October 27th, 2019

Катя Фёдорова о белом терроре

Из сборника «Борьба за Урал и Сибирь».

Помню такой случай: наших пленных товарищей из Красной Армии и партизан белые вешали на телеграфных столбах, и когда бывало едешь по жел. дороге, то попадали такие места, где на каждом столбу висел человек.

Ехала я из Иркутска в Томск по поручению организации; на какой-то станции пошла в буфет, и вдруг меня встречает одна женщина, которая знала меня по советской работе в Иркутске. И вот она начинает кричать, что я пользуюсь награбленными деньгами!
Я ушла из буфета, ничего не купив, и вошла в другой вагон.
И вижу: ищут меня — идет эта женщина с чехами-солдатами. Указывает на меня. Меня хватают, ведут на станцию в карауль­ную комнату, раздевают, отрезают косы, бьют. Я потеряла со­знание. Очнулась — лежу где-то на полу; там лежат связанные люди. Пришла в себя — денег нет, чехи отобрали.
[Читать далее]
Поса­дили меня с конвоем в караулку, а рядом пленные красноар­мейцы. Конвой ужасно груб и дерзок. Красноармейцев, которые сидят рядом, за стеной, выводят группами на расстрел. Потом вывели партию красноармейцев и меня с ними. Повели по на­правлению к Уфе. Мы идем и слышим, где-то идет перестрелка — это красные наступают, а конвойные ругаются и грозят: «Вот мы вас расстреляем». Шли так верст сорок. Вышли на железнодорожную станцию, но сесть в поезд нам никак нельзя: все поезда забиты.                                                    
Денег у нас не было, хлеба нам не давали. Здесь, на стан­ции, конвой сменился, и новый конвой повел в Довлеканово; пришли мы туда в 2 часа ночи. Отделили меня от красноармейцев. Этапный командир вызывает меня в свою комнату, спрашивает: «Как фамилия?». Я решила не отвечать и молчу.
Он говорит: «Расстрелять ее, но сначала посадить, а я сделаю распоряжение взводу, который поведет на расстрел».
Увели меня в подвал. Это была маленькая комната, битком набитая, так что можно стоять, а сидеть или лежать нельзя. Меня посадили отдельно, за решетку. Через полчаса врывается этапный командир, с явными насильническими намерениями, совершенно пьяный. Я от него отбиваюсь. Он выхватил шашку; я схватила шашку, свеча погасла; шашка ударила меня по ноге. Он упал. Вырвалась я, а за решеткой красноармейцы кри­чат: «Не смей насильничать». Ушел он. Через несколько минут выводят нас и выстраивают. Я очень ослабела. Прошла пять верст — не могу идти! Посадили меня на подводу. Кое-как до­брались до Уфы.
В Уфе отделили меня и увели в штаб контрразведки на допрос. Я ничего не говорю. Они бьют. Делали они это так: бьют плетью, пока не теряешь сознание; когда забудешься, они перестают бить и обливают водой. Как только приходишь в себя, опять бьют плетью.
На всех их вопросы я отвечаю: «Никаких сведений вам не дам». — «Значит, ты советская?». Я молчу. Опять бьют. Я теряю сознание. Пришла в себя — слышу говорят: «Златоуст».
Не помню, как туда попала. В Златоусте меня сажают в товарный грязный вагон. Там пленные красноармейцы.
Так мы доехали до Челябинска. Красноармейцы в дороге ко мне относились очень внимательно, и когда я теряла сознание, они мне помогали.
Мне было очень трудно, тело было избито и представляло сплошную рану. Белье пропиталось кровью, засохло и было, как кора. Я не могла от боли ни лежать, ни сидеть, все время стояла на коленях, и они у меня от этого вспухли. И часто я теряла сознание.
В Челябинске меня посадили на этапный пункт на станции. Комната маленькая, грязная. Много арестованных мужчин. Они мне уступили место на нарах. В 12 ч. ночи является этапный командир, угрожает. Но я уже привыкла к угрозам и не обра­щаю на него внимания.
Мне дают пять человек конвоя и отправляют в Петропавловск, где сдают коменданту города. Там держали недолго. Посадили в поезд и отправили в Омск. В Омске поезд стоял около двух часов. В вагоне был конвой, и окно было открыто. Я оторвала от платья тесемку, взяла у арестованных карандаш и бумагу и опустила в окно записку. Кому она попадет — не знала.
В записке я дала адрес одного омского товарища, просила прийти, написала свое имя и номер вагона. Какая-то проходившая женщина взяла записку, а минут через сорок к вагону подошла дочь железнодорожного рабочего Татаренко. Я ее узнала, ибо бывала у них на квартире. А она смотрит и не может меня узнать: так сильно я изменилась.

