October 22nd, 2019

А. С. Панкратов о голоде 1898 года. Часть I

Из книги А. С. Панкратова «Без хлеба», изданной в 1913 году.

…газеты были полны описаниями ужасов  цинги и тифа, разыгравшихся в Поволжье, на почве недоедания. Там совершалась великая драма борьбы человека за кусок хлеба.
Началось все просто, обычно. Как всегда у нас. Сначала статистические данные. «В некоторых уездах Самарской, Уфимской и Казанской губернии урожай ниже среднего, а по местам неудовлетворительный». Обыватель прочел и подумал:
— Жить еще можно...
Потом, как первые, одинокие капли летнего дождя, появились две, три осторожных корреспонденции с театра ужасов. Жилось тогда труднее, чем сейчас, дышалось тяжело. Нужно было, взывая, оглядываться:
«В д. Карабулак, Кармальской волости, у местных крестьян погибли озимые. На яровые также мало надежды. Продаются за бесценок лошади. Весьма возможно, что нужна будет сторонняя помощь».
Теперь время другое, к голоду в деревне «привыкли», да и способов борьбы со старым строем стало больше, поэтому такие корреспонденции теперь напечатает не всякая столичная газета. Редактор просто скажет:
— Неинтересно. Нужно место дня описания последнего скандала в Думе...
[Читать далее]Но тогда общество еще не было отравлено ядом конституционного политиканства. Оно напряженно ждало и пользовалось каждым самым незначительным случаем, как средством борьбы. Голод поэтому был один из крупных козырей общества против надоевшей опеки. Вверху это знали и принимали свои меры. Газетам «не дозволялось сгруппировывать под общей рубрикой известия о неурожае и явлениях, происходящих от оного», «воспрещалось печатать какие-либо воззвания в пользу голодающих». А в 1892 году даже было предписано «воздерживаться относительно необходимости устроить пышную встречу американским судам, везущим хлеб дня голодающих».
Но в описываемый 1899 год волна прорвала плотину запрещений... Петербургские газеты, как более смелые, поставили точку над i.
— Голод.
Ужасный, зловещий голод. Со всеми признаками разложения: тифом, цингой. Целых три огромных губернии объяты его пламенем.
Наконец, загремел гром. И в раскатах его Россия услыхала отчаянный крик:
— Голод! Голод! Голод!
На Страстном бульваре зашипели:
— Голода нет. Раздувают крамольники.
Из Петербурга было нажали кнопку. «Голода» не стало. Он заменился «недородом». Но Россию обмануть было уже нельзя. Она знача, что там где-то, за Волгой, пластами лежать чуваши, мордва, татары. Пухнут от голода. Шевельнуться не могут от боли. Конечно, «они привыкли», — но все же... Ужасно было думать, что у них нет простого, черного хлеба, которым мы кормим собак. Местами доедают последнее и готовятся пухнуть. Усиленно собирают лебеду и разные травы, чтобы хоть немножко продолжить существование.
«Меры были приняты». Было объявлено, что «энергично работает «Красный Крест». Стараются земские начальники. Вся голодающая местность оцеплена попечительствами. Везде столовые, чайные, больницы, медицинский персонал.
Но общество грустно качало головой. Оно под сурдинку сомневалось. Странное, — оно привыкло сомневаться. Тем более, что печать продолжала свою работу. Столбцы газет заполнялись описаниями голода. За холодными, цензурованными словами чувствовалась раздирающая сердце драма, за «корректным» тоном звучали рыданья. Читаешь и представляешь: вот умирают дети, приковывается к постели тяжелым недугом глава семьи, бедная, рыдающая мать напрасно подносить ребенку высохшую грудь — в ней нет молока...
Робко быль поставлен вопрос о частной помощи. Газеты осторожно завели речь, что правительству, мол, трудно, средств у «Красного Креста» мало. Почему бы, в самом деле, не допустить русскую интеллигенцию, нашу отзывчивую учащуюся молодежь в деревню? Пусть учится добру, упражняется в хороших навыках...
Логика власти холодна, как клинок шпаги. Она обыкновенно отвечала так:
— Хотите помочь? Что ж, доброе дело... помогайте страдальцу брату, наказанному Богом за пьянство и лень... Жертвуйте!
И подставлялась кружка «Красного Креста».
Но на этот раз произошла благодетельная «ошибка». Растерялись ли под напором общественной волны, или было что другое, но только в один прекрасный день, рядом с просьбой о пожертвованиях на «Красный Крест» в газетах появилось воззвание, заканчивающееся многозначительными словами. Пожертвования просили направлять по частному адресу самарской общественной организации — «Частного Кружка». Это было понято обществом, как победа над «старым строем» и также учтено на «Страстном бульваре». Там злобно заворчали:
— Справились бы своими силами. Допустить общество, пропитанное желанием бунта, значит разносить по деревням заразу крамолы...
В Самаре… был штаб «Самарского Частного Кружка»…
Секретарем кружка была живая, умная девушка... Она рассказала мне историю Кружка.
История эта грустная, хотя и обычная. Много шипов, терний. Везде были преграды. Но неожиданно все увенчалось успехом. Когда дело возникло, его вогнали в загородку «законности». Было узко, но работать все-таки можно…
«Кружок» согласились легализовать под условием, чтобы он не печатал ничего о себе. Но комитет кружка собрал 25 тыс. пожертвований и нашел место дня своих воззваний в субсидируемых правительством органах: «Котлине» и «С.-Петербургских Ведомостях». Губернатор, увидав воззвания, напомнил об обещании комитета ничего о себе не печатать. А комитет ответил:
— Тогда мы отошлем назад все пожертвования жертвователям.
Это был бы грандиозный скандал. Губернатор это понял и замолчал. Кружок стал работать, но администрация все время не сводила с него глаз. Приходилось действовать крайне осторожно и прежде всего ничем не возмущаться. Между тем в глаза лезли поступки присылаемых «Красным Крестом» уполномоченных и других чиновников. К делу эти лица отнеслись, как к приятному развлечению и выгодной командировке. Народ пух от голода, а они отписывали в Петербург: «Голода нет, есть маленький недород». Лишь  цинга их испугала не на шутку…
Между кружком и «Красным Крестом» шла глухая борьба. Я был у одного доктора «Красного Креста». Он так отзывался о кружковских воззваниях:
— Жалкие слова.
Удивлялся:
— Я не понимаю, как студенты идут в Кружок на 10—15 рублей в месяц? Это же нищенский оклад!
Они предлагали гораздо больше, но к ним шли мало. Чиновник «Красного Креста» никак не мог догадаться, что для нашей молодежи «цель не оправдывала средства». Молодежь шла не на оклады, а в деревню на помощь крестьянину. Флаг частной организации давал ей больше свободы действий.
На места от кружка уже выехало много народа, в деревне появились незнакомые люди. Доселе мужики знали земского, сиделицу из винной лавки, священника. Изредка наезжали из города разные неприятные чиновники, которые то распекали, то трепали, то просто ничего не делали, а, прозвенев бубенчиками, куда-то уезжали. Теперь бок о бок с крестьянином и даже в его хате поселились совершенно иные люди, как будто с другой планеты.
«По обличью как будто и господа, но больно до нашего брата болезны. Распекать — не распекают, недоимок не требуют, а сами, наоборот, помогают. Чудные!..»

