники наконец-то поверили в то, что им доносило ведомство Геббельса, и убеждают в этом других. Что для умных людей выглядит еще хуже.




Григорий Раковский о белых. Часть III: Дело «Донского вестника»

Из книги Григория Раковского «Конец белых».
 
Новороссийская трагедия, закончившаяся… тем, что в Крым попала лишь малая часть Донской армии, ли­шенной перевозочных средств, захваченных Добровольческим корпусом при содействии и попустительстве главного командо­вания, поселила в сердцах казаков чувство глубокой обиды и даже вражды к добровольцам. Этот антагонизм особенно остро выявлялся во взаимоотношениях между главным командованием и руководителями Донской армии. Трудно было говорить о сов­местной работе командующего Донской армией генерала Сидорина с генералом Деникиным после того, как командующий го­тов был застрелить главнокомандующего на новороссийской пристани.
Сидорин решил уйти с своего поста, тем более, что дон­ской атаман генерал Богаевский стоял на точке зрения необхо­димости теснейшей совместной работы с Деникиным. На этом Богаевский особенно энергично настаивал во время своего раз­говора по прямому проводу с Сидориным 19 марта, т. е. неделю спустя после Новороссийска.
- В настоящее время, — говорил он Сидорину, — раз­рыва с Деникиным быть не может; иначе Донская армия, ли­шенная всякой помощи с его стороны, будет обречена на ги­бель, даже в Крыму.
- Военные начальники, — отвечал Сидорин, — не дове­ряют сейчас руководству главного командования. Подорвана не вера в дело, а вера в руководителей. Заявляю вам о том, что я больше под командой генерала Деникина и его штаба рабо­тать не могу...
Командующий Донской армией решил уйти с своего поста, как только будут приведены в порядок привезенные в Крым части казачьей армии. Он был убежден, что при условии сохранения старых порядков в управлении вооруженными силами Юга России, при условии прежнего отношения главного командования к казачьим войскам, при наличии тех же политических ошибок, — нечего было и думать о продолжении дальнейшей борьбы с большевиками.
[Читать далее]В свою очередь, и генерал Деникин чувствовал, что между главным командованием и казачеством вбит большой клин, что после Новороссийска трудно будет заполнить ту пропасть, которая образовалась между казаками и добровольцами. Еще в Феодосии он прямо заявил донскому атаману Богаевскому:
- Ведите переговоры с Грузией и перевезите туда, если хотите, донцов. У них теперь такое настроение, что я со­вершенно не уверен, против кого они употребят свое оружие, если я его им выдам. Мне такой помощи не нужно. Я обой­дусь с одними добровольцами и прикрою Крым.
Уход Деникина помешал ему заменить Сидорина генералом. Абрамовым и, когда Врангель занял пост Главнокомандующего, донской штаб в Евпатории находился в состоянии резкой оппо­зиции к главному командованию. Взаимоотношения между Вран­гелем и Сидориным не только не улучшались, но, наоборот, ухудшались с каждым днем, так как, в сущности, оба генерала, занимавшие наиболее ответственные посты, являлись политиче­скими антиподами.
Демократический радикализм Сидорина, независимость во взглядах и суждениях, любовь к казачеству, как к наиболее здо­ровой, организованной, свободолюбивой части русского народа, критическое отношение к вырождавшимся добровольческим ча­стям - все это расценивалось во врангелевских кругах с точки зрения возможности самых неожиданных сюрпризов от евпато­рийской оппозиции вроде тех, какие в свое время готовил Врангель Деникину.
Нужно было ликвидировать евпаторийское «осиное гнездо», как выражались в Севастополе. Нужно было ловить удобный момент, чтобы с корнем вырвать казачью оппозицию из Крыма и обставить разгром донского штаба так, чтобы обеспечить себя от каких-либо новых выступлений. У Врангеля, который в свое время руководил разгромом Кубанской Рады, в этом отношении был опыт...
В Евпатории, между тем, все это время шла напряженная работа по приведению в порядок остатков Донской армии. Осо­бенно много внимания приходилось уделять моральному настроению казаков, в сердцах которых катастрофа, постигшая вооруженные силы Юга России, оставила неизгладимый отпечаток. Казаки теперь не хотели даже и думать об освобождении Мо­сквы. В лучшем случае они могли лишь с оружием в руках пробиваться на Дон. Чтобы заставить казаков снова начать во­оруженную борьбу с большевиками, руководителям казачества приходилось выдвигать новые лозунги, восстанавливать утра­ченное доверие к вождям и снова повести массу за собой.