Чехи арестовали в штабе наших товарищей, увели их на вокзал, заперли в товарный вагон и уехали. А в то время, когда чехи уходили, с другой стороны вошли каппелевцы.
Каппелевцы пошли по домам делать обыски и у кого нахо­дили оружие — уводили к канаве и там расстреливали.

Пошли мы к канаве смотреть расстрелянных и искать среди них членов штаба. Лежат рабочие, около сотни, убитые, изуро­дованные…
Ночью каппелевцы стали отступать. В 12 верстах от Зимы они бесчинствовали, насиловали женщин, грабили.




А. С. Панкратов о голоде 1911-1912 гг. Часть IV

Из книги А. С. Панкратова «Без хлеба».

— У вас сильный голод? — спросил я одного обывателя Симбирска.
— У нас?
Он сначала боязливо оглянулся по сторонам. Потом поднял брови и покачал головой:
— Никакого голода нет. Откуда вы взяли?
Я проехал Буинский уезд и немного Симбирского. Там везде острый голод. Крестьяне частью «проели» последний хлеб и перебивались картофелем, частью проедают. В самом Буинске сотни деревенских портных сидят без работы и без хлеба. Беспомощность везде поразительная. Нет ни ссуд, ни столовых, а общественных работ с фонарем не сыщешь… Везде – и в Буинске, и по деревням – все – крестьяне, старшины, учителя, священники – говорили только о голоде и о грядущих неизбежных болезнях…
А в Симбирске утверждали:
- Голода нет! Это в «просвещенной» Англии голод, а у нас, слава Богу!
[Читать далее]Странное дело!
Обращаюсь к местным газетам. В одной — видимо, официозной и, как водится, по-союзнически безграмотной - не было слово «голод», а факты продовольственной кампании отмечались мимоходом и тонули в куче разных начальственных распоряжений и циркуляров. В другой - очень малокровной, но прогрессивной — о голоде также ни звука, а хроника жизни писалась так, как будто над редактором стояло недреманное «око» и при каждой попытке сказать правду неукоснительно твердило:
— Помни: у нас голода нет!
— Что же есть?
— Недород. И притом небольшой. Слышишь: небольшой недород. Так себе, шалость природы. Если же будет голод, то будут и штрафы!..
— Слушаю...
Здесь находят не соответствующим действительности даже такое невинное выражение:
«Крестьяне, пострадавшие от неурожая».
- В Симбирской губернии нет пострадавших! Запомните!
Видимо, живут тут одни благословляющие природу и... начальство...
Говорят, что это — новое средство против голода.
- Не обращать на него внимания и даже о нем не говорить...
Так лечат, например, кашель...
Как бы там ни было, в Симбирске «все обстоит благополучно». Все на местах. Команда дана. По команде даже перестроены мозги. В «уезды» ездят разные члены, инспектора, чиновники палат и других учреждений. И все по приезде наперерыв спешат доказать свою благонамеренность и «работоспособность»:
— Голода нет.
— Очень хорошо. Я так и знал.
— Рады стараться.
— Голод выдумали жиды...
— Так точно... жиды... сам видел.
— И масоны.
— Так точно... и масоны.
Но все-таки боязно: а вдруг действительность найдет окольные пути? Бывает. Тогда было решено, чтобы замазать все щели, не давать репортеру прогрессивной газеты сведений об эпидемиях. Врачебное управление для него стало неприступной крепостью. С неохотой и — должно быть, не полно - дают ему сведения и во врачебном столе губернского земства. Одно время, после телеграммы о голоде, появившейся в «Новом Времени», в земстве серьезно подумывали:
- Да стоит ли вообще давать сведения?
Но потом нашли, что земство - все-таки земство, а не интендантское управление. И стали давать, хотя и с видимой неохотой...
Губернское земство «полиберальничало» только сначала:
