October 25th, 2019

И. Смирнов о Гражданской войне в Сибири

Из сборника «Борьба за Урал и Сибирь».

Первая Советская власть в Сибири пала под ударами чехо­словаков иноземной организованной вооруженной силы.
Это было знаменательно и многое определяло для вновь воз­никающей демократической власти.
Собственных сил для свержения Советов не хватило ни у демократии, ни у буржуазии; крестьянство к падению Советов отнеслось безучастно, местами враждебно.
В Омской губернии бежавших большевиков крестьяне хва­тали и выдавали чехам и казакам.
Советская власть в июне 1918 года по существу была только вдоль магистрали; деревня жила своей особой жизнью и упра­влялась комитетами времен Керенского.        
Следовательно, аппарат власти в деревне мог весьма, условно считаться советским.
В сибирской деревне были свои противоречия - между старо­жилами и переселенцами. Но сейчас эти разногласия не выплы­вали еще; деревня желала покоя и возможности работать, пока только, и кто бы ни пришел к ней со стороны с другими тре­бованиями становился ее врагом. Ей нужен был товар, ситец и железо, и тот, кто ей мог это дать, становился ее союзником.
А пока сибирское село молчало.
[Читать далее]В Сибири была очень развита кооперация; она охватывала сотни тысяч крестьян. В кооперации исстари сидели меньшевики и эсеры, наиболее косные и обозленные Октябрьским переворотом.
В дни падения первой Советской власти кооперация выде­лила из себя людей для новой власти.
Антисоветская роль Сибирской кооперации того времени общепризнана и засвидетельствована, например, таким ярким правым эсером, как К. Колосов, в его книге: «Сибирь при Колчаке».
Уже значительно позднее, когда демократическая власть после нескольких превращений выродилась в военную диктатуру адми­рала Колчака, кооперация в лице ее верхушки была с ним; даже тогда, когда армии Колчака были в октябре разбиты на Тоболе и Ишиме, когда все бежало из Омска и сам «верховный правитель» переносил свою резиденцию в Иркутск, когда Омск был накануне падения, — кооператоры вместе с социал-демокра­тами группы «Единство», так называемый «Омский блок обще­ственных и политических объединений», еще раз, и уже в по­следний, засвидетельствовали свою преданность неудачливому диктатору.  
Торговопромышленная буржуазия в Сибири малочисленна. Она усилилась беженцами из Европейской, России, обозленными» на Советы и уже явно монархически настроенными.
К ним примыкало армейское офицерство, на крайнем правом фланге которого находилось казачье офицерство, потянувшее за собою рядовую казачью массу.
Эта офицерская группа, все, эти Красильниковы, Анненковы, Волковы, Дутовы и Семеновы были наиболее активными про­тивниками не только большевиков, но и демократии.
Сам Колчак в своих показаниях Следственной Комиссии счи­тает их не только исполнителями переворота 18 ноября 1918 года, уничтожившего Директорию и возведшего его чуть ли не на престол, но и его авторами.
Эта определенно черносотенная группа не хотела никаких компромиссов, хотя бы и временных; они были такими же вра­гами учредительного собрания, как и Советов.
Когда начались крестьянские восстания, они же подавляли их с чудовищной жестокостью.
В то же время там, где они соприкасались с иноземной силой на Дальнем Востоке, они, как Калмыков и Семенов, не задумываясь, продавались им, как продались они японцам.
В июньские дни все эти группы, от эсеров и меньшевиков до Семенова и Красильникова, создали единый антисоветский фронт под знаменем учредительного собрания.      
И впоследствии Колчак, его министры и генералы в своих воззваниях неустанно говорили о созыве учредительного собра­ния; даже после того как господа офицеры убили членов учре­дительного собрания — Новоселова и Фомина, а Колчак арестовал Комитет учредительного собрания, они продолжали твердить о его созыве, — походило все это на какое-то всенародное глумление.
Наиболее жалкую роль во всей этой реакционной вакханалии играли эсеры. Они, решивши на место Советов создать демокра­тическую власть, через два месяца попали сами в тюрьму, куда раньше засадили коммунистов. Своими головами они заплатили за авантюру. Лучшие из них, П. Михайлов и Марков, были зверски убиты палачом Семенова, убиты дубинами и выброшены в Байкальское озеро.  
Весь путь от демократии до диктатуры Колчака был проде­лан в четыре с половиной месяца. Для всех было ясно, что ни одна из приходивших к власти групп не обладает таким удель­ным весом, который ей обеспечивал бы прочное господство. Пе­чать неустойчивости, временности лежала на всех правительствах, почти ежемесячно сменявших друг друга.
От своего зарождения до падения, за весь год сибирской контр­революции, все эти правительства опирались на чужую силу: чехов, поляков, румын, итальянцев, англичан. Не было сибир­ского города, где эти европейские отряды не стояли бы. Англи­чане и японцы снабжали снарядами и патронами их армию, а временами фактическое руководство армией попадало целиком в чужие руки.
Если Калмыков и Семенов были слугами японцев, то Колчак в такой же зависимости был от Англии, на службу к которой он официально поступил, и приказания английских уполномо­ченных он без отказа выполнял.
Это была ничем не прикрытая интервенция.
Внутренняя слабость сменявших друг друга правительств, их разрыв с основной массой населения, крестьянством и от­сутствие какой-либо программы хозяйственной работы били всем в глаза и толкали на восстания рабочих в городах и крестьян в деревнях.

В то время как в тюрьмах выводили на рассвете коммунистов на расстрел, снизу подымалась волна недовольства новой властью. Это движение шло стихийно и началось со времени объявления Сибирским правительством первой мобилизации.
Самым ярким и характерным выявлением его было восстание нескольких батальонов в красных казармах в Томске. Оно воз­никло независимо от нашей Томской организации.
Солдаты, захватив винтовки и патроны, вышли из казармы и бросились к тюрьме, в которой сидело несколько сот полити­ческих заключенных. Но какие это были политические? В огром­ном большинстве люди случайные, без всякого партийного про­шлого. Восставшие открыли тюрьму. Они искали, большевиков-вождей. Но здесь они нашли только обывателей. Из нескольких сот заключенных, свободой решило воспользоваться только не­сколько человек:
У ворот тюрьмы разыгрывалась тяжелая трагедия: восстав­шие солдаты не находили руководителей. А в это время против них выступила школа прапорщиков. Короткая перестрелка — и мятеж подавлен.
Затем последовала жестокая расправа. Недалеко от казарм и тюрьмы есть вал. На этом валу были расстреляны восставшие. Не удовольствовавшиеся этим офицеры ворвались в тюрьму, вы­вели из нее около двухсот заключенных, несколько часов перед тем отказавшихся выйти из тюрьмы на свободу, и расстреляли их на том же валу.                           
Так кончилось первое выступление томских солдат, вспомнивших, что еще недавно были где-то большевики, которые умели бороться с офицерством.
