October 24th, 2019

Эсеры в тылу Колчака

Из сборника «Борьба за Урал и Сибирь».

Летом 1919 года Красная Армия вторично заняла Уфу. Через несколько дней мне пришлось туда приехать по делам армии.
Среди обычной в такие дни неразберихи и сутолоки одно явление остановило мое внимание: в штаб 25-й дивизии были до­ставлены с фронта два человека, переходившие к нам со стороны противника.
Мы ждали вестей из Сибири, думали, что это наши товарищи, но с первых же слов при свидании с новыми людьми было ясно, что они могут быть кем угодно, только не коммунистами.
По виду рабочие или провинциальные мещане, они знали Зла­тоустовских рабочих, но связей с коммунистами у них там не было.                                             
И держались они как-то странно: полусвоими. Мне потом не раз приходилось встречать таких полусвоих людей из бывших или настоящих эсеров, активно начавших выступать против колчаковщины и пытавшихся установить с нами, т.-е. с Советскою властью, какие-то особые отношения, вроде договорных.
В то время в Уфу приехал левый эсер Максимов, с ко­торым мы раньше вместе сидели в тюрьме и ссылке. Я попросил его присмотреться к этим непонятным людям. Через пару часов разговора с ними Максимов зашел ко мне и поделился своими впечатлениями; по его мнению, это были правые эсеры, но зачем они к нам пришли, он сам не понимал.
Новые и непонятные люди сказали, что они ожидают еще нескольких товарищей, - и когда соберутся, то могут нам сделать какое-то сообщение.
[Читать далее]Пришлось отправить их в штаб пятой Армии в Бугульму, где их сначала опросил начальник разведывательного отделения тов. Гольцман и, не добившись результатов, передал их в Особый Отдел.
Особым Отделом в то время ведал ленинградский рабочий Сухачев; вот он-то на допросе и узнал одного из таинственных незнакомцев, а именно: руководитель всей группы перешедших был весьма известный ленинградский эсер Семенов, с которым тов. Сухачев раньше работал на заводе Эриксон.
Семенов был не только видным эсером, но и близким родствен­ником одного коммуниста, занимавшего и сейчас занимающего ответственный пост в республике. По совокупности всех этих обстоятельств Семенов был чрезвычайно недоволен своим арестом и настаивал на телеграфном сообщении в Москву о своем у нас появлении.
Однако нравы в пятой Армии были в то время очень грубые. Сухачев никому телеграммы посылать не стал, а предложил рас­сказать по чистой совести, что нужно Семенову, зачем к нам пришел, и недвусмысленно намекнул, что дальнейшая игра в мол­чанку может для Семенова и его приятелей кончиться очень быстро и очень плохо.
И вот что рассказал в Особом Отделе Семенов: да, они — пра­вые эсеры, активно боровшиеся с Советской властью за учреди­тельное собрание. Судьба сделала их союзниками буржуазии и офицеров-монархистов. На Урале и в Сибири эти союзники ликвидировали эсеров, арестовали и разогнали Комитет учреди­тельного собрания; на место «Комуча» сел Колчак. И они, актив­ные борцы учредительного собрания, решили отомстить своим прежним союзникам. Но как?   
Всякое движение против колчаковщины становилось неизбеж­но под знамя Советской власти; всякий протестант, партизан на­зывал себя большевиком.
Они не могли организационно слиться с нашими зарубежными товарищами прежде всего потому, что те им не верили. И вот они придумали такой план мести своим врагам: они поступят на службу к Колчаку в контрразведку; получат задание, перей­дут в наш тыл, а здесь откроются нам и, уже по нашим заданиям, пройдут в тыл противника и принесут нам интересующие нас сведения.
В колчаковской контрразведке их основательно прощупали и пустили к нам, возглавив группу в 11 человек офицером Гри­горьевым.                    
Все они скоро появились в наших расположениях и были во­дворены в Особый Отдел пятой Армии.
Семенов достал из одежды зашитые явки и шифр, получен­ные от начальника контрразведки 3-й армии полковника Шохова.
Шифр был написан на маленькой, не более полутора вершков, четырехугольной бумажке и назывался... «Власть».
Перед нами была трудная задача. Довериться таким людям, конечно, было нельзя; обезвредить их теперь уже ничего не стоило. Но было страшно соблазнительно ухватиться за эту нитку, идущую прямо из штаба противника, и пробраться к нему в святое святых, в контрразведку.
После долгих колебаний мы приняли решение: всех эсеров и офицера Григорьева поместили на одной квартире с Сухачевым, дабы иметь за ними постоянное наблюдение.
Составили донесение полковнику Шохову и зашифровали его шифром «власть». В этом первом нашем «докладе» мы сообщили, что мост через р. Уфу взорван белой армией при отступлении (белые и сами это хорошо знали), что подходят подкрепления к пя­той Армии (на самом деле их не было) и прочее, — все весьма пра­вдоподобное, но в то же время не отвечающее действительности.
К «докладу» приложили комплект нашей агитационной лите­ратуры, которой особенно интересовался полковник Шохов.
Это «донесение» понес эсер Перепелкин. Он был пропущен нашими войсками, а явившись в неприятельские линии, назвал­ся разведчиком, и его с величайшей поспешностью отправили в штаб 3-й армии.
Полковник был очень рад первым удачным опытом своей за­теи, но литература наша его огорчила; он сознался Перепелкину, что белые не умеют, как следует, писать, и в этом он видел наше преимущество. Ему казалось, что все дело в литературном подходе, — более глубоких причин нашего влияния на армию он так и не понял до самого конца войны.
Перепелкин пробыл у Шохова только два дня и вернулся к нам с новым заданием, новыми явками и деньгами.