- Отказываюсь от административных комитетов, — заявило оно.
Но рядом с этим пропело в тон «начальству»:
— Ссуды только развращают. Нужны одни общественные работы.
Исключение — ссуды на прокорм скота.
— И они развращают, — твердили упорные.
— Да, но население без них разорится вконец, — откровенно призналось собрание…
Атмосфера, в конце концов, создалась такая, что когда я приехал в Симбирск, знакомые говорили:
— Вы здесь? Ведь вас же выслали?
— Пока нет.
— Все говорили: выслали, чтобы не дать ничего написать о Симбирске... Об этом говорят губернаторские чиновники...
Характерно.
Встречали меня с удивлением и страхом...
Но «шила в мешке не утаишь». Прежде всего, цифры-предательницы говорят сами за себя. «Подвело», по обыкновению, дружеское земство, оказав медвежью услугу. Оно заявило:
— Умолот с десятины ржи — 17,3 ярового — 15,1.
И зачем так громко кричать? Извольте после этого утверждать, что в губернии «небольшой недород». Самый страшный неурожай. Семян местами не перенесли из поля в поле.
А потом эти неотвязные просьбы:
— Нужна немедленная помощь!
Ну, к чему?
Губернское земство даже грозно предупредило:
«Необходимо заявить правительству, что помощь необходима, ибо в противном случае все тяжелые последствия недоедания лягут на земство в виде борьбы с различными эпидемическими болезнями».
В этом предупреждении между строк многие нашли следы разрушительной пропаганды «жидов и масонов».
Пролезли «масоны» и в благонамеренные головы уездных земцев:
— Продовольственно-ссудной помощи не избежать, — мрачно изрекли эти земцы на собраниях.
А некоторые земства, как, например, ардатовское, даже осмелились просить:
- Отпустите нам 200 тысяч на благотворительную помощь!
Правда, ому отказали. Но оно все-таки успело крикнуть:
- На Шипке не все благополучно. Есть и голодающие...
А это-то и неприятно «патриотическому» сердцу.
Где тонко, там и рвется. Самые мудрые меры совершенно неожиданно провалились.
Возлагали надежды на общественные работы. Но их удалось организовать в гомеопатических дозах. И плату за них установили гомеопатическую.
Крестьяне говорят:
— Только голод заставляет работать…
С продажей хлеба по заготовительной цене произошли самые «неожиданные пассажи». Прежде всего, долго не удосуживались организовать эту продажу. Бывало так, что хлеб лежит на станции, земство платить простойные, а не берет. Все некогда. Но самое главное:
- Крестьяне не покупают земского хлеба.
И качеством он не плох, и цена его гораздо ниже базарной. Казалось бы, должны расхватать в один миг. А выходит другое.
— Не покупают.
В Алатыре заготовили 29,400 пудов. А продали в продолжении октября всего 55 пудов.
В Буинске также мне жаловались:
— Мало покупают.
— По невежеству, — объясняли одни.
— По природной неблагодарности, — догадывались другие.
— По отсутствию денег, — признавались сами крестьяне. И рады бы купить у земства, да «купилки» нет...
И идут они к деревенскому богачу-ростовщику. Он с них берет «патриотические» проценты, ставит безбожную цену, но зато:
— Дает в долг.
Трудно убедить симбирское, да и всякое другое начальство, что в ссуде пока вся суть продовольственной помощи. О трудовых же ее видах надо было думать немного раньше, разрабатывать и подготовлять план их постепенно, года за два, за три до бедствия. Голод у нас ведь стал регулярным явлением... А когда пред вами голодный пищит, жестоко читать ему рацеи:
— Ты развращен подачками, голубчик!
— Может быть, — вправе ответить он, — но об этом поговорим после. Сю же минуту мне есть нечего... До устройства ваших общественных работ я могу умереть с голоду или так истощать, что и работать не смогу...