В конце марта я направился в Бугульминский уезд…
Первое время я был смущен. Вглядывался в лица встречавшихся мужиков и баб, видел детей, но ничего тревожного не замечал. Мужики, как мужики... И хлеба не просят. И за помощью не обращаются.
Еще в вагоне железной дороги я попал с моими молодыми представлениями в лужу «трезвых» взглядов. Ехал какой-то вертлявый человек, как оказалось, управляющий одним имением, и земский врач. Это были местные люди. Мы разговорились.
— На голод едете? Напрасно, — озадачил меня управляющий.
— Как напрасно?
— Да так-с. Не стоит труда. И голода нет никакого одна лень. Лучше бы эти деньги, что на столовые идут, в другое место пошли... на флоть или в инвалидные капиталы.
— Но ведь у крестьян нет хлеба! Как же так?  Цинга и тиф... Факт налицо.
— Молод вы, сударь, и деревни не знаете! Здесь притворства не оберешься. «Мы люди темные», — корчит мужик из себя дурака, а сам свою выгоду знает, норовит вам в карман забраться. Хорошо ведь жить-то на чужие деньги и ничего не делать!
— Но, позвольте...
— Вам-то ничего... Вы провели время для своего удовольствия, да и уехали в столицу. А мы тут круглый год с ними. Разопрет его с благотворительных щей, к нему в рабочую пору и приступу нет.
Я хотел спорить, но управляющей с явной досадой на лице вышел из вагона.
— Скорпион, а не человек, — тихо заметил врач, — они тут со своим барином всю округу в ежовых рукавицах держат. Кулаки, хоть и дворяне. Но и вам, молодой человек, не след смотреть сквозь розовые очки. Сентиментализм-то столичный нужно бросить. Он помешает там. Здесь не так обстоит дело, как иногда пишут. Нужно смотреть правде в глаза.
— Голод, действительно, есть, — продолжал он, — и голод заметный. Но ужасов, о которых вы говорите, нет. Здесь живут и умирают просто, по-русски (он улыбнулся грустной улыбкой), без аффектации. Голод сам к вам не пойдет, его нужно сыскать, хотя это сделать и не трудно. Это чисто русская черта. Хороша ли она — вопрос другой. Во всяком случае, она удобна дня многих, а мужика нашего равняет с папуасами и другими дикими людьми. Что касается  цинги и тифа, то эти болезни здесь не переводятся никогда...
— Но это еще ужаснее, — заметил я.
— Может быть, но я констатирую факт. О притворстве он говорил — оно, действительно, есть. И нужно наметаться, чтобы отличить истинную нужду от подложной…
На одной из станций в вагон вошел управляющий.
— Заболтался там с знакомыми, — сказал он, — теперь слезаю. Я вам на память хочу подарить одну брошюрку. Полезная вещь. Прощайте!
В моих руках очутилась тонкая тетрадка с многообещающим заголовком: «Правда о самарском голоде». Автор — г. Ярмонкин.
Я знал этого господина по «С.-Петербургским Ведомостям»... Когда наступила острая нужда, Ярмонкин предлагал крестьянской семье из 4 человек рабочих подводой в неделю 90 коп. Крестьяне говорили:
— Лучше умрем, чем поедем на такую работу.
А Ярмонкин везде звонил:
— Какой же это голод, если не идут на работу?..
Врач определил физиономию Ярмонкина так:
— Это типик!
Действительно, «типик». Большего презрения к мужику я не видывал ни прежде, ни после…
Его «правда о голоде» была сплошной тенденциозной выдумкой. Он видел только леность, злостное притворство и грубость мужика. Словом, все, кроме голода…
Останавливаюсь на «въезжей квартире» и подолгу расспрашиваю старосту, хозяина или ямщика.
- Ну, что — у вас голодают?
- Туго приходится, а только не совсем...
- Цинга есть, пухнет народ?
- Не слыхать этого. Говорят, что жена Ящеряка Яштинкина лежит хворая, а только отчего и как, мы по знаем, мы не фершала...
Захожу в избу к хозяину. Обедает вся семья. Есть хлеб, картофель, капуста. По-видимому, все здоровы и сыты. В праздничный день видел пьяных. Подворного обхода я пока не делал — спешил на место.
Проезжал одним врачебным пунктом. Заехал к доктору. Осторожно, чтобы не показаться наивным, спросил о голоде:
—  Огромный голод, — ответил он. — Кругом нет хлеба. Многие семьи еще держатся, но через месяц тут будет что-то ужасное. Больных и теперь масса — цинга и тиф...
— Какие же деревни особенно голодают?
Он назвал как раз те, которыми я проезжал.
— Странно.
В большом раздумье продолжал я путь.
Наконец, я па месте. Освоился. Живу и работаю. И вижу, как с каждым днем меняется картина. Глубже вхожу в жизнь крестьянина и ужасаюсь той бездны нужды, среди которой он живет. Загородка, которая отделяет нас от мужика, при совместной с ним жизни и ласковом обращении, постепенно исчезает. Из сфинкса, загадочного, дикого, полуживотного, он превращается в человека, несчастного, но высокого по своей духовной природе.