Это восстание было не единичным; восстания происходили во многих городах и были отражением перелома, происходившего в настроении деревни. Крестьянин начинал борьбу с реакцией и в казарме, и в селе. К этому же времени относится ряд мест­ных восстаний: в Славгородском уезде, в Енисейской губернии и в Забайкалье.                                                   
Этот сдвиг был учтен повсеместно нашими организациями, и если раньше нельзя было в деревню показаться, то теперь деревня сама искала большевиков.
В августе 1918 года из Славгородского уезда от восьми воло­стей явилось в Омск шестнадцать человек делегатов по вопросу о сложении недоимок и о мобилизации. Не получив удовлетво­рительного ответа от Временного Сибирского Правительства, му­жики пошли искать Совет Солдатских и Рабочих Депутатов и Комитет большевиков.
Они думали, что эти учреждения где-то открыто существуют, и спрашивали на улице у прохожих их адрес.
Какой-то веселый обыватель указал им на Омскую крепость, где помещался штаб контрразведки. Они туда явились, были арестованы, подвергнуты избиению, после чего пятерых, как наи­более опасных, посадили в тюрьму, а остальных освободили.
И здесь крестьяне получили наглядный урок от торжествую­щей буржуазии и сделали неизбежный вывод, а в сентябре Славгородский уезд был весь охвачен восстанием. Крестьяне учились успешно.
Чем было недовольно крестьянство?
Прежде всего мобилизацией, затем взысканием налогов и недоимок за прежние годы. Но если бы Сибирскому правитель­ству удалось преодолеть каким-либо образом это первичное недо­вольство, все же разрыв с крестьянством у него был неизбежен.
В своей земельной политике Колчак и колчаковцы обнаружили полнейшее непонимание интересов сибирских крестьян. Больше того и хуже — они пытались насадить крупную земельную собственность среди сибирских крестьян, давно забывших о по­мещике.
Сам Колчак не представлял себе необходимости каких-либо хозяйственных реформ. Все его внимание было направлено на создание армии и ее снабжение. Он так и заявлял иностранцам, корреспондентам и, наконец, на общественных собраниях, что ему непонятны и чужды какие-либо иные задачи, кроме одной создания армии.
О базе, на которой строится армия, не думали колчаковцы, и когда армия была создана, то и с крестьянством произошел раз­рыв, и сама армия оказалась небоеспособной, ибо она отражала крестьянские настроения.
Крестьянство страдало от бестоварья. Если при Советской власти из промышленной России туда кое-как шли еще товары, то теперь все это оборвалось. Откуда могли теперь прийти в Си­бирь мануфактура и железо? Из Японии. Но чем ей платить за них? Сибирский хлеб в восточном направлении никогда не шел. Все сырье и хлеб всегда вывозились за Урал.
Отрыв Сибири от Советской России загонял ее в безвыходный хозяйственный тупик, который должен был привести к полити­ческим осложнениям любой власти с крестьянством, в случае длительности такого разрыва.
Конечно; колчаковцы рассчитывали быть скоро в Москве... Но с весны 1919 года эти надежды сильно потускнели.
Положение было очень трудное, и даже такой бесшабашный забулдыга, как атаман Дутов, в редкие часы протрезвления раз­глядел эту опасность и 24 апреля из Троицка послал прямо-таки селькоровское письмо Колчаку:
"Главный Начальник Южно-Уральского Края. 24 апреля 1919 г. .V 2109. г. Троицк.
С. Секретно.
В собственные руки.
Ваше Высокопревосходительство Глубокоуважаемый Александр Васильевич.
...Мы в настоящее время берем от деревни все — и солдат, и хлеб, и лоша­дей, а в прифронтовой полосе этапы, подводы и пр. лежат таким бременем на населении, что трудно представить.
Исходя из этого, казалось бы естественным некоторая забота Минвнудел о деревне. Этого в сущности в полной мере не наблюдается. В прифронтовой полосе, а особенно в местностях, освобожденных от большевиков, земства не существуют. Налоги земские не вносятся, и служащие разъехались. Божницы в деревнях почти везде закрыты, лекарств нет, денег персоналу не платят, содержать больницы нечем. Школы не работают, учителей нет, жалованье им не платили за 1/2 года и больше, все почти поступили в чиновники или же в кооперативы. Никаких агрикультурных мероприятий нет, дороги не испра­вляются, мосты не чинятся, все разваливается. В деревнях нет ситца, нет сахара, нет спичек и керосину. Пьют траву, самогонку, жгут лучину, — и вот эта сторона очень и очень важна. Та власть будет крепко-крепко поддержана всем народом, которая, кроме покоя и безопасности, даст хлеб, ситец и пред­меты первой деревенской необходимости. Поэтому вслед за армией должны следовать транспорты всех этих предметов необходимости. Я уже принял все меры к тому, чтобы отправить в Оренбург мануфактуру, сахар и спички. Считаю это очень важным. Суда в деревне нет, во многих селах нет священ­ников, хоронят без церкви, крестят без обряда и т. д. Все это в деревнях приучает к безверию и распущенности. Религия—основа Руси, без нее будет страшно...
...Я очень и очень озабочен деревней и потому так и пишу. Сейчас есть губернии, где нет волостного земства, есть — с ним, а есть и такие, где земство частью в уездах введено, частью нет. Это необходимо урегулировать, т.-е признать волостное земство или его упразднить и соответственно этому ввести организации.
Суды и следователи работают из рук вон плохо, 60% судейских служили и при большевиках, а до деревни суд совсем недоступен. Сейчас начался сезон летних работ. У многих крестьян есть машины, но нет запасных частей, и никто им не приходит на помощь. Раньше были земские н-ки, теперь их нет, а один управляющий уездом ничего сделать не в состоянии, ибо в уезде иногда до 100 волостей.
Меня за эти мысли здесь называют демократом; я, право, не нуждаюсь в кличке, ибо ни к одной из партий никогда не принадлежал и не принадлежу, а говорю только то, что вижу.
А. Дутов".
Бестоварье, мобилизация, налоги толкнули крестьян на от­крытую борьбу с колчаковщиной. По всей Сибири, от Кустаная до Благовещенска и Владивостока, появились партизанские от­ряды. В том или ином районе они образовывали целые армии, правда, очень непрочные по своему составу и плохо вооружен­ные, но достаточно сильные для того, чтобы внести дезоргани­зацию в управление губернии.

При всей своей многочисленности, — армия Мамонтова насчи­тывала около 30.000 человек, другие были меньше, но все же имели до 10.000-15.000 человек, — партизаны не могли не только свергнуть колчаковщину, но даже прервать Сибирскую маги­страль, связывавшую Колчака с англичанами и японцами.
Захват на один день Тайшета, спуск эшелонов под откос, — все это было, но не мешало Сибирской магистрали работать по расписанию.      
Сибирское крестьянство попробовало опрокинуть Колчака воен­ными бунтами в городах и было там разбито; крестьяне поднялись в селах, вооружились, но организованная военная сила чехов, поляков, охранявших магистраль, оказалась сильнее их.