Но все это говорится не для симбирских руководителей...
Не для них и голодные цены на скот. Был я на мытном дворе в Симбирске. Спрашивал, почем мясо? Отвечали:
— Местное — три копейки, пожирнее — четыре. Впрочем, для господ у нас есть привозное черкасское — по 12 коп.
Мимо ушей «руководителей» идут и такие печальные вести из уездов:
— В Ардатовском и Сызранском не переводится тиф...
— Это не голодный, — «оправдываются» они.
Пока, может быть, и не голодный. Но как можно утверждать, что истощенность крестьянского организма не играет в этой болезни никакой роли? И можно ли гарантировать, что завтра этот «не голодный», но страшный по своим размерам и упорству тиф не перейдет в «голодный»?
Утешение «их» чисто «симбирское»...
Земство «подвело» не одними только «голодными» цифрами. Оно вздумало помочь населению организованием артелей рабочих и жестоко провалилось.
Две очень видных экономии в Орловской и Курской губерниях просили рабочих. Губернской управой были отобраны самые голодавшие и посланы. Но через неделю-другую эти рабочие явились обратно в Симбирск и обратились к земству с упреками:
- Как вам не совестно? К кому вы нас послали?
Оказывается, несчастные люди попали в лапы самой беззастенчивой эксплуатации. Тетюшские крестьяне на Амуре того не испытали, что пришлось перенести симбирским голодающим в рекомендованных земством экономиях.
Они принесли с собой хлеб, которым кормили их на экономиях. В нем оказалось 40% мякины... Рабочим он продавался по обычной базарной цене.
Их преследовали штрафами: за излом зуба у пилы вычитали 80 коп., за излом деревянной ложки -  10 коп., за отпайку соска у чайника - 60 коп...
- Это не работа, а каторга, — говорили рабочие.
Они «прибежали» домой без копейки денег, такие же голодные, как и были.
Но кто особенно «подвел» симбирских «руководителей», так это дворянство и духовенство.
Буинский предводитель дворянства А. А. Головинский, числящийся в черносотенно-«националистическом» лагере, открыто заявил, что «нужда в его уезде стоит остро».
«Единственный способ помочь голодающим, - писал он губернскому комитету трудовой помощи, — это организовать немедленно же столовые»...
Я был в Буинском уезде позже этого письма. Никакой немедленной помощи там еще не было организовано.
Итак, слово «голод» было открыто произнесено представителем дворянства. Не удержалось, чтобы не сказать правды, и симбирское духовенство. В лице преосвященного Вениамина оно также громко заявило о «голоде».
Как известно, ни в одной епархии, кроме симбирской, духовенство не отозвалось на голод. В Симбирске же епископ очень рано почувствовать приближение народного бедствия и опубликовал циркуляр:
— Голод идет, крепче запирайте двери церквей!
Вот текст его циркуляра:
«Ввиду голодного года и приближающихся темных, продолжительных ночей, предлагаю консистории циркулярно предписать всем настоятелям и старостам приходских церквей вверенной мне епархии, чтобы они тщательно следили за церковными сторожами, проверяя их бдительность и добросовестное окарауливание храмов.
Никому не секрет: в голодные годы и темные осенние ночи злодеи-хищники всегда как-то стараются грабить храмы и их имущество».
И здесь этот «неприятный» термин:
— Ввиду голодного года.
— Да нет же голода в Симбирской губернии, — уверяют «руководители», — это в «просвещенной» Англии голод, а у нас все слава Богу!..
— Голод? Откуда вы взяли? — шепчет мне, оглядываясь по сторонам, перепуганный симбирский обыватель. — Эго все жиды и масоны выдумали!..