Ласка в деревне делает чудеса. Ее так там немного, что даже малая доза дает вам ключ к сердцу. Без ласки для вас все предстанет в ином свете. Годы угнетенности воспитали в деревне сознание, что «господа» любят в деревне благополучие. Вот почему наружно все спокойно — это основа и источник для традиционного «все обстоит благополучно». Спросите вы старосту, старшину, словом, лиц начальствующих:
- А голодно у вас?
- Пустое всё. Вседа так жили. Бога не гневили... А что мужик ноне пошел прощелыга – это верно. Все бы ему подачки. Работать не любит...
Спросишь у посторонних об этом лице. Говорят:           
- Да это кулак, всех в руках держит, криком кричим от него!..
В деревне выборными администраторами являются почти всегда «кулаки», «богатеи». К материальному верховенству им выгодно прибавить и юридическое. Оно удваивает им внешний «почет». А мужики выбирают таких, потому что шагу     шагнуть без них не могут. Все опутано их сетями. Они действуют на своих избирателей и подкупами, и «острасткой». Начальству такие кулаки-старшины также на руку. Они имеют больше влияния на крестьян. Крестьяне всех их глубоко ненавидят, но снимают шапки и величают:
- Ты один у нас отец-благодетель!
Есть среди таких старшин большие «дипломаты». Спрашиваю одного:
- Голодают у вас крестьяне?
Приготовился слушать филиппику по адресу «ленивых пьяниц». Вдруг иное:
- Страшно голодают, особенно в деревне Казанке, там народ вальмя валится - все поели, лебеду жрут...           
Что за история, — думаю.
- Вот бы, господин, если бы вы у земского попросили попечительскую столовую там открыть — было бы хорошо...
- Попрошу...
- А меня попечителем...
Ларчик просто открывался.
Вообще отзывам о голоде волостной и далее сельской администрации верить нужно с большой осторожностью. Она из группы, по своим экономическим интересам, противоположной бедноте. А между тем, сколько людей основывают свои мнения на словах людей этой группы! Люди, «по казенной надобности» посещающие деревню, все свои отчеты основывают на таких сомнительных данных. Отсюда понятно, что «голод выдумали крамольники».
У самих крестьян также трудно добиться прямого ответа. В голодающей деревне все спокойно и наружно благополучно. На этот обман поддаются многие, искренно отрицающие голод:
— Сами мужики говорят, что нет ничего особенного...
У крестьянина спросишь:
— Голодают у вас?
Он отвечает:
— Да, нe очень разъешься ноне...
— Болеют?
— Бают люди, — болеют. У меня мальчонка ногами слег. Ничего, поднимется...
— Хлеб-то чистый ешь или с примесью?
— Кладу лебеды для сладости.
— А мякину?
— Нет... Бог миловал...
И все в таком роде. Даже находят возможность шутить.
Нужда крестьянина не лезет сама в глаза. Я бы сказал, что это хорошая черта. Но... в Самаре в земским санитарном бюро доктор Гран показывал мне образец «голодного хлеба». Смесь земли, какого-то пепла, мякины и отрубей.
— Да неужели? — говорю.
— Это какое-то свинство, — вырвалось у одного присутствующего.
— Велико терпение русского народа, — сказал кто-то
— Что это за терпение! Просто каннибализм, допотопное время, каменный период...
Такое терпение, пожалуй, и отрицательное качество...
Чтобы видеть нужду во всем ее печальном блеске, нужно не заходить ни в волостное правление, ни останавливать первого встречного мужика. Нужно начать подворный обход деревни. И вот тут даже при беглом осмотре откроются перед вами ужасные, глубокие язвы.
Так я и делал. Результат был поразителен. Наружное «все обстоит благополучно» исчезло. Предо мною раскрывались покровы, отделяющие настоящую жизнь от «спокойного благополучия». Подчас даже те краски, которыми я рисовал себе голод, не видя его, бледнели. Картина была ужаснее. «Голод в Индии» был близок к нашей действительности.
Не валялись на улице скелетообразные людские тени. Но в  цинготных больничках лежало по 15-20 человек, людей только по имени. В действительности это были трупы. Запах трупный, вид умирающего, вспухшее лицо, потускневший взгляд, тяжелое прерывистое дыхание. Откроешь ноги — огромные багровые, кровавые пятна. Это я говорю о тяжелой форме  цинги. Печальную процессию представляла вереница легко цинготных, идущих из домов в цинготную столовую. С клюками в руках, с охами и вздохами, сгорбленные, желтые, оставляя за собою в воздухе трупный запах, собирались эти люди в одну избу.
Эта картина, право, недалека от индийской.