Отрезвление среди рабочих масс началось через несколько недель после падения Советов. Назревало стачечное движение, стали образовываться стачечные комитеты. Профессиональные союзы еще существовали.
В октябре в Томске собирается Профсоюзный съезд, который не успел закончить своих работ, так как был разогнан директо­рией. На этом съезде разыгралась борьба большевиков с мень­шевиками и эсерами, но настроение на съезде определилось до­статочно ясно. Рабочие требовали сохранения восьмичасового ра­бочего дня, установления минимума зарплаты, освобождения из тюрем и лагерей политических заключенных и прекращения войны с Советской Россией.
19 октября началась железнодорожная забастовка. Она нача­лась в Омске и распространилась до тайги. Стачка продолжалась до 23 октября.
На эту забастовку Сибирское демократическое правительство ответило провокацией и расстрелом.
От имени Союза фронтовиков в Стачечный Комитет явился некий Комаров, предлагавший выступить с оружием против пра­вительства. Ему удалось убедить Масленникова и некоторых других товарищей, которые начали соответствующую подготовку рабочих.           
Настроение у последних было очень возбужденное, и высту­пление было обеспечено. Однако удалось вовремя выяснить, что солдаты вовсе не намерены выходить из казарм. Комаров скрылся. Рабочих удалось предупредить, и никаких нападений на каза­ков и офицеров не было произведено.
Тогда полковник Волков, которому было поручено ликвиди­ровать стачку, приказал хватать рабочих в их квартирах и при­водить силой в мастерские. Здесь в мастерских из толпы были наугад схвачены офицером Красильниковым пять рабочих и рас­стреляны у всех на виду. После этого рабочие были загнаны плетями в мастерские.
Стачка прекратилась. Союзы были закрыты, а рабочие полу­чили такой урок от демократии, которого они никогда не могли забыть.
Говорить о какой-либо мирной борьбе не приходилось. Можно и нужно было готовиться к восстанию.
В декабре Сибирский Областной Комитет разослал по органи­зациям условную телеграмму о готовящемся в декабре восстании в Омске. На местах получили вслед за этим подтверждение этого решения от специально приехавших из Омска товарищей.
Но выступить не могли даже в Томске, где все же собралась хорошая группа подпольщиков. Решили ждать результатов Ом­ского дела.
Двадцатого декабря 1918 года в Омске произошло первое восстание, начавшееся с захвата тюрьмы и освобождения заклю­ченных. Вышла одна воинская часть. В других казармах настрое­ние было выжидательное.
Это выступление очень решительно и смело поддержали же­лезнодорожные рабочее, которые заняли Куломзино и около су­ток держались там. Они сдались лишь тогда, когда против них были пущены пушки и пулеметы. При подавлении восстания в Куломзине было расстреляно около 200 рабочих.
В эти критические дни Колчака спасли чехи и англичане. Первые пошли на Куломзино и разбили рабочих. Вторые охра­няли улицу и дом, в котором жил Колчак.
Это восстание подорвало настроение мобилизованных крестьян. Они уже не рискнули больше восставать в казармах. Единствен­но, что они могли сделать, это — сдаваться при удобном случае красным.

Несмотря на эвакуацию большинства коммунистов из Омска и Томска, у оставшихся нашлись силы и мужество в течение года вести с колчаковщиной смертельно опасную борьбу.
К ним стремились через фронт десятки самоотверженных пар­тийцев. Контрразведка хватала их и расстреливала. Из погиб­ших мы знаем немногих, тех, имена которых раньше были широко известны.
Но было много незаметных людей, рядовых членов организа­ций, и вот они умирали в застенках, поражая мужеством своих врагов.           
Многих имен мы совсем не знаем. Умирая, некоторым из них удалось написать несколько слов остающимся товарищам. При­веду шесть сохранившихся записок:
Первая записка.
Товарищи. Я умираю на заре новой жизни, не изведав плодов рук своих. Но не для себя я работал, как мог и как умел. Мир обновится, — я знаю, я твердо верю, ибо старый строй рушится, обломками убивая нас, но нас много: все новые и новые силы идут под красное знамя, и они непобедимы. А как хочется жить, как хочется знать, верить и трудиться за идеалы чело­вечества! Но судьбе было угодно бросить жребий на меня, и я пойду на смерть с верой в, жизнь, завещая оставшимся не месть, а борьбу. Прощайте, товарищи. Боритесь и любите борьбу. 4/VIII 1919 г.
(Подписи нет.)
Вторая записка.
Не унывайте и не жалейте меня. Я умираю за идею, рада и совершенно спокойно жду своей смерти. Будьте и вы бодры и не падайте духом. Вещи разделите между собой.
Александра.
Третья записка.
Мужайтесь, товарищи! Мы выбываем из ваших рядов, и эти места не должны оставаться пустыми. Нас много, победа обеспечена за нами. Итак, товарищи, вперед к борьбе!
Кирилл.
Четвертая записка.
Мы победим, товарищи! С нами творчество и радостный дух. Не отчаи­вайтесь, если волна революции уменьшится. Верьте, снова подымется ветер. Будьте всегда сильны духом. Мы всегда с вами. Да живет мировая революция!
Шура (Усов).
Пятая записка.
Всех вас, товарищи, обнимаю крепко, целую последним прощальным поцелуем. Любите волю и свободу. Я умираю с верой, что солнечные дни придут радостными и светлыми и над миром засияет новая заря жизни. 30/VII.
(Подписи нет.)
Шестая записка.                                                           
Товарищи, вчера в 12 ч. ночи увели на расстрел 5 наших товарищей. Мы, еще трое мужчин и три женщины, остались. Сегодня и нас уведут. Подлые они, трусы. Даже расстреливать всех вместе трусят. Выводят неболь­шими партиями. Товарищи, мы погибаем с надеждою на победу. Они захлеб­нутся в нашей крови. 2/VII.
Никифоров.






А. С. Панкратов о голоде 1911-1912 гг. Часть II

Из книги А. С. Панкратова «Без хлеба».

Когда я разговаривал с агентом пароходства, подошел какой-то деревенский парень и смотрел па нас широко раскрытыми глазами. Потом он растерянно обратился к агенту:
— А я куда, барин, денусь?
Одет он в легкую казинетовую поддевку; ежится от холода и от своих невеселых, беспокойных дум.
— Тебе куда надо? — спрашиваю у него.
— На Пермь.
— Опоздал, голубчик! По Каме пароходы уже не ходят.
— То-то и оно-то... А я с женой домой собрался.
Думаю: кто же сейчас едет в деревню? Из деревни бегут.
— У вас неурожай?
— Да.