Дело в том, что, отступая, белые оставляли в различных городах своих агентов и конспиративные квартиры, служившие для связи и явок их новым агентам.
На такой явочной квартире раньше был арестован офицер Григорьев, так как эту явку нам сообщил Семенов.
За все время переписки с Шоховым мы получали все новые и новые явки. Устраивая там засады, Особый Отдел вылавливал агентов Шохова, шедших уже по другим, не связанным с эсеровскою группою, линиям.
За три месяца нашей игры с Шоховым было арестовано 80 его агентов и вся сеть белых контрразведчиков была ликвидирована.
В своем новом задании Шохов прежде всего сообщал нам, что в Сибири идет мобилизация и Колчак перейдет на днях в на­ступление. По-видимому, он считал необходимым морально поддерживать нас.
Затем из его задания мы увидели, что кое-что о нашем тыле ему известно; так, он спрашивал, как широко идут волнения в Самарской губ. А там, действительно, были кулацкие восстания, правда, к моменту запроса Шохова уже прекратившиеся.
Потому-то и было важно как можно быстрее раскрыть всю шпионскую сеть противника.
Деньгами полковник не обижал нас. Перепелкин принес нам сведения о состоянии армии Колчака, более точные, чем те, что сообщал Шохов. Мы видели, что борьба еще далеко не кончена, что противник еще силен.
Еще два или три раза Перепелкин путешествовал через фронт. Его ловкость и удачливость особенно нравились Шохову, и он пообещал Перепелкину производство в первый офицерский чин.
Затем мы пустили к Шохову коммуниста. Это был уральский рабочий, очень топорный человек. Когда я его спросил, за кого же он себя выдаст полковнику, товарищ ответил: «За прапорщи­ка». На прапорщика он похож был очень мало.
И тем не менее и он удачно справился с задачей. Полковник оставил ночевать его в своем кабинете, очевидно, в надежде, что новичок будет рыться в столах. Однако этого не случилось, и Шохов, уверившись в нем как во вновь завербованном Перепелкиным работнике, особенно тепло проводил его обратно к нам.
Эта посылка людей к противнику шла все время непрерывно и имела то преимущество перед другими видами разведки, что посланные проходили оба конца с исключительной быстротой.
Наши части их пропускали, а противник считал тоже своими и доставлял в свой штаб экстренным порядком.
Опасность была громадная. А где ее не было? Эта опасная игра кончилась зимою 1919 г. в Красноярске, когда Колчак уже был арестован чехо-словаками в Нижнеудинске и, в качестве заложника, увезен ими в Иркутск.
В Красноярске осталось много белых офицеров. Сейчас же после занятия города была объявлена регистрация офицерства; в одном из отделений зарегистрировался офицер Шохов, как на­чальник штаба одной из бригад.
Сухачев, просматривая списки, наткнулся на слишком знакомую фамилию и вызвал Шохова к себе. Явился средних лет офицер.
Сухачев с места в карьер спросил Шохова, знаком ли он с офицером Григорьевым, Перепелкиным, Семеновым и другими и нe узнает ли он шифр «Власть».
У Шохова выступил холодный пот.
- Кто же вы будете? Начальник штаба бригады или еще кто?
Тогда Шохов вышел из столбняка и прошептал:
- Я — начальник контрразведки 3-й армии.
Сухачев ему рассказал, как ликвидировалась вся разведыва­тельная Шоховская сеть, шедшая от Челябинска до самой Москвы, и как арестованные выдавали друг друга.   
На это Шохов ответил:              
- У Колчака не было идейных людей, а были люди авантюры и легкой наживы.





История финских концлагерей — насилие и голод

Взято отсюда.
Управление ФСБ по Республике Карелия впервые обнародовало документы о финских концлагерях, которые действовали в Петрозаводске. В документах описываются будни узников, рассказывается о голоде и унижениях, о руководстве и надзирателях. Отмечается, что через карельские лагеря прошли не менее 50 тысяч человек. Шесть финских концлагерей были образованы в Петрозаводске в годы Великой Отечественной войны, первый из них — 24 октября 1941 года.При этом в документах значатся фамилии конкретных людей, которые руководили лагерями, а также показания свидетелей об их зверствах. Кроме того, есть список предателей и изменников — среди них много уроженцев Финляндии, но есть и русские.
[Читать далее]
По мнению карельского экспертного сообщества, финны в большинстве случаев уничтожали людей без использования оружия, искусственно создавая голод и не оказывая медпомощь.— Сначала мы жили в чулане без окна. Потом нам дали комнату с плитой, где не было даже кровати. Спали на полу. У нас с сестрой, которая старше меня на три года, была одна пара ботинок на двоих, поэтому зимой нельзя было выйти на улицу, — рассказала бывшая узница Клавдия Нюппиева. Она попала в концлагерь вместе с мамой и пятью сестрами, младшей тогда был год, старшей — 14 лет.
Охрана, которая состояла исключительно из финнов, отпущенных с фронта на отдых, действительно стреляла.
— Осенью 1943 года (Нюппиевой на тот момент было восемь лет — прим. ред.) в меня тоже стреляли. Мы выбрались за колючую проволоку на гороховое поле. Горох в итоге мы не нашли, но когда возвращались в лагерь, охрана заметила, вышел часовой и начал стрелять. Он попал в меня, ранил в бедро, — рассказывает она. По ее словам, рана долго гноилась, в итоге зажила без медицинской помощи. «Потому что никто нас в концлагере не лечил», — вспоминает бывшая узница.По словам бывшей узницы, находясь в лагере, они постоянно жили впроголодь, кормили очень плохо, давали немного муки — в день ложка на человека.— Варили кашу, пекли маленькие лепешечки прямо на плите, без сковородки. Ничего же не было. Иногда давали испорченный сыр, — рассказывает Нюппиева.