"Будь мужиком, начни свой бизнес!"

Взято отсюда.

Средний капиталист очень любит поучать «нищебродов». Ему кажется, что его место в экономике приобретено им благодаря исключительно его, капиталиста, уму, а остальные люди настолько глупые, что им только и остается как работать по найму.

Самый любимый миф капиталиста, который рассказывает его всякому встречному и поперечному – что всякий «может начать свой бизнес», а тот, кто этого не делает, тот «лох» и дурак.

Я как-то писал уже про принципиальное различие между мифом и сказкой – слушатель (и сам сказитель) воспринимают миф как вполне реальные события, в то время как сказка заведомо событие фантастическое.

Так как наличие буржуйчиков, выбившихся в буржуйчики из пролетариев умственного и физического труда, как бы говорит слушателю этих рассказов про успешных чистильщиков ботинок за то, что это все правда, рассказчики тем более особо упорствуют в том, что это не сказка, а ПРАВДА, только правда и ничего, кроме правды.

Только это далеко не вся правда-то. А правда состоит в том, что а) массовое превращение пролетариев в буржуйчиков – это очень ограниченный по времени процесс, который называется «первоначальное накопление капитала», он кратковременен, в этот период действительно некоторые пролетарии смогли стать капиталистами крупной, средней и мелкой руки. Он в РФ закончился к середине 2000-х уж точно.

[Читать далее]

б) капиталистов в любой экономике может быть только очень ничтожное количество, так как для производства прибыли нужны люди, которые будут работать по найму, то есть пролетарии, причем чем их будет больше относительно капиталистов, тем успешней будет капиталист, и тем больше прибыль.

в) рынок в любой момент времени относительно жестко поделен между капиталистами (неважно сколько их – двое или сто), на который не допускаются другие игроки (в частности пролетарии, которые решили стать капиталистами), встроиться в рынок новому капиталисту можно только при двух условиях:

— резкое расширение рынка при пассивности основных игроков

— выигрыш в конкурентной борьбе с уничтожением либо кого-то из игроков, либо с частичным вытеснением их с рынка.

г) капиталист, говоря о возможности всем стать капиталистами, представляет это таким образом, как будто все сразу решили стать капиталистами, но вот он был умней всех, потому он стал, а остальные пошли на завод. Так вот, это не так, вернее, так бывает, но это очень редкий в нынешние времена крупного производства случай, когда один успешный мелкий ремесленник разоряет собратьев и обращает в пролетариев. На практике получается, что пролетарий, который решил заняться бизнесом, не имеет начального капитала. Уже это одно удерживает основную массу пролетариев от попыток стать капиталистами, и в силу этого капиталист не имеет никакого права оценивать умственные способности пролетария по организации производства хотя бы потому, что у основной массы пролетариев не было ни единого шанса себя в этом проявить.

д) кредит, во-первых, дают далеко не всем, а, как правило, дают под обеспечение, а во-вторых, кредит является лишь обременением на этапе борьбы за рынок, когда нужны дополнительные активы для конкурентной борьбы. Возьмем двух капиталистов: у одного сегмент рынка и 1 миллион, но свой + прибыль. И вот есть пролетарий, который взял кредит на тот же миллион, прибыли у него нет, сегмента рынка нет, зато есть требование по выплате кредита. Есть прибыль, нет – банку все равно. Как вы думаете, каким будет результат борьбы этих капиталистов? Правильно, предсказуемым.