Ему, видимо, хочется кому-нибудь пожаловаться на судьбу. Он начал рассказывать прерывистым, запутанным языком. Как он хорошо работал где-то, но «прибежала к нему с голодухи жена с рабенком». Ребенок сталь кричать, надрываться. А жену «с того взяло мненье». «Пойдем, говорит, домой! Может, там батюшка с матушкой с голода кончаются?» Пристала. Вывалилась у него из рук работа... Снялись они и поехали. А в Казани вот и застряли... И денег у них нет и «рабенок все кричит»...
Бог знает, что он говорит. Несуразный какой-то, насмерть перепуганный. Я силюсь ему объяснить, что зря он это сделал — ушел с работы. Но он, видимо, ничего не понимает. И чувствуется мне в то же время, что правда на его стороне. «Рабенок кричит», вся жизнь деревенская криком кричит и мается. Сырой туман гнетет ее все ниже и ниже...
[Читать далее]— «Что я буду делать?»
И никто не знает, что он будет делать. Может быть, умрет по дороге от голода, может, сойдет с ума от крика ребенка. Или еще что-нибудь случится плохое. Непременно плохое.
Это апофеоз деревенской маеты. Жизнь, в которой потеряны смысл и логика.
Скоро зима.
Кроме голода, она несет с собой холод в голодающую деревню. Тетюшский уезд безлесный, негде собрать сучьев. Можно, пожалуй, купить, но нет денег. Их нет даже на хлеб, где тут говорить о дровах. Сейчас топят соломой, но соломы мало. Выйдет она — что тогда будут делать?
- Сначала будут недотапливать, — передавала мне земская учительница Е. И. Лебедева, - в полутепле, полуморозе жить. Ребят всех перестудят. А потом... Пойдут в печку навесы, изгороди...
Среди татар возник проект «кооперации». Хотят жить по две, по три семьи вместе в одной избе. Из экономии в топливе.
- По неделям будем топить.
В избе, где можно жить и дышать пятерым, поместятся двадцать человек. Спина со спиной, чтобы теплее было. Ночи длинные. Керосин стоить денег, поэтому будут ложиться рано — с шести часов. Беспросветная темень в избах и на душе...
- Может, казна или удел дадут сучьев?
- Может, дадут...
Только ссуд ныне не будет. Объявлено губернатором. А где взять денег?
- Мается народ, стонет, — рассказывает Е. И. Лебедева.
Она 25 лет учительствует в своем уезде. За все это время было десять неурожайных годов. Один другого тяжелее. Но самый тяжелый — нынешний. Прежде, если озимое было плохо, то яровое выходило недурно, плохи хлеба, — картошка хороша и об обилии; хоть и скудный год, но муку гривен за восемь, за девять пуд достать можно. Ныне же все плохо: нет ни ярового, ни озимого, а картофель хоть и уродился, но гниет в ямах, так как выкопали его влажным. Хлеб дошел сейчас до 1 р. 40 к. Да и за деньги его не всегда купишь — намучаешься искавши. Богатые мужики не продают — выжидают, когда два рубля пуд будет...
— А казна? Продажа хлеба по заготовительной цене — основная продовольственная операция. В Тетюшах, мне говорили в земстве, приготовлено 600 тыс. пуд. овса и ржи. Стоять восемь баржей — сам видел...
— Верим, но не видим ни одного фунта казенной муки.
Странно. Может быть, в Тетюшах, подобно Чистополю, хотели прийти на помощь, когда будет ясна «массовая, острая нужда в уезде»? Это постановило то самое чистопольское земство, которое узаконило, как норму, 14 пуд. зернового хлеба на человека в год. Кто-то на собрании по этому поводу сказал:
— Норма для голодных—18 пудов.
Управа ответила:
— Но в годы неурожая эта норма падает до 14-ти…
Чистополь — плохой пример для Тетюш. Да и что такое «массовая острая нужда»? Тиф, цинга? Но тогда поздно будет помогать...
— Им что? — говорил мне один крестьянин о земцах и вообще о «господах». - Им ветер в зад...
— Последнее продаем.
Таково положение Тетюшского уезда.
Нет пока эпидемических заболеваний – действует, видимо, «открытая» чистопольским земством «поразительная приспособляемость крестьянского желудка». Люди не лежат пластами. Работает даже винная лавка.
Я спрашивал винного продавца в с. Ченчурине о положении торговли.
- Только на треть сократилась, - ответил он.
Можно найти баб, одетых в шелковые и полушелковые платья и калоши. Но все это не уничтожает факта большого голода. В шелк и калоши одеваются богатеи, пьют вино тоже в большинстве они. Но в каждой деревне есть большой слой бедноты, которая «создает настроение». Эта беднота проедает теперь последнее. А местами уже проела.
Обеднение началось с сева. Ссуды из общественных магазинов на обсеменение получили не все. Многие просили, но встретили со стороны земских начальников отказ. В двух татарских деревнях мужики разграбили свои магазины, но и у них отняли назад взятую рожь и привлекли к ответственности. Массе бедноты, чтобы обсемениться, пришлось занять у богачей под огромные проценты и заложить у них душевые наделы. Никто не купил казенных семян, так как ни у кого не было денег.
Август и сентябрь надо было кормиться, так как общественные работы запоздали и начались только в конце сентября. Вслед за душевыми наделами пошел со двора скот и бабьи холсты.
— А самовары? — спросил я в одном селе.
Есть «знатоки деревенской жизни», которые, видя самовары в каждой избе, заключают, что деревня богата.
Продажа самоваров — последнее средство. У крестьянина нет хлеба, скота, он пухнет, но не решается расстаться с самоваром. Все-таки горячая вода его поддерживает...
Помощи нет ни откуда. Но волостям разослано «принципиальное» объявление губернатора:
- Ссуд не будет. Кто хочет хлеба — иди на общественные работы.
Но мы увидим, какой это жалкий источник существования.
Не было до начала ноября ни школьных столовых, ни врачебно-питательных пунктов. Земство «ходатайствовало», но ничего не получило. В деревне в каждой семье есть неработоспособные люди: старики, старухи, калеки, больные, дети. Их не пошлешь на общественные работы. Чем же их кормить?
Напряженное ожидание помощи создало нервность и упадок духа.
— Одна теперь песня в деревне: умрем зимой,— рассказывал мне учитель. — Разговор в народе идет страшный. Иду намедни мимо толпы, один мужик говорит: «Скотину-то мы знаем куда девать, — зарежем и съедим без хлеба, а куда детей денешь?» Тут в шабрах у меня жила вдова с пятью ребятами. Билась. Все проела. Остался мешочек чечевицы. Приходит ко мне и говорит: «Съедим и уйдем». — «Куда?» — «Куда глаза глядят!» Вчера, слышу, говорят: встала утром, забила ставни, перекрестилась и повела ребят. И многие уходят, разбредаются, как тараканы перед пожаром...
Тяжело смотреть на заколоченные дома. Стоят, как кресты на кладбище. В Буинском уезде я находил в татарских деревнях десятки забитых изб.
Спрашиваю оставшихся:
— Куда ушли?
— Не знаем.