Она также вспоминает, что люди выходили за колючую проволоку, чтобы просить подаяния у финских солдат или в поисках какой-то еды, даже травы.При скудном питании людей заставляли работать. Все лагерники были разбиты на бригады, которые выводили под конвоем. Регламентированного подъема не было, но все должны были быть к семи часам утра у ворот. Работа начиналась в восемь часов утра, обеденный перерыв длился 20−30 минут. Заканчивалась смена в 16 часов. После чего бригады конвоировали обратно в лагерь. После 18 часов всякое движение по территории прекращалось, за этим строго следили старшие домов и квартир.Заключенные работали на Онежском заводе, хлебозаводе, восстанавливали электростанцию, обслуживали военную полицию и военнослужащих. Часть лагерников разбирала старые деревянные дома в Петрозаводске на дрова. При этом хорошие дома вывозились в Финляндию. В лагере и на работе были введены телесные наказания, избивали за любой проступок: подошел близко к колючей проволоке — порка, не выполнил норму на работе — порка.— Пороли женщин и детей, провинившихся, кого ловили, кто уходил за колючую проволоку. Били розгами, дубинками, что вся спина была в кровоподтеках. По нескольку дней люди не могли встать. Были и карцеры, — говорит Нюппиева, добавляя, что порой узников забивали до смерти.Самыми тяжелыми были работы на лесозаготовках, где умирала треть узников.Особенно жестоким обращением с лагерниками, говорится в документах, отличался комендант Микс. Приводятся показания очевидцев: пьяный Микс порой избивал людей без причин.— Один возчик был избит резиновой плеткой до потери сознания. <> В январе при попытке к бегству из лагеря были задержаны трое мужчин, которые избиты до смерти, после чего их в ящике вывезли из лагеря, — перечисляется в документах.
Нюппиева рассказывает, что были и попытки бежать из концлагеря. «Но дело в том, что если из барака кого-то не оказалось на вечерней проверке, то наказывались все оставшиеся, семья, родственники», — рассказывает она.По ее словам, были в концлагере случаи, когда финские охранники насиловали девочек-узниц. «Я возглавляю общественную организацию, у нас состояли на учете женщины, родившиеся от 15-летних матерей, изнасилованных охранниками в лагере», — говорит она.Нюппиева вспоминает, что трупы из лагерей вывозили два раза в неделю. Могилы размером два на три метра копали узники от 12 лет. «Гробы складывали в несколько рядов, по три-четыре доверху. Детские гробики ставили стоя», — говорит она.



А. С. Панкратов о голоде 1911-1912 гг. Часть I

Из книги А. С. Панкратова «Без хлеба».

В глуши Николаевского уезда, Самарской губернии, есть дна села: Мокша и Александровка. Крестьяне этих сел съели свой хлеб еще в сентябре. Продали скот, а впереди длинная зима. Что делать? Ждали помощи, но не дождались. Собрали сход и приговором уполномочили жену лавочника, интеллигентную крестьянку Н. Г. Гаеву, «ходатайствовать перед правительством об открытии в селении столовых»...
Н. Г. Гаева была в Москве в октябре 1911 года и принесла первые яркие вести о голоде. В газетах сообщалось о бедствиях и до нее, но в выражениях «осторожных», которые не будили спавшей человеческой совести...
Она со слезами на глазах рассказывала:
— Послали меня крестьяне и, провожая, говорили: «Добейся чего-нибудь, не помирать же нам с голоду! Люди мы, а не собаки!..»
— Что же добились? — спрашиваю.
— Неловко ехать обратно. Ничего не могла сделать. Много везде обещали, а толку никакого. Вот везу только 25 рублей, барыня одна московская дала...
— Мало.
— На неделю хватить прокормить детей...
[Читать далее]Она рассказывала, что лошади у них идут уже по 4 рубля. Крестьяне боятся оставлять их на зиму — «все равно издохнут с голода» — и продают. Теплая одежда заложена за хлеб в Самаре. Земля идет нипочем. Девятнадцатидесятинный надел продают за 300—400 рублей. Это выходить меньше, чем за 20 рублей десятина.
- До голода у нас не знали о законе 9-го июня...
Может быть, и знали, но жили все-таки миром. А теперь мужикам сказали в волости, что они могут продать наделы. Они плачут и продают. Что идет у нас сейчас в селах — страсть! Укрепляют за собой надел и спускают за бесценок. Навек нищими остаются... Приехал к нам хохол из Екатеринославской губернии, созвал народ на сборню и говорит:
— Кто желает продать души? Покупаю.
Сразу записалось 132 человека. Криком кричать, а продают.
Гусей, уток, кур обозами отправляли в город, брали за них, что дадут. Корова, стоящая 60 рублей, продавалась за 12, да и эту цену напросишься, — никому не нужны тощие коровы. Но теперь многим уже и продавать нечего. Бабы воют... Детишки, знамо, маленькие, глупые — хлеба просят, а где взять. Была свинья у моей соседки, хотела продать — никто не берет. Зарезали да без хлеба и съели. А мужик, муж ее, «с испугу» залез на печку да и лежал дня два вниз лицом, молча, как немой... 80-летний старик намедни пришел, упал на колени и просит: «Дай, Христа ради, кусок хлеба!»
Вечером теперь темно в деревнях, не зажигают ламп, не на что керосина купить. Захожу я как-то к соседу, спрашиваю: «Где жена?»