Против меня сидел сызранский земский гласный, из крестьян. Он один из всей нашей пестрой компании интересовал меня, как человек земли, сын деревни.
— Ну, как? Плохо у вас ныне? — спрашиваю у него.
— Надо бы хуже, да нельзя... Изо всех годов...
Сидевший рядом со мной господин в пенсне и поддевке поднял из-за газеты голову. Он ехал по каким-то продовольственным поручениям, — но, — Бог его суди, — физиономия его хотя была и продовольственная, но с другой стороны... Сияла, как медный таз. Смотришь на него, и всякая чепуха в голову лезет: «бараний бок с кашей... жареный гусь... полдюжины пива»... Тфу, ты, пропасть!
Но оказалось, что этот «жареный гусь» - большой «философ» «практической» школы. Мне пришлось перевести свое внимание с гласного на него.
— Вот Государственная Дума признала, — говорю я, - что правительство вовремя приняло меры.
— У нас маненько запоздало,— отзывается гласный.
— Ничуть, — отзывается продовольственный господин.
Он бросил газету и с живостью, совершено необычною для его жирного тела, спросил гласного:
— Что есть голод?
Тот растерялся.
— У вас тиф? цинга?
— До этого дело, слава Богу, пока не дошло.
— Ну, значит, нет и голода. И мер никаких не надо.
— Народ больно отощал...
— Ах ты, Господи Боже мой, — нервно перебил он гласного.
Обернулся ко мне и начал крикливо говорить:
— Благотворить можно только чувством, а управлять непременно надо системой. Какую же систему надо положить в основание? Только трезвую и разумную. Против жизни, как против рожна, переть нельзя. А жизнь учит, что никогда не надо поддерживать падающих, иначе вместе с ним упадешь. Надо, вместо того, тверже укреплять стоящих...
— Позвольте, но если люди умирают с голоду?
— Конечно, тогда им нужно помочь. В государстве не должно быть умирающих с голоду. Но помочь надо только тем, кому нечего уже продать и негде заработать. Только в эту последнюю минуту благотворительная помощь своевременна и разумна.
— А раньше, когда у крестьянина еще остаются лошадь, изба, надел?
— Раньше она вредна, так как является попыткой исправить естественный закон...
— Не закон, а простое несчастье.
— Простите меня, для близоруких — да. Но в этом несчастьи — закон уничтожения мелких общинных хозяйств и всего отжитого и вредного для России крестьянского строя жизни. Закон 9 ноября сметает то, что не имеет корней и висит на воздухе. То же делают и неурожаи. Они помогают хуторскому закону валить слабое, а на его месте укреплять сильное торжествующее. Нужно это для того, чтобы стеной отделить бедных от богатых. Когда этот великий процесс совершится, жизнь будет яснее. Рабочий вопрос станет проще, не будет осложняться принадлежностью рабочего к земле и разными другими гниющими подпорками.
— Вы просто благословляете разорение крестьянина?
— Не разорение, — это — сильное слово, — а сведение его на степень рабочего. Оно естественно и неизбежно. Бессмысленно ему противиться и задерживать.
Полная дама, сидевшая против толстяка, вдруг проговорила:
— Поистине все в руце Божьей.
Она сидела дотоле спокойно. Лицо у нее было постное, как будто она ехала на богомолье. Часто вздыхала, крестила рот и на нас поглядывала с недоброжелательством: «Наверное, жулики. Поговорят, а потом в мой карман полезут. Как только пускают сюда таких»…
Толстяку понравилась поддержка.
— Именно, — обрадовался он, — все в руце Божьей. И не нам исправлять Его законы.
Но дама, видимо, его не слушала.
— Отец Власий, — изрекла она в пространство, - говорит, что не надо лечить людей, ибо Господь знает, что делает.
— Власианка, - вдруг хихикнул стоявший в дверях молодой человек, смутился и исчез.
— Вы к о. Власию? — почтительно спросил толстяк.
— Да, за молитвой и благословением, — важно ответила дама.
— Это который монах, а на автомобиле катается? - спросил гласный, и глаза его засветились смехом.
— Что ж из того? — обернулась к нему дама. — Вышний дар прозрения Господь ему дал... И расточатся врази его, — уже гневно говорила она.
О. Власий — сызранский Илиодор. Когда-то был волостным писарем, по рано понял, «где раки зимуют». Принял монашество и между купчих прославился «святостью» и «прозорливостью». Бедных он не любит, богатым очень рад.
«Власианки» дарят ему деньги, рысаков, плюшевые рясы. Подарили автомобиль. Он — простой иеромонах, но живет не в монастыре, а в городе, где в его распоряжении два больших дома. В одном он помещает детский девичий приют и живет сам с своим кучером и шофером «Мишкой», а другой отдает под квартиры «власианкам».
Поклонницы собирают его волосы с гребенки и едят. Пьют воду, в которой было вымыто его белье, целуют полы его грязной рясы.
Таков сызранский «святой».
— ...И о нужде крестьянской, — говорила наша вагонная «власианка», — батюшка также учит: «Ни один волос не упадет с главы, все зависит от воли Его...»
— А знаете, это — ваша система, — говорю я толстяку, — только в плоскости власиевской религии.
— Что ж? Я рад. Здравые понятия поддерживаются нашей верой...
— Ну, как? — обратился я к гласному после его ухода, — правду он говорил?
Тот замялся.
— Конечно, начальству лучше известно... Только...
— Что?
— ...Только одно я знаю: что в нашей округе мужики, можно сказать, подыхают... А помощи нет никакой...