— Зачем?
— Да тут с голода подохнешь…
— Детей больно жалко, — говорила мне Е. И. Лебедева. — Никогда я не видала их такими бледными, слабосильными, как сейчас. Под глазами темные круги, и кожица такая тонкая-тонкая, совсем прозрачная. Это голод. Матери в полдень прибегают в школу и оделяют детей чечевичными лепешками. Это значит, ребята ничего с утра уже не едят...
— Ну, а после школы что им дома дают?
— Тоже лепешки с чаем, если есть. У чуваш салму - горячую воду, в которой лежать катышки хлеба. Если есть картофель, дают его. И все. У нас не сажают овощей. Земли мало. «Негде», - говорят.
В с. Малых Яльчиках вареный и размятый картофель смешивают с мукой. И из этого соединения делают особый хлеб. Говорят, это лучше, чем есть один картофель. Сами себя обманывают.
— Ноне жолодь-то с лебедой не уродились, — жаловался мне один чувашин.
— Слава Богу, — говорю.
— Что ты! С ними меньше муки надо.
С некоторых пор не все ученики стали являться в школы. Оказывается, и они на общественных работах.
— «Тятька посылает».
Бледный, слабосильный «мужичок с ноготок» копает землю лопатой. Какая уж его работа? Дрожит от холода и сырости. Одежонка на нем плохая: ваточник из полутора фунта ваты.
Голод не знает жалости...
Сижу в волостном правлении и беседую с одним лицом волостной администрации. Не знаю, как «докладывает» он своему земскому начальнику, но мне говорить откровенно:
— Нужда у нас страшная, многие зимы не проживут, если не будет помощи.
Просунулся в дверь сторож и говорит:
— Татары из Киксара...
— Опять!
— Вот, поговорите с ними, — обратился он ко мне. — Они каждый день ходят в волость...
Выхожу. Толпа.
— За помощью пришли, — говорит один татарин. — Сейчас жрать нечего, а зимой умирать будем...
У них весь хлеб червь съел. Скотину они распродали и на деньги от продажи кое-как обсеменились. Пошли в ход душевые наделы. «Съели» и их, а теперь доедают последнее и готовятся умирать. Более 50-ти домов в этой несчастной деревне совершенно без скота и, конечно, без хлеба. Кое-как поддерживают их общественные работы. И то не всех, больше лошадных. Понятно, они надоедают «волостным»:
— Давайте продовольствие.
Из волости их посылают к земскому начальнику. А земский направляет в волость. Так они и бродят, как тени.
«Начальство» совершенно бессильно что-нибудь сделать для голодных. Губернатор — и тот на личные просьбы, обращенные к нему крестьянами некоторых селений, отвечал уклончиво и ничего не сделал.
Он проезжал по Тетюшскому уезду. В д. Людоговке к нему подошли бабы и «плакались» на свое житье-бытье. М. В. Стрижевский сказал им:
— Не унывайте, мы вас не оставим, организуем общественные работы и будем продавать вам хлеб!
А потом посоветовал:
— Не делайте свадеб...
Бабы поблагодарили за совет.
В с. Ченчурине народ на коленях с рыданием просил губернатора о продовольственной ссуде. Старик-священник, еле сдерживая слезы, заявил начальнику губернии о необходимости немедленной продовольственной помощи. Губернатор сказал:
— У вас будут общественные работы и продажа хлеба по заготовительным ценам. А некоторым даже будет выдана ссуда.
Прошло с тех пор более трех месяцев, по ни в Людоговке, ни в Ченчурине не было до середины ноября, когда я был там, общественных работ (людоговцы еще могут работать за 4 версты, в Тетюшах, а от Ченчурина до города 12 верст), нет продажи хлеба, нет ссуд...
В каждой волости есть такие углы, как Киксар. Иногда их не один, а 3—4. В них уже «массовая, острая нужда». И даже чистопольское земство устроило бы у них столовые. Но в Тетюшском уезде они живут без помощи. Я знаю, что в Шамбулхчинской волости есть деревни Шамбулхчи, Еболаково и Утемышево, в которых жители уже в ноябре были на границе полного голода. У большинства нет дворов, нет никакого скота, разве коза у кого-нибудь найдется. Эти деревни живут одной надеждой на столовые и ссуды.
— Без них пропадем, — говорят они.
Но ссуд, как мы знаем, не будет. А о столовых ни слуху, ни духу. Правда, выбраны волостные благотворительные попечительства, но так как денег не шлют, то столовых нет.
Иногда голодающие ищут особый путь к «начальству». Идут не в волость, а к стражнику или уряднику. Тот доносить становому приставу, а становой (факт относится к Малояльчиковской волости) пишет отношение в земскую больницу, указывает деревню, говорит, что там эпидемия, и просить «принять меры». Врач едет и находит жителей здоровыми.
— Нам не лекарств надо, а хлеба, — говорят они.
Но хлеба им не дают.
Впрочем, здоровье голодающих относительное. Тот же земский врач говорил мне:
— На приеме у меня в базарный день бывает до 150 человек. Я у всех осматривал десны и нахожу их больными, взбухшими. Это — последствие питанья одним картофелем. Кроме того, у всех острое малокровие.
Пока цинги нет, но истощение организма налицо. И это — не единичное явление.
Очень туго приходится сейчас тем крестьянам, которые ходили на Амур и недавно вернулись оттуда. «Нет повести печальнее» их рассказа. Агенты подрядчика обещали им гору. Польстились мужики на хороший заработок и в количестве 1000 человек отправились за 10 тысяч верст. Там их надули. Они взбунтовались, бросили работы, оставили паспорта и по этапу, без копейки денег, шли два месяца домой. Пришли — и застали дома голод. Теперь и на заработки им идти нельзя — вторых паспортов не выдают из волостного правления. Приходится голодать.
Скверно сейчас приходится мужику, плохо и тем, кто материально зависит от него.
Муллы Тетюшского уезда послали «слезное» прошение муфтию:
— Жить не на что. Прихожане ничего не платят.
Они просят вспомоществования.
Туго приходится и православным священникам.
- У нас осенью новину собирают, — рассказывал мне один батюшка. — Обыкновенно пудов 25 хлеба привожу, а ныне пошел — никто ничего не дает. Покойников приносят в церковь. «Отпевай, —  говорят, — а деньги после когда-нибудь». За весь год только два брака...
Отсутствие браков — любопытное явление. Постоянные неурожаи и вообще усиливающаяся с каждым годом тягота деревенской жизни уменьшают браки.
Теперь приходится встречать крестьян 25-27-ми лет неженатых. Спрашиваешь: «Почему?» - «Некогда было», — отвечают. Действительно, некогда. Вся жизнь уходит на то, чтобы заработать и прокормиться самому. До семьи ли тут?
— Ноне с детьми-то горе одно, — рассказывал мне один холостой мужик. — Бог с ними!
И деревни коснулся «страх жизни»...