Ушла, говорить, Христа рада просить, вечером-то не так стыдно... А мужик, между тем, трезвый, работящий. Говорит, а у самого слезы на глазах. Живет от нас неподалеку переселенец-хохол. У него девятеро детей. Хлеба у него «нема». «Что будешь делать?» — спрашиваю. А он, наивный, говорит: «Двух девок в Самару отвезу, может, кто возьмет!» А жена говорит: «Пробовала я не есть подолгу, нет, хочется»... Бог ее знает, шутит ли или от страха... Страх великий обуял деревню… Людей не узнаешь. Ходят, как тени... Что у них на уме, — не знаешь... Вспомнила еще один случай. У одного крестьянина 14 человек семьи. Есть им нечего: с семи десятин запашки получил пять пудов тощего зерна. «Лишний» скот продал. Остались две лошади, продавать их жалко. Ему давали 9 руб. за пару, а у него 4 сына работника. «Какой же я хозяин буду без лошадей», — говорил он. Решить продать половину земельного надела, приходить к богачу и Христом-Богом молит купить: «Сделай божескую милость!» Три дня умолял. Наконец, тот «смилостивился». — «Ну, так и быть, — выручу». И купил у него 9 1/2 десятин за 150 руб.
- Неужели никакой помощи? — спрашиваю я. - А общественные работы?
- Эти работы одно горе. Прежде всего, далеко не все голодающие ими заняты. Потом на работы предпочитают брать с лошадью, а безлошадным отказывают. Обстановка работы ужасная: где-нибудь среди степи, за 8—10 верст от жилья, в грязи, в стуже... У мужиков теплой одежды нет, а приходится жить и работать в холоде. Несчастные, тощие клячонки их еле тащат тачку с землей. Часто на дорогах валятся и издыхают. Обезумевший от горя и страха мужик возвращается домой без лошади... Плата маленькая. Рыли у нас землю в одном месте, плотину строили, так с кубика давали 2 р. 25 к., а работали этот кубик 6—8 человек с 2-мя лошадьми и на работу употребляли два дня...
Оказывается, уже и «голодные» болезни появились. Сейчас осень, что же будет зимой и весной?
— Цинга у нас и тиф... В городе об этом не знают...
— Не доносят. Шуму боятся...
Н. Г. Гаева была в Самаре. Зашла в губернское земство. Ее радушно там встретили. Она спросила:
— Будет какая-нибудь помощь от земства?
— Самостоятельно выступать губернатор запретил, — ответили ей. — «Сам справлюсь», — сказал он.
Господи, какая это старая, «средневековая» история! Хоть бы придумали для разнообразия новую вариацию!..
В то время уже было известно, что пироговскому обществу запретили непосредственную помощь. О частных организациях, какие были в голодные 1897— 1898 гг., нельзя было и заикаться.
Время суровое.
Сам собой напрашивается вопрос: вперед мы идем или назад?
В самом деле, в 1898 году самарский частный кружок спас тысячи людей от голодной смерти. Прошло 13 лет; в Таврическом дворце у нас «слава Богу, конституция»... Но частную непосредственную помощь не допускают. «Сами справимся», — говорят.
Я получил тогда же нисколько писем. «Умоляют» ответить:
— Куда и к кому обратиться, чтобы командировали на голод?
Видно было горячее желаю с общества «спуститься» к несчастному народу и чем-нибудь помочь.
— Скажу вам откровенно, — сообщала одна сестра милосердия, — мое единственное, годами выношенное желание – «сгореть на работе», раствориться в ней…
Одна только что кончившая гимназию девушка сообщала, что «она обращалась с заявлением в несколько земств голодающих губерний, но не получила ответа».
«У меня нет ничего, - писала она, - кроме моей молодости и силы, которые оказываются ненужными рядом с таким горем… Мучительно жить, сложа руки, и видеть, как отовсюду на тебя смотрят темные впадины немого отчаяния. Больно жить, стыдно жить»…
Суровая действительность с мефистофельским смехом отвечала:
- Не надо вашей помощи.

Казань грязна, сера и уныла…
Люди, как мухи в сентябре. Ни к чему у них нет интереса, мало оживления…
Но, всматриваясь, я заметил, что от Казани до голода так же психологически далеко, как от капиталов Нобеля до разлагающейся от цинги башкирской деревни...
На самой Казани лежит печать какого-то духовного голода: вечной зевоты и вечного «терпения»...
На другой день по приезде я купил местные газеты.
— Что пишут о голоде?
— Пожалуй, многого не найдете, — сказал мой знакомый казанец.
— Почему? Кажется, теперь можно свободно писать о голоде? Не прежние времена. Впрочем, может быть, голод не получил еще признания вашей администрации?
- Получил. Но у нас цензура...
- Какая? — удивился я.
- Самая обыкновенная, предварительная...
Вот так «обыкновенная»!
Тихонько щиплю себя за руку: не сплю ли? Какой неприятный сон. Даже страшно. Или, может быть, я заехал в Чебоксары? В Тетюши? Там, в черемисской и татарской глуши, возможно еще для путешественника-европейца открыть существование института-пережитка: какой-нибудь полигамии или кровавого жертвоприношения... Но в Казани?
Неужели старая цензура со всем ее «очарованием»? Может быть, в Казани еще не получены временные правила о печати 1906 года?
- Цензурный комитет у вас есть?
- Есть.
Оказывается, все по форме. Милый plusquamperfectum во всей своей красоте. Цензора служат в то же время педагогами и счастливо соединяют просветительную деятельность с цензурой. Вечером редакционный сторож ищет по городу цензора, находит и отдает ему не гранки, как было прежде, а сверстанные полосы. Тут уже не подберешь материала с «тенденцией»!
- Неужели нельзя выпустить без цензора на основании закона?