Григорий Раковский о белых. Часть IX: Поиск союзников и дрязги

Из книги Григория Раковского «Конец белых».

После крушения плана перенесения базы в казачьи области ставке и крымскому правительству приходилось снова думать, если не о перенесении базы, то о расширении своей территории за счет Украины. Украинский вопрос занимает теперь в Крыму центральное место.
В виду отказа Петлюры от совместных действий и необхо­димости опереться на организованные украинские силы Вран­гель, Струве, Кривошеин и др. «федерируются» с Маркотуном. В начале сентября по официальному приглашению из Парижа в Севастополь выехали представители стоявшего на плат­форме федерации с Россией «Украинского Национального Коми­тета» — председатель комитета Маркотун и члены — Могилянский и Цитович.
После совещания украинцев с Врангелем и членами крымского правительства выяснилось, что руководители Крыма го­товы теперь окончательно отказаться от своего заигрывания с Петлюрой и координировать свои действия с группой Маркотуна. В основу переговоров с украинцами по настояниям Вран­геля должны были быть положены те же принципы, на кото­рых построено было соглашение с представителями казачества.
Переговоры привели к определенным результатам. Украина после освобождения от большевиков должна была пользоваться такими же правами, как Дон, Терек и Кубань. Впредь до образования украинского федеративного правительства, полномочного для заключения договора с правительством юга России, в Се­вастополе решено было организовать временный совет по украинским делам для территории Украины, оккупируемой вой­сками Врангеля. В состав этого совета должны были войти украинские деятели, придерживавшиеся федералистической точки зрения. Разработан также был и проект приказа о выделении украинцев, находившихся в Крымской армии, в отдельные части.
[Читать далее]Для придания большей помпы этому соглашению в Сева­стополе в начале октября был устроен съезд делегатов украинского национального демократического блока, стоящих на плат­форме федерации с Россией…
Украинцы теперь усиленно пытаются войти в связь с ата­манами повстанческих отрядов, действующих на Украине. Этого требовали не только политические, но и стратегические соображения, ибо, продвигаясь на север, Крымская армия посте­пенно внедрялась в зону повстанческого движения.
Ставка все время, а особенно теперь, пытается завязать с повстанцами дружеские отношения, стараясь координировать операции регулярных частей с действиями повстанческих от­рядов.
Практические результаты этого заигрывания, как раньше, так и теперь, были ничтожны. Враждебное отношение населения к армии Врангеля сказывается и на повстанцах. Лишь авантюристы и провокаторы, именовавшие себя атаманами повстанче­ских отрядов, охотно заключали «союзы» с Врангелем.
Первое место среди этих «батек» и «отаманов» занимал Володин, пользовавшийся особенной благосклонностью ставки в Крыму, где он представлял собою «восставший народ».
- Я имел возможность близко столкнуться с Володиным, - рассказывал мне бывший тогда начальником кавалерийской дивизии генерал Науменко. Мой разъезд был принят Володиным с большим почетом и уважением. Володин устроил торжествен­ный обед, в котором принимали участие и дамы, захваченные им в Никополе. Во время обеда Володин приказал выпороть одного из своих семи адъютантов. Как оказалось, эта традиция им неукоснительно соблюдается в таких парадных случаях. Угощая гостей, Володин провозгласил торжественный тост за главнокомандующего «Русской» армией генерала Врангеля.
— Я воюю, — говорил он, — за Веру, Царя и Отечество. Царя нет теперь. Я воюю за Веру и Отечество. Неукоснительно всюду и везде бью жидов. Образ правления пусть устанавливает сам народ. Я пойду с народом хоть за монархию, хоть за анархию. Кто против народа, — тот мой враг.
У Володина было человек 300 разного сброда, но он счи­тал своими силами и многочисленные кадры дезертиров, скры­вавшихся в днепровских плавнях и на островах, число которых, по сведениям Володина, доходило до 10.000 человек. Наиболее сильную дезертирскую группу составляла «Объединенная Организация Дезертиров» красных, белых и, как это ни странно, де­зертиров из махновских отрядов.
- При вторичном посещении Володина моим разъездом, — рассказывал Науменко, — атаман во время торжественного обеда снова приказал выпороть одного из своих адъютантов. Когда Володин торжественно провозгласил тост за Врангеля и присутствовавший здесь какой то «представитель Украины» начал про­тестовать, Володин приказал выпороть «дипломата», всемерно подчеркивая этим свою лояльность в отношении главнокомандующего.
Таких союзников вербовал себе Врангель...