Плох, конечно, нынешний год и в податном отношении. Но подати все-таки стараются «вытрясти».
— Никто копейки не дает, — жаловался один староста, — а земский требует.
Взыскивают с зажиточных. С бедноты что же возьмешь? Но и зажиточные ныне на волоске от бедноты. Отказываются платить. У них описывают овец и самовары. Но до продажи дело не доходит. Только пугают описью.
— Но мирские придется как-нибудь брать и с бедноты, — говорит один старшина. — На что же мы будем содержать правление? Я говорил… земскому: позвольте, мол, вычитать из общественных работ. Не позволено, — говорит. — А сам требует: «давай!» Откуда же я ему возьму?
Но мужику иногда приходится платить налоги даже из ссуды. В деревне Кайбицах, Буинского уезда, крестьяне жаловались:
— Не дает старшина ссуду из общественного магазина. Говорит: сначала подушные заплати! Ну, и приходится занимать под ссуду...
Из Тетюшского я переехал в Буинский уезд, Симбирской губ. Картина голода изменилась в худшую сторону. Нужда такая же, но мер борьбы с голодом совершенно никаких. И в Тетюшском их мало... Но все-таки там почти в каждом селении я находил общественные работы. В Буинском меня местами переспрашивали:
— Какие такие общественные работы?
Их нет в деревне Нурлатах.
— Хлопотали мы, чтобы открыли, да земский у нас плох, — говорили татары.
Нужда страшная. Мужики просили продовольствия из общественного магазина. Дали 30-ти домам из 200.
— Только тем, которые умирали...
Некоторые распухли от одного картофеля, еле двигались. Им дали по мешку зерна.
Нет, можно сказать, работ и в деревне Кайбицах. Там сначала возили песок, а потом стало возить нечего. Я был у них, когда работы не было никакой. Продавали скот и платили подушные.
Нет работ и в деревне Чураковской. И в массе деревень и сел Бушского уезда. Тут действует тяжелый механизм бюрократического уездного комитета... Из 220-тысячного крестьянского населения в общественных работах участвует около двух тысяч. Капля. Какая же это «борьба с голодом»?
Но зато в Буинском уезде в четырех местах продают хлеб по заготовительной цене. Вот только денег нет покупать его — одна беда. Операции по продаже маленькие.
В уезде уже появился тиф — в Батыревском участке. Есть там селения, о которых даже земские начальники просят в комитете:
— Помогите, есть нечего...
Такова деревня Люли, Тарховской волости. Она населена безземельными. Нужда страшная.
Голодные гнезда и в деревнях Алманчикове и Убей-Начарове. Там три года подряд градобитие, а запасных магазинов нет.





Григорий Раковский о белых. Часть VII: Врангель и казаки

Из книги Григория Раковского «Конец белых».  

Летние месяцы борьбы с большевиками наглядно показали крымским верхам, что казаки, даже и после новороссийской трагедии, являются главной опорой всех антибольшевистских сил. Роль казачества в борьбе с большевиками была не сыграна. Наоборот, именно теперь совершенно определенно выяснилось, что дальнейшая борьба возможна лишь при участии в ней каза­ков, с помощью которых только и можно было освободить юго-восток России с его однородным, зажиточным, воинственным и свободолюбивым населением, с его изобилием продовольствия, уг­ля и другими богатствами. Крестьянство энергично уклонялось от пополнения частей Крымской армии. Стойкие кадры свежих бой­цов можно было получить, как думали в Крыму, лишь среди населения казачьих областей.
Главные надежды теперь возлагаются на казаков. На ка­зачьем вопросе концентрируется общее внимание.
Что же представляли собою в это время казаки? В ка­ком положены находились они в Крыму и каковы были их взаимоотношения с главным командованием?
[Узнать]В военном отношении казаки, именно донцы, являлись глав­ной составной частью армии генерала Врангеля, и почти все военные успехи объяснялись необычайной стойкостью, упор­ством и, вообще, высокой боеспособностью казаков, в особен­ности казачьей конницы.
В противоположность кубанцам, терцам и астраханцам, чи­сло которых не превышало нескольких тысяч, — общее ко­личество донцов в Крыму доходило до тридцати тысяч че­ловек.
Понятно, что руководящую роль в Крыму играли донцы во главе с атаманом Богаевским.
Представитель донского казачества Богаевский не имел ни­какого определенного казачьего политического лица. До рево­люции это был «генерал, свиты Его Величества»... Придворная атмосфера наложила на него не­изгладимый отпечаток, и он на всю жизнь остался «царедворцем». Участник кубанского похода, единомышленник Деникина, Богаевский любил называть себя «старым добровольцем» и, как раньше, так и теперь, действовал в полном единодушии с глав­ным командованием. Врангель в лице Богаевского имел деятельного помощника во всех своих начинаниях.
Расформированное, наполовину сокращенное донское пра­вительство во главе с чиновником министерства финансов Корженевским отличалось поразительной бесцветностью, безличием, пассивностью. Мало кто знал о существовании донского прави­тельства; им никто не интересовался. Никакой политической роли оно не играло. К тому же казачьи правительства были поставлены главным командованием в чрезвычайно тягостные в материальном и моральном отношении условия.
- В Крыму, — говорил мне Богаевский, — мы чувство­вали себя гостями, бедными родственниками.
Более определенно охарактеризовал мне положение каза­ков, в частности донцов, управляющий отделом внутренних дел донского правительства Шапкин:
- Общее отношение к донцам в Крыму со стороны глав­ного командования, — говорил он, — было весьма неопреде­ленное, неустойчивое, а иногда прямо провокационное. Особенно остро сказывалось это в вопросах финансовых. У нас в Крыму не было, как раньше, своего печатного станка. Средства мы получали от главного командования, и правительство донское постоянно ставилось в этом отношении в унизительное поло­жение. Издевательства министерства финансов превосходили всякие границы, и нужно было иметь наше терпение, чтобы все это переносить. Вообще к нам относились хуже, чем к бедным родственникам. Бедного родственника терпят. В лице же нашем видели враждебную сторону, влияние и авторитет кото­рой нужно было свести на нет... Лишь тогда, когда мы нужны были, когда, например, приходилось заключать соглашение, то на несколько дней отношение к нам менялось. С нами были ласковы и предупредительны. Особенно ухаживали в эти дни за атаманом...
Так же скверно чувствовали себя в Крыму члены Круга, воинские части и беженская донская масса. Неудивительно, что в настроении казачьих частей красной нитью проходила мечта о собственной территории, ибо с этой мечтой связаны были надежды и чаяния в отношении более активной, более успеш­ной защиты чисто казачьих интересов.
Правительство этих интересов защищать не могло, да и не проявляло в этом отношении достаточной активности. Что же касается выразителя воли донского казачества, — Донского Войскового Круга, — то этот последний по-прежнему нахо­дился в состоянии полной деморализации и вплоть до осени, в сущности, ничем не заявлял о своем существовании.