- Опасно пробовать... Смелых людей у нас нет. У типографий года два тому назад формально отобрали подписку: ничего не выпускать в свет без предварительной цензуры. Теперь решает дело уже метранпаж, а не секретарь редакции. Секретарь и материала-то не видит после цензора...
— Много цензор вычеркивает?
— Не стесняется. Иногда уничтожает связь, и статья выходить бессмысленной. Запрещает заполнять пустые места точками. Иногда меняет слова, выражения. Это все-таки определенно. Но бывает, что статью он не зачеркивает, а ставит на полях шаловливое nota bene. Что оно значит? Может быть, он просто играл карандашом и поставил nota bene вместо того, чтобы нарисовать головку женщины? А может быть?.. Как тут разгадать? И статья с такой пометкой из предосторожности не ставится. Иногда цензор прямо пишет: «Это грозит таким-то наказанием»... Словом, предупреждает и пресекает... Впрочем, от штрафа это нисколько не освобождает!.. Цензура сама по себе, а штраф сам по себе...
— Что же изгоняется из газеты?
— «Крамола». Вычеркивается все, что нежелательно губернатору, командующему войсками и попечителю учебного округа. Слово «потешный» у нас нельзя употреблять в ироническом смысле. Благонамеренная «Памятка», розданная «потешным» вышневолоцким председателем управы, у нас была зачеркнута, так как цензор понял, что одно помещение в газете этой «Памятки» без комментариев есть уже ирония. Нельзя критически относиться к проекту нового университетского устава.
— А о голоде писать можно?
— Cиe дозволено. Но без увлечений... Голод — опасный лабиринт для газетного писателя. Главное - трудно сказать, что можно и чего нельзя. Нельзя, оказалось, утверждать, что «Новое Время» с удовольствием печатает «статьи о тунеядстве и пьянстве голодающего мужика». Положительно нельзя назвать даже анонимно и корректно точку зрения, противную земской, антиобщественной...
— Еще!
— Мало ли чего нельзя!.. Бывает, зачеркивается выражение: «надвигается бедствие». Уничтожаются цитаты и факты из «Нового Времени». Не попадает в печать такое выражение: «Наступает время, когда приходится подумать о мобилизации всех сил, о проявлении наивысшего напряжения, которое могло бы парализовать расширение рамок бедствия»...
Мне кажется, что тут что-то скрывается. Или Казань выделилась из состава Российской империи и незаметно отошла вновь под власть татар, которые, как сообщали дубровинцы, стремятся образовать Золотую Орду. Об этом именно и говорило однажды «Русское Знамя», но мы, по обыкновению, не поверили. Или... всю Казань с губернией по ошибке переписчика вычеркнули из свода законов Российской империи.
Казанцы больше предполагают второе. И вот на каком основании. О голоде здесь стало известно, определенно известно в начале июля. Состоялись по этому поводу экстренные уездные земские собрания и чрезвычайное губернское. Неоднократно собирались административные собрания. Губернатор уже ездил по губернии. Все в один голос говорили:
— Голод. Огромный голод. Что делать?
О страшном неурожае в Казанской губернии уже появились сведения в петербургских газетах.
После всего этого в «далекую» Казань была прислана телеграмма «Российского агентства», которая сообщила о состоявшемся в Петербурге заседании совета министров по вопросу о неурожае. В телеграмме перечислялись губернии, о которых «выеснилось», что они пострадали от неурожая. Была поименована даже Пермская губерния, но о Казанской не было сказано ни слова.

Прежде чем описывать голод, нужно рассказать, как «боролись» с ним в Казани. История этой борьбы чрезвычайно поучительна.
Еще в начале июля губерния просила у «начальства»:
— Обсеменения и продовольствия.
И того и другого — как можно скорее.
Но вместо простой и немедленной помощи в «верхах» был поднят «основной вопрос» — о принципах помощи в нынешнюю кампанию. Администрация пожелала «проложить новый путь» в деле продовольствия:
— Если желаете помощи, покупайте у нас семена на деньги. Мы продаем по заготовительной цене.
Губернатор заявил в губернском присутствии:
— О выдаче семян в ссуду теперь не может быть и речи...
Это была система. Шла она сверху. Своим характером напоминала систему закона 9-го ноября. «Россия» объяснила психологическую основу ее:
— Ссуду мужик пропьет в первом кабаке.
На чистопольском земском собрании земский начальник Муратовский варьировал эту мысль «России» так:
— Население довольно уже развращалось чрезмерной заботливостью о нем и привыкло складывать ручки...
Но на этом же собрании другой земский начальник, Булыгин, попробовал дать отповедь «новому курсу»:
— Говорить о деморализующем и развращающем влиянии ссуд в данный момент поздно...
— Вопрос о нравственной стороне надо было поднимать 40—50 лет тому назад, а не сейчас, — добавил гласный Бутлеров.
Сейчас же мы стоим перед разоренным населением, которое молит:
— Дайте возможность обсемениться, чтобы предотвратить второй голодный год!
— Купите, — твердо отвечали из Казани.
— На какие средства крестьянин будет у вас сейчас покупать?
— Это не наше дело. Пусть займет, продаст скот...
Это был принцип. Это была «железная система».
Пока вопрос решали, приближался сев. Из губернии шли отчаянные крики:
— Поскорее семян!..
Губернская управа и инспектор сельского хозяйства просили губернское присутствие:
— Ускорьте организацию продажи семян.
На чистопольском собрании тот же Муратовский высказал опасение:
— В минувшие годы населению выдавали семена тогда, когда все поля уже были покрыты зеленями...
Крестьяне толпами ходили к земским начальникам за семенами. А семян все не было.