Есть вполне доступная статистика: из 100 новообразующихся предприятий в США через полгода остаются на плаву только 20, а через 2 года – не более 5. Пролетарий может стать капиталистом. Но только на полгода, а потом опять пахать на чужого дядю и расплачиваться по долгам, наделанным за полгода «халифства на час». Единицы из пролетариев смогут начать «свой бизнес». И единицы смогут в нем удержаться. И все это безотносительно «способностей». Просто формальная возможность компенсируется фактической невозможностью. Этого капиталисты-то как раз либо не понимают (из тех романтиков капитализма, кто поглупее), либо сознательно не хотят признавать публично (из тех, кто поумнее). Капиталистам крайне выгодны попытки пролетария стать «предпринимателем» — сначала они рекламой уговаривают наивных людей аккумулировать все свои накопления и перевести их в капитал, или взять огромный кредит, а потом этот капитал рыночными способами конкуренции отжимают и пилят «на всех». Ведь так попробуй дождись, пока пролетарий обнищает настолько, что продаст свою единственную квартиру! А так – «на дурака не нужен нож, ему покажешь медный грош, и делай с ним что хошь», сам пролетарий принесет свои сбережения капиталисту. Некоторые узкие профильные рынки как раз заточены под эту операцию – высокая норма прибыли порождают разговоры среди буржуев относительно легкости преуспевания с минимальным начальным капиталом, пролетарий на это покупается, приходит на рынок со своими грошами, ну а дальше все предсказуемо – делиться с пролетарием никто не хочет, и все разговоры были как тот бесплатный сыр. Судя по статистике, в 95% случаев эта схема работает безотказно.

Когда-то один мелкий и считающий себя успешным «бизнесмен» учил меня за рюмкой чая, как «организовывать бизнес». Я к нему обратился на предмет подработок, так что пришлось выслушивать всю эту пургу. Мало того, что он проявил полное незнание рынка перевозок, времени оборота капитала, размер оборотного и постоянного капитала, нормы прибыли по отрасли и прочее, так он еще и рассказывал мне, какой я дурак, что не пользуюсь такой великолепной возможностью залезть в долги еще больше и он мне может помочь под 20% годовых и бесплатные перевозки для него и его друзей. Ну я-то не против был, но хотел за такую щедрость заказчиков, которых он ко мне направит, ибо вопреки его представлениям, я вовсе не дурак. Тут бизнесмен сдулся – одно дело пустить слабого конкурента на рынок и затем ободрать, а другое – поделиться с ним рынком, пусть и за процент. Напомнило известное: «Крокодил зверь водный… Егда имать человека ясти, тогда плачет и рыдает, а ясти не перестает, а главу от тела оторвав, зря, плачет».

Так что разговоры капиталистов про то, что «все могут начать свой бизнес» — это частично безграмотная, а в значительной части и злонамеренная болтовня.

Обидно только, что на эту удочку покупается молодежь, которая не имеет банального жизненного опыта – один родственник уже год не работает, по его уверениям «пытается с ребятами бизнес наладить». Привез я его матери как-то рамы со стеклами — выходит в драных трусах. Спрашиваю — что, единственные трусы? Говорит, да. А как же бизнес? — «Ну, у нас пока проблемы с точкой, одну закрыли, вот рекламу распространяем, о новой договариваемся». Да, думаю. Договоришься – вообще без трусов останешься. Это, дорогой, бизнес, который своих деток пожирает куда успешней, чем любая революция.



Григорий Раковский о белых. Часть IV: Завоевание Северной Таврии

Из книги Григория Раковского «Конец белых».

Еще в апреле месяце была сделана первая проба сил ре­формированных частей армии. Однако, лично руководимый Вран­гелем десант в Хорлах и Геническе, имевший целью облегчить выход из Крыма, не увенчался успехом. Операция окончилась разгромом десанта, причем Алексеевская дивизия была уничто­жена почти целиком, а Дроздовская дивизия понесла огромные потери — до тысячи человек убитыми и ранеными.
Врангель, однако, в беседе с журналистами превратил поражение в победу. Официальные же сводки умолчали о неудаче десанта. Это послужило прецедентом. Таким методом ставка пользовалась и в дальнейшем. Неудачные операции замалчива­лись в сводках и раздувались в победы в беседах Врангеля с журналистами.