В результате новороссийской катастрофы Круг разбился на ряд групп, из которых наибольшая группа оказалась в Кон­стантинополе, на острове Халки в количестве около 80 чело­век. На Лемнос попало человек 25. Наконец человек 15-20 находилось в Грузии, в Тифлисе. Остальные жили в Крыму, главным образом, в Евпатории.
Когда председатель Круга Харламов приехал с депутатами в Константинополь, он устроил их на французское довольствие, а сам решил выехать в Грузию…
В весенние и летние месяцы политическая работа Круга была ничтожна. Тифлисская группа, руководимая бывшим ми­нистром земледелия южно-русского правительства Агеевым, изыскивала пути соглашения, примирения с большевиками…
Лемносская группа менее всего занималась общегосудар­ственными вопросами. Деятельность членов Круга лемносской группы сводилась к устроению на этом заброшенном острове себя самих и беженцев, донских казаков, в организованной ими «Лемносской станице». …лемносские парламентарии абсолютно ничего не знали о том, что творится на белом свете.
Что же касается более многочисленных групп, — халкинской и крымской, — то эти осколки Круга имели тенденцию про­явить себя в области государственной жизни, что выражалось в устройстве частных совещаний по разным государственным вопросам. Депутаты избирали президиум, устраивали заседания, выносили те или иные пожелания. Впрочем, круг интересов и вопросов, занимавших, например, халкинскую группу, был чрез­вычайно ограничен. Вопросы общеполитические, вопросы борьбы с большевиками, вопросы фронта, вопросы, касавшиеся поло­жения казаков в Крыму, эту группу очень мало интересо­вали. Халкинские парламентарии занимались преимущественно устроением собственной судьбы в смысле питания, получения обмундирования, прочности своего пребывания на французском пайке, а также контролем и наблюдением за деятельностью представителей исполнительной власти в Константинополе - управляющих отделами донского правительства.
Контроль, впрочем, был очень своеобразный, и сводился, главным образом, к стремлению «урвать» что-либо для себя из остатков войскового имущества. Достаточно сказать, что на одним из контрольных совещаний заместитель председателя Круга генерал Янов предложил продать все товары и деньги взять в свое ведение, что истолковывалось в смысле дележа их между членами Круга.     
Дела личного характера, в особенности обсуждение вопро­сов о всяких субсидиях и пособиях, буквально заполняли жизнь халкинских и константинопольских парламентариев. Депутаты томились от безделья, варились, что называется, в собственном соку, занимались сведением личных счетов, озлобленно ругали Врангеля, атамана, правительство, одним словом всех и вся. Но они бессильны были что-либо сделать. Они боялись воз­вращаться в Крым, держались выжидательно, критически и скептически относясь к тому, что там делается.
Правда, в Крыму не горевали по поводу отсутствия дон­ского парламента, Врангель был доволен, что нет будирующего элемента. У атамана же с Кругом отношения были натянутые. Приезд депутатов создавал ряд крупных осложнений, и он также был доволен, что Круга в Крыму нет.
Однако к августу месяцу положение фронта, казалось, упро­чилось, и, когда с Дона стали поступать сведения об успехах десанта Назарова, о массовых восстаниях в казачьих областях, члены Круга неудержимо потянулись в Крым. Скрепя сердце, представители крымской власти согласились на это, хотя и продолжали чинить возвращавшимся парламентариям всякие препоны.

Терцы в Крыму были обезличены до последних пределов и совершенно не выявляли своего казачьего лица, своего демо­кратического казачьего начала. Они плелись где-то в хвосте политической жизни, не оказывая на нее никакого влияния.
Хуже всех, однако, обстояло дело у кубанцев. В своей по­литической работе в Крыму они точно умышленно задавались целью дискредитировать идею казачьей государственности, ском­прометировать ее самым беспощадным образом.
Когда Иванис уезжал в первый раз из Крыма в Тифлис, где должен был получить булаву от Букретова, он назначил сво­им заместителем в Крыму бывшего командующего Кубанской армией генерала Улагая, который фактически как бы являлся за­местителем кубанского атамана. В Крыму в то время находи­лось человек сорок членов Кубанской Рады, принадлежавших в большинстве к ее правому крылу и имевших своим лидером члена Рады Фендрикова, всемерно поддерживавшего Врангеля. Ввиду полной дезорганизации находившихся в Крыму кубанцев, Улагай по настоянию кубанских парламентариев отдал приказ о созыве кубанского съезда, в состав которого должны были вой­ти члены Рады, пополненные представителями от воинских частей…
Съезд объявил себя Кубанской Радой, что совершенно не со­ответствовало краевой конституции, а затем, как с горечью кон­статировали сами кубанцы, началась «похабщина».
Когда Иванис возвратился уже в качестве полномочного кубанского атамана, Рада отправила к нему делегатов, которые заявили, что считают Иваниса за капитуляцию Кубанской армии изменником и предателем, и что дальше оставаться ему во главе войска не уместно, а потому Иванис должен уйти по доб­ру, по здорову.
Иванис на это ответил, что он не ответственен перед импро­визированной Радой, а потому никому на сдаст атаманской бу­лавы…
В кубанских политических кругах начинается страшная су­мятица. «Фендриковская» Рада посылает к Врангелю делегацию по поводу выборов нового атамана. Врангель занимает какую-то неопределенную позицию. Кубанцы делятся на два лагеря, меж­ду которыми идет ожесточенная борьба... Кончилось все это тем, что Рада, дискредитировав Иваниса, не имея более кандидатов на пост атамана, вынесла постановление:
- Считать вопрос о выборе кубанского атамана открытым…
Все это происходило накануне признания Крымского прави­тельства Францией. Врангелю необходимо было всячески демо­кратизировать свое политическое лицо перед заграницей и при­дать возможно больший авторитет своему правительству в об­щественных и политических кругах Крыма.
Для этой цели в ставке решено было заключить торже­ственное соглашение с представителями Дона, Терека и Кубани…
Донской атаман Богаевский, терский — Вдовенко и астраханский — Ляхов были сторонниками соглашения с главным командованием и не могли создать Врангелю серьезной оппозиции. Сложнее обстоял вопрос с Иванисом, который, будучи в Крыму, вел двойную игру и находился в тесной связи с тифлисской группой членов Кубанской Рады, занявшей в отношении Вран­геля враждебную позицию.
До последнего момента атаманам ничего не говорили о го­товящемся соглашении. Когда началось формирование десанта, Иванису, который находился в Севастополе, неожиданно пред­лагают немедленно выехать в ставку, в Джанкой, куда вызваны были и все другие атаманы.
- Я в это время был на фронте и возвращался в Сева­стополь, — рассказывал мне Богаевский. В Джанкое я зашел к Врангелю и неожиданно там застал других атаманов. Врангель нас пригласил к себе и заявил:
- По политическим обстоятельствам крайне необходимо продемонстрировать перед Европой наше единение. То соглашение, которое было заключено в апреле месяце, необходимо раз­вить подробнее…
- Врангель, — сообщает Богаевский, — очень торопил нас, и здесь же, прочитав свой текст соглашения, предложил немед­ленно его подписать нам, атаманам и председателям прави­тельств, чтобы тотчас же отослать этот документ в Париж.