Наконец, в Петербурге было решено отпустить в распоряжение крестьянских учреждений губернии 1.072 тыс. рублей на закупку семян и продажу их населению по заготовительной цене.
Губернское присутствие предложило земствам организовать продажу семян ржи на таких условиях: возвратить министерству к 1-му ноября 1911 года не менее трети отпущенного им кредита, а остальные две трети — до 1-го ноября 1912 года. Невыплаченное будет удержано из земских сборов.
Губернская управа категорически отказалась.
Тогда губернское присутствие предложило уездным земствам.
Те также отказались.
Между тем с месть шли вопли:
— Семян! Семян! Начинается сев...
На переговоры с земствами ушло много времени. После отказов администрация принуждена была начать закупку семян сама. Но, взвесив все обстоятельства, пришла к печальному выводу:
— Времени осталось мало. Потом, по донесениям многих земских начальников, нельзя было рассчитывать на большой спрос со стороны крестьян...
Поэтому решили ограничиться закупкой 250 тыс. пудов. Но и этого количества не продали. Из миллионной ссуды было истрачено только 100 тыс. рублей.
— Что же — крестьяне покупали? — спрашивал я.
— Нет, эти 100 тысяч были все-таки отданы в ссуду бедноте.
Так «обсеменяли» Казанскую губернию.
Оказалось, что цены на казенную семенную рожь стояли местами выше базарных.
Но губерния все-таки обсеменилась. Не дождавшись ссуды, крестьяне засеяли озимое частью новыми, невсхожими, щуплыми семенами и подготовили себе второй неурожай, частью заняли у кулаков под безумные проценты.
Ту же картину видим и в продовольственном вопросе. «Новый принцип» определился следующим образом:
— Ссуды не будут даны. Голодающим предоставляются общественные работы.
Организовать эти работы было предложено земству.
…указывали па опыт общественных работ.
- Они не могут обслуживать всю продовольственную нужду. Они бессистемны, неорганизованы и не имеют ровно никакого практического значения.
Даже съезд земских начальников Казанского уезда пришел к заключению о «несостоятельности общественных работ».
Губернское собрание заявило, что ни оно, ни правительство не подготовлены к новым видам помощи, и поэтому земство остается на почве устава 12-го июня.
К этому времени выеснилось, что правительство, вместо ссуды семи с половиной миллионов, в какой земство определило нужду в общественных работах, ассигновало 150 тысяч...
Это была капля...
После противодействия, оказанного земством, заработала административная машина. Надо было спасать «принцип».
Было созвано губернское совещание в составе губернского присутствия, представителей ведомств губернской управы, предводителей дворянства и председателей уездных управ. Губернатор предложил учредить уездные комитеты, ведающие общественные работы…
Произошло любопытное явление: 18-ю голосами против 14-ти комитеты были отвергнуты. Тогда губернатор созвал второе совещание, но из одних чиновников, без участия предводителей и председателей, и такое совещание приняло организацию комитетов.
Уже в конце августа губернатор поручил губернской управе открыть общественные работы под контролем уездного комитета.
Управа не исполнила порученья.
С мест, между тем, шли печальные вести. Население голодало, проедало последние «животы», распродавало скот за бесценок. А в губернии шли споры из-за принципа.
- Дайте нам хлеба, — протягивали руки крестьяне.
- Подождите, дайте решить, кто должен оказать вам помощь и в каком виде, — отвечали из Казани.
- Но мы успеем умереть, пока вы спорите!
- Принцип дороже вас...
Наступил сентябрь. В других голодающих губерниях уже были организованы работы. А в Казанской губернии все спорили...
На втором губернском земском собрании земцы категорически высказались против комитетов. Член Государственного Совета Ю. В. Трубников заявил:
— Учреждение комитетов явочным порядком незаконно. Я, как верноподданный Его Величества, принявший присягу на земскую службу, не могу допустить, чтобы земство шло незаконным путем...
— Суживать задачи земства до агентуры какой-то организации, смысла существовали которой мы не понимаем, — значить идти против себя, — сказал А. Н. Боратынский.
«Какая-то» организация, как известно, была выдумана не в Казани.
В своем заключении земское собрание высказало, что «новая организация общественных работ, не отвечая интересам дела, не может иметь места и потому, что роль, отводимая ею местному земству, противоречить положению о земских учреждениях».
Но в душе у земцев остался неприятный осадок:
- Мы защищаем земскую идею, а губерния голодает...
Долго бы голодающие не увидели общественных работ, если бы не случайность. Произошла смена министерства. Вместе с П. А. Столыпиным умер «принцип». Из Петербурга в начале сентября известили:
- Мы согласны на все пункты земского постановления. Начинайте работы.
Комитеты были закрыты. Земство принялось за организацию общественных работ. Но они долго не начинались, так как спор с администрацией отвлек земство от дела, и только в конце сентября работы, наконец, появились.
Голод в это время уже достиг своего апогея.





Григорий Раковский о белых. Часть VI: Врангелевцы и крестьяне

Из книги Григория Раковского «Конец белых».
 
Задача привлечения населения на сторону антибольшевист­ских сил облегчалась тем, что в Северной Таврии процент бедных был крайне ничтожен, и большевизм среди мелкобур­жуазных хозяев-собственников встречал к себе так же, как и в казачьих областях, резко отрицательное отношение.
Однако, летние месяцы показали воочию, что те, кто пре­тендовал на роль освободителей России, не только не привлекли симпатии населения на свою сторону, но в этом отношении до­бились диаметрально противоположных результатов.
Крестьянство с необычайной стойкостью и упорством укло­нялось от участия в гражданской войне. Суровые репрессии, драконовские приказы о мобилизациях не могли парализовать массового, чуть ли не поголовного дезертирства из рядов «Рус­ской армии».