Огромную помощь в этой работе должна была оказать пе­чать и при донском штабе решено было издавать официальную газету — «Донской Вестник», — редактировать которую должен был начальник политической части штаба сотник граф дю-Шайля.
Редактор «Донского Вестника» составил себе совершенно ясный и определенный план ведения газеты.
- Я, — рассказывал он мне, — совершенно отрицал основы политической программы генерала Деникина и в своей идеологии исходил из признания мартовской революции со всеми ее завоеваниями, Учредительным Собранием, землей и волей, и самоопределением народов России в рамках федерации. Большевизм я отрицал во имя идей мартовской революции и считал, что в Крыму должно начаться политическое оздоровление антибольшевистского движения. После Новороссийска грандиозная задача возрождения России вызывала в иностранных кругах весьма скеп­тическое к себе отношение. Сидя после полного разгрома в Крыму, казалось нелепым говорить о Москве. Необходимо было применить систему умолчания, т. е. никогда не говорить, но все время об этом думать. Я считал, что с точки зрения благоприятного разрешения русской проблемы, нужно было стре­миться к созданию казачьего государства. Только эта идея могла быть в Крыму популярной среди казаков, составляющих главную массу антибольшевистских сил. Такой проект мог также встре­тить сочувственное к себе отношение и со стороны союзных кругов, озабоченных тем, чтобы воспрепятствовать продвижению большевиков через Кавказ в Азию к их владениям. Осуществление моей идеи было тесно связано с существованием закавказских республик... …в своей газете я ста­вил для казаков, находящихся в Крыму, первой задачей восстановление их боеспособности и затем поход на Москву и на Дон для создания казачьего государства.
Эта идеология ярко выявилась в первых же номерах «Дон­ского Вестника», занявшего резко враждебную позицию в от­ношении политических кругов и течений, игравших руководящую роль среди тех, кто с оружием в руках боролся против боль­шевизма на Юге России.
- Мы приветствуем эвакуацию тех, — писал автор статьи «Эвакуация», — кто веками смотрел на Русь, как на доходное поместье, а на народ, как на толпу рабов. Эти люди лишний раз показали высоту своих идеалов. Освободительная война казачества была использована ими для выгодных операций на хлебе русского крестьянина, на труде рабочего, на крови ка­зака. Народ отшатнулся от них, и они сами отвергли себя. Пусть эвакуируются и шумной толпой разбрасывают ворован­ные народные деньги в константинопольских притонах...
- Поход вооруженных сил Юга России на Москву, — го­ворилось в статьях «Победа» и «Исповедь» — отличался от похода любой чужеземной армии лишь худшими явлениями. Что же несли мы на остриях штыков? Свободу? Равенство? Брат­ство? — Национальное, политическое и социальное порабощение... Мы стали в главах народа хуже большевиков.
- В этом и ни в чем ином заключаются причины поражения.
- У нас была сила, но правды не было: была борьба силы против силы, а не борьба правды против силы, а потому были успехи, но победы не было с нами.
Коренную причину этих отрицательных явлений и поражения антибольшевистских сил в борьбе с большевиками «Дон­ской Вестник» усматривает в том, что по сущности своей и происхождению своему политическая власть главного командо­вания не отличалась от власти советской. В газете проводилась параллель между произвольным образованием в октябре 1917 года в Смольном узкоклассовой власти Совнаркома и не менее про­извольным образованием в 1918 году в Екатеринодаре узко­классовой власти — «Особого Совещания».
- Казачество отвергло тех и других захватчиков народной власти, — читаем мы в статье «Донцы в Крыму», носившей программный характер. Оно высказалось против всякой дикта­туры, как справа, так и слева, против монархистов и комму­нистов — этих прирожденных врагов советской власти.

Создание триединого казачьего Доно-Кубано-Терского госу­дарства, исторически связанного с древними казачьими респуб­ликами, уничтоженными Петром Первым, рассматривается в «Донском Вестнике» как первый необходимый момент в про­цессе воссоздания государства Российского.