Население Северной Таврии, изнемогая под бременем само­вольных реквизиций, крайне враждебно относилось к белым.
Правда, при первом появлении армии к ней относились сер­дечно. Крестьяне встречали войска хлебом-солью, выставляли столы с угощением. Но достаточно было пробыть армии 2-3 недели в занятой местности, как население проклинало всех, начиная с самых высших начальников.
В ставку в огромном количестве поступали жалобы и хо­датайства о прекращении бесчинств, которые окончательно разо­ряли крестьянство, ограбленное до этого красными. Жаловались на казаков, жаловались на добровольцев. Снова начались раз­говоры о том, что в моральном отношении армия не перероди­лась и гражданская война является по-прежнему источником наживы.       
Из ставки по воинским частям сыпались приказы о борьбе с грабежами. Однако на самовольный реквизит лошадей глав­ное командование смотрело сквозь пальцы, так как прирожденные конники, пешие казаки не представляли собою боеспособных частей. Жалобы и ходатайства населения игнорировались. Суро­вые приказы оставались приказами на бумаге.
[Читать далее]
Как бы то ни было, а завоевание Северной Таврии укрепило положение правящих кругов Крыма и создало уверенность в правильности намеченного курса. Ставка засыпает газеты по­бедоносными реляциями. Успехи раздуваются до размеров «беспримерных в военной истории побед». Врангеля сравнивали в крымских газетах с Петром Великим, с Наполеоном и даже с Александром Македонским.
Крымская журналистика могла писать и писала о фронте лишь казенным «подлым штилем», и, конечно, не могла даже намеками отражать подлинные настроения и переживания тех, кто находился на фронте.
Фронтовики же, все, кто не был только профессионалом военного дела, кондотьером по духу, несмотря на военные успехи, хорошую погоду, изобилие продовольствия, явный перевес в си­лах над красными, — несмотря на все то, что создавало внешнюю бодрость духа — чувствовали глубокую неудовлетворенность. У них не было веры в правоту своего дела, энтузиазма первого периода антибольшевистского движения. Они не чувствовали ника­кой связи с враждебно относившимся к ним населением и, в сущности, уже окончательно переставали верить в успех борьбы.
Фронт не был одушевлен идеей. В армии не было души.
- Воюем по разгону, по инерции... За что воюем — сами не знаем.
Это говорили не рядовые фронтовики, а командиры добро­вольческих офицерских частей. О безыдейности борьбы в Крыму говорили старейшие из добровольцев, первые сподвижники, сотрудники Алексеева, Корнилова, Маркова, Каледина... На такой же точке зрения стояли и видные представители «касты» первопоходников. Объединившись в корниловский союз участников кубанского похода, они являлись наиболее устойчивым во всех отношениях антибольшевистским элементом в стане белых и, как заявил Врангель на благотворительном празднике, устро­енном союзом корниловцев, должны были служить ядром рус­ской армии. Но это ядро разъедалось ржавчиной скептицизма и пессимизма.   
- Да и как мы могли быть оптимистами, — говорил мне, например, генерал Корвин-Круковский, заместитель председателя корниловского союза донского атамана Богаевского — когда идейных борцов на фронте осталось ничтожное количество. Казаки воюют, потому что они находятся в безвыходном поло­жении и стремятся пробиться на Дон. Добровольцы же дерутся по инерции, как люди определенная ремесла, как хорошие профессионалы. Что им и делать, как не драться!.. Как это ни грустно, но приходится признаться, что в качестве боевого сти­мула огромную роль, как раньше, так и теперь, играет жажда наживы. Помимо грабежей и разбоев, теперь процветают спекуляция и торгашество. Поставленные в тяжелое материальное положение офицеры путем спекуляции и торгашества стараются обеспечить себя и свои семьи. Недаром же поезда, связывающие Крым с Северной Таврией, переполнены военными спеку­лянтами, думающими только о том, как бы захватить что-ни­будь на фронте и отправиться в тыл. Войска растлеваются этим еще в большей степени, чем при Деникине, ибо на гра­беж пойдет не всякий, на торгашество же почти каждый...
Действительно, хотя реорганизованные войска с внешней стороны казались вполне боеспособными, — в тлетворной крым­ской атмосфере быстро развивался начавшийся во времена Деникина гангренозный процесс вырождения, разложения того, что составляло основу Добровольческой армии, вооруженных сил Юга России.
Широковещательный термин — «Русская армия» — сохра­нялся лишь на бумаге. Казачьи части, как и раньше, остава­лись инородным телом в составе «Русской армии». Не-казачьи войска по своей сущности, по духу, в полной мере оставались «добровольческими» частями, «добровольем», которое шло не освобождать, а завоевывать Россию.                                                          
В армии царила своеобразная «добровольческая дисциплина», но настоящей военной дисциплины не было. Объяснялось это, между прочим, и тем, что высшие представители командного состава, соперничая между собой в популярности среди вой­сковых масс и не желая вступать с ними в конфликты, в ог­ромном большинстве случаев ограничивались только отдачей строгих приказов. Боясь потерять симпатии войсковых частей, они не прилагали стараний, да и, в сущности, были бессильны добиться того, чтобы эти распоряжения осуществлялись на деле.