Выслушав Врангеля, атаманы, несмотря на всю свою сго­ворчивость, все же категорически отказались подписать пред­ложенный им документ и заявили, что предварительно текст соглашения необходимо тщательно проштудировать.
Из всех атаманов в особенно щекотливом положении на­ходился Иванис. Он боялся подписывать соглашение, так как знал, что в Тифлисе к этому отнесутся очень отрицательно.
С другой стороны, он был очень доволен, что Врангель считает­ся с ним, как с атаманом, и, подписывая соглашение, он тем са­мым как бы получает официальное признание главного командования.
Иванис сделал было слабую попытку уклониться от участия в соглашении, сославшись на то, что, мол, с ним нет председа­теля правительства. Но в ответ на это ставка срочно вызвала из Феодосии члена кубанского правительства по внутренним де­лам Захарова, который должен был подписать акт за предсе­дателя правительства.
Атаманам был дан суточный срок для обсуждения проекта. Начались споры и переговоры...
Как бы то ни было, а представители казачества не нашли возможным стать в оппозицию к главному командованию.
- Когда было назначено окончательное заседание с участием Кривошеина, — сообщает Богаевский, — мы просили его от­ложить разрешение вопроса до следующего дня. Кривошеин не согласился и заявил, что он получил от Врангеля категориче­ское приказание закончить все в этот же день.
4 августа 1920 года договор был подписан...
Когда находившиеся в Тифлисе члены Кубанской Рады уз­нали о том, что этот договор подписан Иванисом, их возмущению не было пределов. Председатель Краевой Рады Тимошенко выступил в местных газетах со следующим заявлением:
- Договор, подписанный в Крыму 4 августа, — говорил он, - еще более неприемлем для казачьей демократии, чем апрель­ское соглашение. В частности, казачья демократия твердо убеж­дена, что не барону Врангелю, душителю кубанской свободы, спасать и освобождать от большевиков не только Кубань, но и Россию. Демократия с Врангелем не пойдет...
Во всяком случае, договор встретил глубоко отрицатель­ное отношение к себе не только среди тифлисской группы ку­банцев, но и среди тех казачьих политических деятелей, кото­рые в основу своей тактики полагали принцип единения всех антибольшевистских сил, в том числе демократического казаче­ства и консервативного и реакционного главного командования…
Принципиальная ценность соглашения заключалась лишь в том, что оно являлось попыткой заранее произвести разграничение сфер управления и деятельности местных и центральных правительственных органов. По существу же оно не соответ­ствовало скромным потребностям и справедливым интересам ка­зачества, даже по сравнению с проектом, разработанным во вре­мена Деникина на Южно-Русской Конференции — проектом, кото­рый, кстати сказать, встретил тогда отрицательное к себе от­ношение со стороны большинства представителей казачества.
Крымское соглашение, еще более урезав права казаков, тем самым в меньшей степени могло их удовлетворить. Это удовлетворение испытывали лишь те, кто стоял на точке зре­ния соглашения во что бы то ни стало.
Договор Врангеля с представителями казачества явился ре­зультатом исключительно неблагоприятной обстановки, в кото­рой в Крыму находились казаки. Отсутствие своей собственной территории, отсутствие организованной стойкой власти, вот что наложило самый существенный отпечаток на соглашение. Не на кого было опереться, некому было в полной мере отстаивать в случае необходимости чисто казачьи интересы. Неудиви­тельно, что даже сторонники единения с главным командованием называли соглашение «похабным», в особенности в отноше­нии финансов, торговли и промышленности, где были даны все преимущества правительству главного командования в ущерб казачьим интересам. Даже некоторые из представителей казаче­ства, подписавших договор, признавали, что он нуждается в ко­ренной переработке, и оправдывались тем, что соглашение по­могло, мол, признанию Крыма Францией.
В конечном итоге, соглашение нисколько не улучшило по­ложения казаков. Многочисленные заявления Врангеля о невмешательстве во внутренние дела казачьих войск предназна­чались для внешнего, а не для внутреннего употребления. Как раньше, так и теперь в ставке думали только о том, как бы окончательно обезличить казачество, лишить его собственного политического лица и всецело подчинить главному командованию. В этом отношении ставка не останавливалась перед сред­ствами. Врангель, Кривошеин, Шатилов и их помощники дей­ствовали по принципу divide et impera — разделяй и побеж­дай.
После разгрома донского штаба с генералом Сидориным во главе нужно было окончательно прикончить «гидру самостийности» среди кубанцев, окончательно дезорганизовать их и подчинить своему влиянию. Ставка оказывает всемерное покро­вительство группе Фендрикова, стоявшего во главе Феодосийской Рады, и поддерживавшего главное командование. Официально признавая Иваниса, лаская его, Врангель, Шатилов и Криво­шеин всячески помогали Фендрикову, вплоть до того, что ему, как видно из официальных документов, отпускали десятки миллионов рублей «на развитие здоровой кубанской политики», т. е. в сущности и на работу против Иваниса и, конечно, тифлис­ской группы кубанцев.
Тяжело и горько было честным и стойким выразителям казачьих чаяний видеть это унижение и развал казачества. Ясно было, что со стороны ставки шла определенная игра на разложение казачества и Кубани в особенности. В конечном итоге авторитет кубанского атамана был окончательно подорван. Вой­сковые же начальники кубанских частей даже прямо его трети­ровали. Цепляясь за жалкие обломки оставшейся у него власти, не умея поддержать собственного достоинства, Иванис доходил до того, что, следуя примеру Фендрикова, забегал в ставку и жаловался на кубанских генералов, прося, например, генерала Шатилова оказать воздействие на генерала Бабиева, дабы тот относился к нему, Иванису, с большим почтением и признавал в его лице атамана.
Шатилов же рассказывает об этом Фендрикову и добав­ляет:
- Какой же Иванис атаман после этого...
Несмотря на свое тяжелое положение, донцы и терцы с горечью и чувством брезгливости наблюдали за развалом среди кубанцев. Они осуждали Иваниса за недостойное поведение, но в то же время считали, что и собравшиеся в Крыму члены Рады ведут себя по меньшей мере бестактно, давая крымским черносотенцам пищу для того, чтобы, захлебываясь от удовольствия, издеваться над казачьими учреждениями и ди­скредитировать идею народоправства. Особенно тяжело действо­вали на донцов и терцев сведения о делегациях Феодосийской Рады к главному командованию, о том, что эти делегации домо­гаются признания вместо Иваниса кубанским атаманом Улагая. Все это привело даже к тому, что терский и донской атаманы сочли нужным указать Врангелю на необходимость соблюдения полного невмешательства в казачьи дела.