Как официальный орган Донского Штаба, газета лишь фор­мально проходила через военную цензуру главного командования и, в сущности, являлась единственной, имевшей собственное политическое лицо, газетой в Крыму. Свежий, живой, независи­мый голос «Донского Вестника» сразу же обратил на себя уси­ленное внимание агентуры главного командования, густой сетью покрывавшей собою Крым. В изолированной от Севастополя Евпатории наиболее видное место среди контрразведчиков и агентов Врангеля занимал некий журналист Ратимов, редактор уличного листка «Евпаторийский Курьер» и начальник местного отделения «Пресс-Бюро», заменявшего в Крыму пресловутый «Осваг» (Отдел пропаганды Особого Совещания при Дени­кине).
Евпаторийские осважники шумно обсуждали каждую статью «Донского Вестника». Да и как им было не волноваться, когда в казачьей официальной газете они могли читать следующие фразы:
- Мы устали, мы потеряли все свое имущество. Среди донцов сохранилось еще некоторое количество по внешнему виду боеспособных людей. Но это — последние бойцы и тру­женики Дона...
- Мы донцы — бойцы еще сможем драться с врагом по пути нашего движения в родные опустевшие станицы, но нет у нас сил для борьбы с врагом по пути и к сердцу русского народа — Москве. Пусть по московскому пути идут русские люди, для привлечения которых наши руководители обязаны соз­дать соответствующий правопорядок.
- Казаки теперь думают: «Какое нам дело до России? Хочет она себе коммуну — пусть себе живет с коммуной. Хочет царя — пусть наслаждается царем. А мы хотим жить так, как нам разум, совесть и дедовский обычай велят. Дай Бог нам снова вернуться на Дон, очистить его от коммунистической нечисти. Мы ощетинимся штыками и потребуем, чтобы нас оставили в покое»...
На восьмом номере газета была закрыта.

Утром в Штаб был доставлен номер симферопольской га­зеты, где был опубликован приказ Врангеля... Дю-Шайля был арестован.
- Меня повезли на катере в Севастополь, — рассказывал он мне, в сопровождении двух офицеров — одного из дон­ского штаба и другого из штаба Врангеля. На море была качка. Я сошел в каюту. Вдруг ко мне спускается матрос из команды катера и, сильно волнуясь, сообщает:
- Я только что слышал следующий разговор между коман­диром катера и комендантским офицером:
- Кого везут и за что арестован? — спрашивал командир катера.
- Везут некоего дю-Шайля, — отвечал офицер. Это — боль­шой негодяй, самостийник и большевик. Вместе с Сидориным и Кельчевским он пытался поднять бунт в тылу у Добрармии. С ним будет короткий разговор. В эту же ночь его расстреляют.
- Я знаю, что вы стоите за народ, и хочу вам помочь, заявил затем матрос. Вы все равно будете расстреляны. Не лучше ли вам самим покончить с собой? Вот вам мой револь­вер...
- Должен сказать, — рассказывал дю-Шайля, — что еще в Евпатории, расценивая положение, я пришел к заключению, что сейчас у донцов повторяется «калабуховская история», т. е. история разгрома Врангелем Кубанской Рады, закончившаяся повешением ее члена и делегата в Париж Калабухова. Я отлично знал крымскую обстановку, знал о массовых казнях, произво­димых Кутеповым, в Симферополе, о бессудных расстрелах, производимых Слащевым в Джанкое. Не было у меня никаких надежд на то, что мое путешествие в Севастополь не будет по­следним. Слова матроса были окончательным толчком. Я взял револьвер и, когда он ушел, выстрелил себе в грудь. Выстрел оказался неудачным. По приезде в Севастополь меня поместили в лазарет... Это спасло меня от немедленной расправы. Несколько раз комендантское управление пыталось взять меня из севастопольского военного госпиталя, но врачи, указывая на мое тяже­лое положение, категорически отказывались выполнить их требование. В противном случае, как мне неоднократно говорили караульные, меня взяли бы и сейчас же расстреляли.
В Евпатории в день отъезда дю-Шайля произошла смена командования. Генерал Сидорин не без некоторых колебаний под­чинился приказу Врангеля, хотя он и считал этот приказ вопиющей несправедливостью. Был момент, когда эти колебания едва не вылились в форму решительного выступления против Вран­геля.

В Севастополе с живейшим интересом следили за собы­тиями, происходившими в Евпатории, и крейсеру «Генерал Корни­лов» приказано было приготовиться ко всяким случайностям, причем в ставке, по-видимому, опасались вооруженного выступления донцов в Евпатории.