Приказы о соблюдении старшинства при назначении на командные должности весьма часто не исполнялись. На вакантные должности в полках назначались лица, служившие в этих же полках, что делалось независимо от того, были ли они до­стойны этой должности. Назначения делались обыкновенно с ведома и согласия той части, где оказалась вакансия. Так как значительная часть офицеров состояла из зеленой молодежи, развращенной гражданской войной, привыкшей к попойкам и картежной игре, бывшей поэтому не прочь пограбить, то естественно, что эта молодежь выдвигала на командные должно­сти кандидатуру тех офицеров, которые, помимо своих боевых заслуг, вели такой же, как и они, образ жизни, и которые должны были в будущем прикрывать всякие безобразия.
Система выборного начала в армии практиковалась не только в отношении низших, но и высших начальников, как это было, напр., правда, уже в сентябре, с назначением начальника Дроздовской дивизии. По желанию Дроздовской дивизии, командующий первой армии Кутепов вынужден был отчислить назначенных в качестве начальников генералов, сначала Кельнера, потом Непенина и назначить дроздовца же, генерала Туркула, просла­вившегося своими насилиями и смертными казнями. Все это вы­нужден был санкционировать и сам Врангель...
Неудивительно, что высшие начальники ничего не могли сделать со своими подчиненными, если какой-либо их приказ не нравился последним.
Когда, например, беспрерывные жалобы крестьян на так называемые реквизиции вынуждали Кутепова назначить офи­церу какое либо дисциплинарное наказание, то он часто не в силах был достичь того, чтобы это наказание было приведено в исполнение в части, где находился провинившийся, раз этого не желал командир полка. Даже приговоры корпусных и военно-полевых судов, вынесенные за грабежи и хулиганство, систематически не приводились в исполнение.
Корниловцы, марковцы и дроздовцы третировали старших офицеров других дивизий, что вызвало вражду между дивизиями и выливалось во взаимных оскорблениях.
Придворная атмосфера севастопольской ставки налагает свой деморализующий отпечаток на командный состав. Вокруг ставки идет глухая, скрытая возня, в которой деятельное участие принимают виднейшие военные начальники, ведущие между собою ожесточенную борьбу за первенство. Больше других вол­нуется Слащев, который никак не может помириться с тем, что его отодвигают на задний план. Слащев рвет и мечет, засыпает Врангеля рапортами, доказывая, что истинных защитников Крыма затирают, что его, Слащева, хотят «убрать» и т. д. Он доносит, что начальник штаба главнокомандующего Махров и генерал-квартирмейстер Коновалов «подрывают обаяние личности Вран­геля». Он, видимо, никак не может примириться с крушением своих надежд на то, что «по политическим соображениям Вран­гель соединил его имя со своим». Слащев пишет доклады, дает советы, грозит уходом в отставку, даже просит отдать его под суд... и добивается в конце концов того, что в ставке начинают считать его не только беспокойным, но даже опасным челове­ком. Ведь Слащев имеет своих сторонников, которые не прочь выдвинуть его и на более высокий пост. Об этом поговаривают не только в преторианских офицерских кружках, но его имеют в виду «на всякий случай» в правых монархических кругах.
Офицеры и даже отдельные части втягиваются в эту закулисную борьбу за власть и первенство. В ставке, поэтому, на­чинают обращать усиленное внимание на благонадежность фрон­товиков. Щупальца всемогущей крымской контрразведки из центра протягиваются к перифериям и густая сеть контрразведчиков раскидывается по фронту. Агенты охранки внедряются в штабы корпусов, дивизий и полков.
Контрразведка свирепствует не только в низах. Она имеет огромное влияние и среди крымских верхов, устанавливая над­зор за лицами, занимавшими в армии самое ответственное по­ложение.
- Даже за мной было установлено наблюдение, — рассказывал мне бывший в то время начальником штаба главнокомандующего генерал Махров, вынужденный скоро в виду своей «левизны» оставить Крым. Он уехал в качестве представителя Врангеля в Варшаву, заявив на прощанье Шатилову:
- Вас погубят попы и жандармы...
Все эти и многие другие признаки вырождения и разложения армии окончательно убивали у искренних патриотов веру в успех борьбы и создавали в Крыму кадры апатично настроен­ных пессимистов.
Характерно, что завоевание Северной Таврии не произвело на широкие круги населения в Крыму никакого впечатления. Ра­довались этому лишь спекулянты, для которых с занятием нового богатого района наступало золотое время, открывались огромные перспективы в смысле ввоза и вывоза. Население Крыма равнодушно относилось к продвижению армии на север, и реаги­ровало на ряд новых мобилизаций быстро разраставшимся зеленоармейским движением.
Все это, однако, игнорировалось.
Что касается восторженной оценки военных успехов Вран­геля, то весьма авторитетные представители военного мира правда, под сурдинку, категорически утверждали, что завоева­ние Северной Таврии не является результатом высокой боеспо­собности армии и искусно проводимых военных операций, а объясняется исключительно тем, что второстепенные по боевым качествам силы Красной армии отличались плохой устойчивостью.