Вот что пишет, например, по этому поводу в своем ра­порте начальнику штаба Донского корпуса начальник штаба Донской отдельной учебной бригады полковник Бородин.
- В Ново-Алексеевке из 207 принятых крестьян, мобили­зованных Бердянского уезда, осталось в 18-VI 165. Остальные дезертировали. Перед выступлением я обратился с речью к мо­билизованным. В своей речи я обрисовал им сущность борьбы с большевиками и объяснил, почему они призваны. Я осудил де­зертировавших, сказав, что они понесут должное наказание, и выразил надежду, что больше никто из них не дезертирует.
- И что же, — констатирует Бородин, — в ночь на 19-VI бежало 63, а в ночь на 20-VI бежало 23.
Крестьяне уклоняются от подводной повинности, не желают продавать продукты войскам, высказывают неудовольствие по поводу постоя войск, кормят и укрывают дезертиров, которые десятками и сотнями наполняют сады и рощи, камыши и ого­роды.
[Читать далее]Если мобилизация и производилась сейчас же, как только местность была занята крымскими войсками и жители не знали еще, с кем имеют дело, то она проходила хорошо. Так было, например, в Днепровском уезде, где первоначально явилось 90% мобилизованных. Но, по донесению начальника Марковской дивизии, генерала Третьякова, на имя командира корпуса генерала Писарева, все мобилизованные солдаты сейчас же разбежались, как только узнали, что в деревнях, остав­шихся в тылу, идет грабеж имущества их семейств.
В борьбе с уклонением от мобилизации и побегами из вой­сковых частей Врангелем был издан приказ о конфискации иму­щества у родственников бежавших и уклонившихся. Этот при­каз, исполнение которого было возложено на карательные отряды, действовавшие под командой строевых начальников, фактически был приказом, дозволявшим безнаказанно грабить население. Об­становка исполнения этого приказа была так ужасна, что некото­рые офицеры отказывались ехать начальниками карательных от­рядов, а генерал Зеленин, например, состоявший в распоряжении командира 1-го корпуса после первой же своей командировки в качестве начальника карательного отряда поспешил уйти в от­ставку, чтобы не видеть этих ужасов.
Как можно было после этого говорить серьезно о том, что аграрный закон тесными узами связал Врангеля с кресть­янством?
Разработанный ближайшими сотрудниками и единомышлен­никами Столыпина аграрный закон, значение которого в некото­рых крымских официозах сравнивали с значением открытия шарообразности земли, встретил среди населения резко отрицательное к себе отношение. В основу закона был положен принцип при­нудительного отчуждения и выкупа. Новые собственники земель должны были платить за них правительству одну пятую еже­годного урожая или же соответствующую сумму в течение двад­цати пяти лет. Этими платежами правительство хотело удов­летворять бывших землевладельцев. Закон составлен был очень казуистично, написан суконным канцелярским языком, для населения совершенно непонятным. Весь смысл издания этого закона заключался в тех купчих крепостях, которые должны были по­лучать крестьяне. Купчих этих, однако, им не выдавали. Крестьянин мог получить этот документ лишь после оплаты земли в течение 25 лет. Такая форма разрешения аграрного вопроса ка­залась крестьянину очень неудачной, и, во всяком случае, не су­лила немедленного закрепления права собственности на землю.
- Раньше было лучше, — говорили крестьяне. Купил землю, заплатил и... все. Теперь же нужно закабалиться на всю жизнь, двадцать пять лет платить помещикам...
Крестьяне, ознакомившись по опыту с бренностью всякой власти, с особенным скептицизмом относились к прочности «шестнадцатой» по счету врангелевской власти, заранее счи­тая, что платежи, которые с них взыщут за землю, — дело пропащее.
Неудивительно, что население настолько отрицательно от­неслось к этому аграрному закону, что во многих волостях, как в Крыму, так и в Северной Таврии, крестьяне совершенно уклонились от выборов в волостные земельные советы.
Что касается организации административного управления, то после Деникина положение не улучшилось, а ухудшилось. Как Крым, так и Северная Таврия были наводнены отбросами старой царской администрации. В этом отношении наблюдалась картина полной реставрации, вплоть до того, что администра­торы носили даже свою дореволюционную форму.
Как относились к своим обязанностям эти администраторы об этом свидетельствуют официальные рапорты ответствен­ных представителей командного состава. С этими рапортами, в частности с рапортом полковника Бородина на имя коман­дира Донского корпуса, мне пришлось ознакомиться.
- Надзиратели, стражники, — пишет он, — пьянствуют дебоширят, бьют морды крестьянам, берут взятки, обещая за это освобождение от мобилизации и освобождение от ареста. Под арест же сажаются крестьяне не только без достаточных к тому поводов, но и с целью вымогательств. Пристава смот­рят свозь пальцы на преступные деяния низших органов административной власти, сами участвуя и в попойках и в сокрытии преступлений. Пристава, надзиратели, стражники, волостные старшины и старосты бездействуют и пристрастно относятся к зажиточным крестьянам, от которых можно кое-что полу­чить «детишкам на молочишко». Это вызывает у крестьян в лучшем случае безразличное, в худшем — ярко враждебное отно­шение вообще к власти генерала Врангеля.
- Чиновники высокомерны, продажны, неспособны и бесчестны, — отмечают, в своих корреспонденциях представители иностранной печати, благожелательно настроенные в отношении Крыма. Они ничего не поняли в совершившемся и в их глазах старая жизнь возобновляется после некоторого перерыва. Многие из них не верят в успех Врангеля и смотрят на занимае­мый ими пост исключительно как на источник доходов. Во всяком случае, все демократические предприятия сознательно ими саботируются.