Когда Сидорин и Кельчевский прибыли в Севастополь, для контрразведки в Евпатории настало горячее время. Необходимо было во что бы то ни стало добыть материал, который ском­прометировал бы опальных генералов. То же происходило и в Севастополе. Стаи контрразведчиков рыскали днем и ночью возле вагона № 530, где жили Сидорин и Кельчевский. Во­круг дела плелась сеть гнуснейших инсинуаций. В той кама­рилье, которая играла главную роль при ставке, усиленно мус­сировалась мысль о большевизме Донского штаба, о том, что нужно раз навсегда уничтожить «гидру казачьей самостийности», что необходимо дискредитировать Сидорина, как опасного соперника Врангеля.
Пока производилось следствие, опальным генералам был запрещен выезд за границу.
В гнетущей, удушливой атмосфере сплетен, интриг, низко­поклонничества и подобострастия, происходило расследование преступных действий чинов донского штаба. Нужно было обви­нять, создавать дело, а материала для дела не было никакого.
А над опальными генералами начиналось форменное изде­вательство.
22 апреля ст. ст., вечером, в вагон № 530 прибыл комен­дант главной квартиры генерал Малышенко и сообщил Сидорину и Кельчевскому, что оба они по приказанию Врангеля подвер­гаются домашнему аресту с приставлением часовых.
Слухи об этом ничем не мотивированном аресте разле­телись по городу. Утром в вагон явился глубоко возмущенный председатель Донского Войскового Круга Харламов, который в этот день, в качестве представителя Дона, вместе со Струве должен был ехать в Париж. После его визита Сидорин под конвоем офицера с винтовкой был отправлен на допрос к следователю.
- Ваше превосходительство, — спрашивал у генерала офи­цер, — что же это такое происходит? Разъясните, пожалуйста, мы ничего не понимаем...
Врангель сам увидел, что он перешел все границы дозволенного даже для крымского диктатора. Арест вызвал единодушное осуждение во всех кругах, а потому его отменили, и аппа­рат власти был мобилизован, чтобы загладить этот промах. Га­зетам запретили печатать об аресте, а журналистам в штаб­ном отделе печати заявили:
- О каком аресте говорите вы, господа? Все это слухи... никакого ареста не было и быть не могло...
Следствие шло ускоренным темпом: слишком много толков, нежелательных для Врангеля, оно возбуждало в обществе. Нужно было выпутаться из создавшегося положения. Нужно было дока­зать, что скоропалительный приказ об отчислении донских генералов был отдан по самым серьезным побуждениям.
Сидорин и Кельчевский, узнав о том, что их обвиняют в го­сударственной измене вплоть до содействия большевикам, тре­бовали в особых заявлениях назначения над собою следствия и суда…
- Главнокомандующий торопит, нужно кончать скорее следствие, уговаривал генералов судебный следователь Гирчич, от­казываясь принять их заявление и ходатайство о допросе целого ряда свидетелей.
Однако, даже с точки зрения людей, готовых на всякие су­дебные эксцессы, предъявленное обвинение было настолько не­лепо, что оно теперь видоизменяется и в новом постановлении судебного следователя от 8—21 апреля формулируется так:
- Генералы Сидорин и Кельчевский, имея сведения о пре­ступной деятельности обвиняемого сотника Дю-Шайля, не при­няли зависевших от них мер к прекращению этой деятельности...
Дело затягивалось, вызывая крайне неприятные для Вранге­ля толки о том, что главное командование делает суд орудием для своих личных целей. На фронте к делу начинали прояв­лять усиленный интерес. В казачьих частях шло глухое брожение.

28 апреля ст. ст. я был у Врангеля и… сказал:
- Неужели вы серьезно верите в существование самостийности среди казаков?
- Никакой самостийности среди казаков нет, — ответил Вран­гель, и я этого не опасаюсь.
- Но как же объяснить возникновение того дела, которое возбуждено против Сидорина и Кельчевского?
Врангель встал с своего кресла и взволнованно заходил по комнате. Видимо, вопрос коснулся больного места.
- Вы не знаете сколько около этого дела велось интриг и всяких гадостей... А ведь эта газета являлась официальным изданием донского штаба...        
Видимо, желая подчеркнуть, что путь к отступлению у него отрезан, Врангель заключил этот разговор словами:
Слишком много грязи накопилось около этого. Но, все равно... гласный суд должен разобрать это дело и я буду рад, если они реабилитируются.