Кровавый год в Юрюзанском заводе

Из сборника «Борьба за Урал и Сибирь».
 
8 июля 1918 г. отряд Красной Армии отступил из Юрюзани, и ее заняли чехи; 8 июля 1919 г. белоармейские полки были изгнаны из Юрюзани, и ее с боем занял красноармейский полк.
Прошел ровно год, кошмарный, кровавый год, самый тяжелый из всех, какие есть в памяти у жителей Юрюзани. Как много наших товарищей расстреляно за этот год, как устали мы за этот год, как поредели наши ряды!
После отступления в нашем отряде наступила полная дезорга­низация и паника. Причин этому было много, а главное — пол­ное отсутствие связи с другими отрядами Красной Армии. Уфа, Златоуст и соседние заводы, кроме Катав-Ивановского, Тюрлянского и Белорецкого, были уже заняты чехами. На Юрюзанский завод наступали чехи со ст. Вязовая. Слухи доносились о том, что Сибирь вся поголовно восстала за Учредительное Собрание, что Самара, Саратов, Сызрань, Пенза, Казань и Нижний тоже восстали за Учредительное Собрание, что формируется доброволь­ческая армия учредиловцев. 
[Читать далее]Солдаты-фронтовики, поднявшиеся вместе с нами на защиту Советской власти, под влиянием этих слухов изменили нам. Мы отступили одни, и нами овладела паника, отряд начал разбе­гаться. Масла в огонь подлил еще слух о том, что чехи красно­армейцев не арестовывают и не расстреливают, что они только пробивают себе путь на Дальний Восток, желая отправиться к себе на родину. Мы поверили этим слухам, и я да еще двое товарищей решили отправиться на Юрюзанский завод, чтобы узнать, вступили в него чехи или нет. Взяв у начальника отряда пропуск, мы отправились. В село Юрюзань мы шли спокойно, не ожидая здесь никакой опасности. Но оказалось, что мы в этом ошиблись: у села мы наткнулись на заставу. Застава состояла из солдат николаевской службы. Мы с ними завели разговор, рас­спросили, есть ли в Юрюзани Совет и т. д. Солдаты сказали, что Совет есть, состоит он из солдат, что Юрюзань уже заняли чехи.
Уйти от этой заставы уже не было никакой возможности.
Солдаты предложили нам сдать оружие. У меня было тогда три бомбы и браунинг, у моих товарищей только бомбы. Сдать оружие мы не согласились и стали упрашивать солдат пропустить нас к заводу, чтобы узнать там лично о положении дел. После некоторого колебания солдаты согласились. Они проводили нас до Большой улицы, а потом скомандовали идти прямо в Совет. Мы пошли совсем в другую сторону. Тогда солдаты открыли по нас огонь.
Утром я отправился в «Совет» и увидел там «доблестных вос­становителей справедливости», с орденами на груди, с бело-зеле­ными лентами на фуражках. Тут я почувствовал весь ужас, всю свою ошибку, которую я сделал, явившись в этот лагерь контрреволюции. Меня повели к коменданту. Тут я сдал одну из моих бомб, а остальное оружие припрятал. После этого меня посадили в подвал. Здесь я встретил уже многих из своих това­рищей, которые рассказали мне о первых наших потерях. Были расстреляны товарищи: Я. А. Зайцев, Н. М. Гончаров и И. О. Са­харов. В подвале нас продержали 8 дней, а потом отправили в Златоустовскую тюрьму; в тюрьме просидели Мы около 3-х Меся­цев, ожидая день и ночь смерти. Затем отправили нас, не помню, с какой партией, в Тоцкие лагеря по Ташкентской дороге. До этих лагерей мы ехали четверо суток, и за эти четверо суток кор­мили пас только один раз на ст. Уфа. Тяжело было смотреть на тех товарищей, которые не имели ни куска хлеба и ни копейки денег. Нам не давали не только хлеба, но и воды, обрекая на голодную смерть. Не лучше было и тогда, когда мы прибыли на территорию Учредительного Собрания. Здесь нам не только не давали куска хлеба, но отнимали у нас последнюю рубашку, изде­вались над нами и все время грозили расстрелом. Это были эсеры и меньшевики, именовавшие себя защитниками трудовых масс.
Благодаря тому, что председатель Юрюзанской следственной комиссии сильно любил брать взятки, нам удалось его подкупить, и нас освободили 5 октября. Мы были доставлены в Юрюзань и распущены по домам с наказом, что за одно слово в пользу Советской власти мы будем расстреляны без суда.
После колчаковского переворота нас снова вздумали аресто­вать, но тут некоторым из нас, в том числе и мне, удалось бежать. С этих пор начались наши скитания по трущобам и лесам. Но многие из наших товарищей были пойманы и расстреляны, некоторым удалось скрыться. В феврале месяце мы случайно наткнулись на подпольную организацию и решили сохранять постоянную связь с ней. Все усилия мы направляли к тому, чтобы организовать партизанский отряд, достать оружие и весной начать вооруженные действия. Инициатором данного дела был М. И. До­линин. Но создание отряда было не таким-то легким делом, так как негде было достать оружие. В это время в нашем отряде было уже 50 человек вооруженных, но связи с какими-нибудь крупными организациями мы еще не имели. Как-то в Вязовскую органи­зацию явился человек с документами из Советской России, но мы сразу по выходкам его узнали в нем шпика и решили его задер­жать. Мы послали 5 человек для расправы с ним, но, он, видимо, догадался, что ему грозит опасность, и улизнул на Вязовую, где уже в это время действовал карательный отряд. Со ст. Вязовая карательный отряд направился в Юрюзань, и наши товарищи из Юрюзани бежали к нам в отряд, но тут случилась измена. Карательному отряду удалось захватить Долинина, который под страшными пытками не выдержал и выдал товарищей. Двое из них успели скрыться, а остальные были после пытки расстреляны. Долинин, не удовлетворившись тем, что выдал товарищей, повел карателей в лес разыскивать наш отряд. Мы были открыты, по нас начали стрельбу. После небольшой перестрелки мы были совер­шенно разбиты, четыре товарища были убиты, двое ранены, один захвачен и повешен. Началась беспощадная расправа с нами. Расстреливали, вешали по первому подозрению.
В Юрюзани даже имела место такая чисто средневековая кар­тина зверства: тов. М. Варганов был повешен на самой главной дороге из центра завода; над виселицей красовалась надпись: «Так будут наказаны все». Труп его долго оставался неубранным в назидание гражданам.
Жители Юрюзани никогда не переживали еще такого ужаса. Все взрослое мужское население попряталось, разбежалось. На заводе не было ни души; карательный отряд рыскал по лесам, отыскивая новые жертвы. Всего ведь не опишешь, весь этот ужас надо пережить, перечувствовать, описать же трудно...