- Население местностей, занятых частями Крымской армии, - читаем мы в записке, составленной чинами военно-судебного ведомства уже после крымской катастрофы, — рассматривалось как завоеванное в неприятельской стране. Приказы о пресечении грабежей были пустым звуком. При наблюдении того, что творилось по деревням, и как власть реагировала на это, мож­но было вынести только одно заключение, что требование о пре­кращении грабежей было основано на желании кого-то убедить, что все благополучно. В действительности население буквально стонало от произвола комендантов, администрации, от полной беззащитности, от распущенной ничем и никем не сдерживаемой офицерской и солдатской вольницы. Защиты у деревни не было никакой. Крестьянин был абсолютно бесправным суще­ством, находился, можно сказать, «вне закона».
- Приказы-то Врангеля хороши, да нам от этого не легче, - говорили крестьяне, не имея никакого представления и не об­наруживая ни малейшего интереса к личному составу прави­тельства, возглавляемая Кривошеиным, тем более, что это пра­вительство, с точки зрения крестьян, ничем не облегчало тяже­сти их существовать.
Наоборот: своими мероприятиями оно, как будто бы, умыш­ленно создавало себе среди населения злейших врагов.
Кардинальным вопросом, например, для таврического кресть­янства являлся вопрос о реализации хлеба. Хлебная политика крымского правительства коренным образом затрагивала самые жизненные интересы населения. Ввиду того, что с 1914 года никакого экспорта хлеба не было, в Северной Таврии скопилось огромное количество зерна. Наряду с этим у населения накопи­лась масса нужд в самых необходимых товарах.
Обосновавшись в Крыму, Врангель не имел никаких запа­сов и мог существовать лишь на валюту, получаемую от выво­за шерсти, табаку и, главным образом, хлеба. Экспорт хлеба за границу имел колоссальное экономическое и политическое значение. Понятно, что крымское правительство выколачивало все что можно было у крестьян и везло за границу.
Вокруг вывоза хлеба, которым расплачивались в Крыму за поставки и товары, царила вакханалия спекуляции, в которой при­нимали участие и лица, занимавшие самые ответственные политические посты. В Крыму и за границей возникает ряд новых акционерных предприятий, под флагом которых действуют одни и те же лица. В коммерческих кругах открыто говорили о том, что цель, которая побуждала быть многоликими господ Кокаревых, Чаевых, Виноградовых и им подобных любимцев Криво­шеина, заключалась в том, чтобы маскировать слишком бросав­шееся в глаза пристрастие к ним крымских администраторов в смысле предоставления им всяких концессий, в первую очередь хлебных. Характерно также, что такие представители правящих верхов, как Кривошеин, занимая самые ответственные посты, были в то же время влиятельными членами акционерных предприятий, которые являлись поставщиками и контрагентами крымского правительства.
Самый способ закупки хлеба вызывал у крестьян глубо­кую ненависть к контрагентам крымского правительства. За­купки велись разными способами. Главный способ заключался в том, что контрагент правительства подписывал с ним кон­тракт, покупал хлеб и из закупленных запасов 80% отдавал правительству, а 20% оставлял себе. За хлеб, который сдавал­ся крымскому правительству, последнее платило крымскими деньгами по две тысячи рублей за пуд.
Но, кроме этого способа, интендантство вело заготовку хле­ба самостоятельно. Конечно, интендантский аппарат, как всякий казенный, не мог конкурировать с частными купцами, которые к тому же покупали за товары, а не за деньги. В результате соз­далось такое положение, что крестьяне, которые ощущали острую нужду в товарах, отказывались продавать хлеб интендантству, платившему деньгами по очень низким твердым ценам. Интен­дантство запротестовало. Правительство тогда издало закон, в силу которого хлеб можно было покупать только за деньги и лишь 25% общей закупки можно было выменять за товары. Деньги же крестьяне отказывались принимать, так как на них почти ничего нельзя было приобрести.
Итак, разрешалось купить на товары 25% общего коли­чества хлебной закупки. Крестьяне набрасывались на эти това­ры, как изголодавшиеся звери. Скупщики хлеба диктовали свои условия, невыгодные для крестьян по сравнению с мирным вре­менем в 200 раз. Примерно: 13 вершков стекла обходились в Крыму для купца 96 рублей, а за них он покупал пуд ячменя, который стоил в Крыму 2000 рублей. Эта операция по товаро­обмену давала 1200% барыша. Мало этого: такую прибыль имели кооперативы. Частные же торговцы получали пуд ячменя не за 13 вершков стекла, а за один. Вершок стекла в мирное время стоил 1/4 копейки. Таким образом, пуд ячменя стоимо­стью по мирному времени в 50 коп. крестьянин вынужден был отдавать за вершок стекла стоимостью в ¼ коп.
В конечном итоге, не говоря уже о насилиях воинских ча­стей и администрации, у крестьян окончательно закрепилось убеждение, что их грабят как красные, так и белые.
- Что это делает правительство, почему оно не заботится о нас? — говорили крестьяне представителям командования. По­чему ваша власть установила цены на хлеб и не устанавлива­ет цены на товары? Ведь спекулянты дерут с нас шкуру так же, как и коммунисты. Товаров много, а купить их невозможно.
- И коммунисты нас разоряли, и вы нас разоряете. Раз­ница только в том, что коммунисты просто у нас забирали, а вы у нас забираете за большие деньги, но нам даете товар за такие деньги, что хоть ложись и помирай. Сил нету никаких... Одни грабили и другие грабят. Только ваши грабители грабят не только прямо, но и через обман: и деньги дают, и товаров уйму показывают, а мы остаемся и без хлеба и без денег…