Ясно было, однако, что оправдание Сидорина и Кельчевского поставило бы Врангеля в крайне щекотливое положение и что обвинительный приговор предрешен заранее.
Дело было назначено к слушанию в начале мая...
В состав особого присутствия вошли: председателем — воен­ный судья Селецкий, выгнанный с Дона за скандалы, учиненные в пьяном виде еще во времена атамана Краснова. Одним из чле­нов —бывший председатель Особого Совещания, генерал Драгомиров, деятельность которого в «Донском Вестнике» подверга­лась резкой и ядовитой критике. Другим членом присутствия был дряхлый генерал Экк. Обвинял прокурор севастопольского суда генерал Дамаскин. Нежелательная для главного командова­ния гражданская защита была устранена путем соответствующей формулировки обвинения.
…исход дела был предрешен заранее и априорным утверждениям обвинительного акта было отдано предпочтение…
Инсценированный суд, как об этом заранее говорили в осве­домленных кругах, должен был заключиться помилованием со стороны Врангеля.
Положение осложнялось, однако, тем, что Сидорин и Кольчевский, желая использовать все права, предоставленные им по закону, решили, по совету своего консультанта, присяжного поверенного и журналиста Варшавскаго, подать кассационную жа­лобу.
Узнав об этом, председатель суда Селецкий объявляя на сле­дующий день подсудимым приговор в окончательной форме, обра­тился к Сидорину со словами, которые я слышал:
- Приговор... это так... он будет аннулирован...
- Я никаких милостей не хочу. Я хочу только правосудия, заявил Сидорин.
- Какая тут милость, — засуетился Селецкий, — вы по­нимаете, конечно, меня... Я говорю, что приговор будет анну­лирован, сведен на нет. Это просто форма... Вам нечего беспокоиться и я советую не подавать никакой кассационной жа­лобы...
Была подана кассационная жалоба с указанием на ряд вопиющих нарушений формального характера и, в частности, на то, что судьей был генерал Драгомиров, председатель Особого Совещания, деятельность которого в инкриминируемых статьях подвергалась ожесточенной критике...       
Однако после подачи жалобы стало известно, что период затишья в Крыму заканчивается, и что армия переходит в наступление, а также и о том, что, в связи с процессом, в Донском корпусе среди казаков и офицеров наблюдается сильное возбуждение против главного командования.
Сидорин и Кельчевский приходят к заключению, что в этот ответственный момент они должны отказаться от своей жалобы, о чем и было подано соответствующее заявление.
...
Последним аккордом в деле «Донского Вестника» был суд над главным виновником «преступления», редактором газеты Дю-Шайля. Его судили в конце сентября, когда окончательно была залечена рана, полученная во время покушения на самоубийство… Суд вынес „главному виновнику" оправдательный приговор.
- Объясняю это тем, — рассказывал мне Дю-Шайля, — что военный судья генерал Селецкий, председательствовавший во время процесса Сидорина и Кельчевского, неожиданно заболел и должен был покинуть Севастополь. Тогда мое дело передали военно-морскому судье полковнику Городысскому. Это был выдающийся по честности и гражданскому мужеству человек, фанатично преданный идее сохранения при самых тяжелых условиях основ правосудия. Он увидел, что все дело было искус­ственно создано…
Конечно, это не прошло Городысскому даром и он получил соответствующее возмездие.
Оправдание Дю-Шайля после приказов Врангеля, после всей той шумихи, которая была поднята вокруг дела «Донского Вестника», ставило главное командования в чрезвычайно щеко­тливое положение.
Дело, вероятно, было бы кассировано, если бы им не за­интересовался представитель Франции в Крыму граф де-Мар­тель, указавший Врангелю на дурное впечатление, которое про­изводят в Париже подобные процессы. Сыграло роль здесь, по словам Дю-Шайля, и выступление митрополита Киевского Антония.
По возвращении Врангеля из Евпатории, куда он ездил с графом де-Мартель на открытие Донского Войскового Круга, митрополит Киевский Антоний обратился к нему с просьбой пре­кратить гонения на гр. Дю-Шайля и вообще не насиловать су­дейскую совесть.
На увещевания митрополита Антония Врангель ответил:
- Да, я убедился в том, что мне не удастся добиться от суда осуждения гр. Дю-Шайля, а потому я приказал прокурору взять обратно протест. Что касается Дю-Шайля, то ему пред­ложено немедленно оставить пределы Крыма...