Нужно было готовиться к реши­тельным боям, так как силы красных, действовавшие против казаков, быстро увеличивались в численном отношении.
В тылу в это время тешили себя последними иллюзиями в отношении благоприятного поворота в общем ходе военных дкйствий, в отношении характера и значения продолжавшейся борьбы с большевиками. Но безнадежны были перспективы... Бесплодны были и попытки фальсификации общественного мнения. Жалки были старания… врангелевских и кривошеинских организаций…
В мертвящей скуке проходили публичные собрания, устроенные этой организацией. Вяло и апатично произносились там сбивчивые речи на тему о национальном и даже мировом значении того дела, которое делается в Крыму, о заслугах Врангеля, Кривошеина и т.д. Кричали «ура» в честь крымского диктато­ра, который часто присутствовал на этих собраниях. Крымские министры здесь даже прибегали к трюкам, к каким на первых порах прибегали и члены Совета Народных Комиссаров в цирке «Модерн», в Петрограде: они выступали с публичными докладами о своей плодотворной государственной работе.
По существу все это было жалким очковтирательством, и наиболее прямолинейные министры, вроде министра земледелия Глинки, не скрывали своего отвращения к таким выступлениям, откровенно сознаваясь, что приходится, мол, исполнять приказ Врангеля.
Последние попытки делают и представители казачества, чтобы осмыслить свое пребывание в Крыму, вдохнуть жизнь в свои вырождавшиеся, окончательно зачахшие государственные органы…
Члены Круга были настроены весьма оппозиционно к ата­ману и правительству в отношении их хозяйственной деятель­ности, устройства и защиты интересов беженцев в Крыму и за границей, а также в отношении общего политического курса в смысле недостаточного выявления казачьего лица. Депутаты считали, что казаки в Крыму имеют достаточно крупный удельный вес, а потому нельзя оправдать слишком больших усту­пок главному командованию, уступок, не вызывавшихся обста­новкой и необходимостью.
Недовольство соглашательской политикой атамана и пра­вительства вылилось в форму резкого конфликта между евпаторийской группой членов Круга и генералом Богаевским. Отно­шения обострились до таких пределов, что депутаты на своем совещании даже вынесли атаману вотум недоверия, и предъявили Богаевскому ряд требований, в том числе о немедленном созы­ве Круга, о реорганизации правительства и т. д.
Атаман считал совершенно незакономерными действия этой группы и ее выступления недопустимым вмешательством в сферу его компетенции и атаманских прерогатив. Тогда группа обратилась непосредственно к Врангелю, как бы с жалобой на атамана, прося его с своей стороны дать разрешение и оказать содействие к созыву Круга. Частным образом со стороны этой группы были даже предприняты более решительные шаги, вплоть до предложения атаману уйти в отставку...
Что же касается атамана, то, ознакомившись с желаниями евпаторийского совещания, он категорически заявил, что своей булавы никому не сдаст, и отчет даст только Войсковому Кругу на Дону. Здесь же, в Крыму, принимая во внимание обстановку, он не находит возможным слагать полномочия…
В результате, после переговоров и обмена мнениями, произошло примирение. Решено было немедленно созвать Донской Войсковой Круг и реконструировать прави­тельство.
Этим дело не кончилось. Каждая из сторон, видимо, по­чувствовала, в какой грязной тине сплетен и интриг она ба­рахтается. Все начали испытывать глубокий стыд перед войском. Каждая из сторон признала свои действия не только непра­вильными, но и компрометирующими, тем более, что у всех перед глазами были факты того разложения, которое наблюда­лось среди кубанцев…
Решено было применить радикальные меры, чтобы уни­чтожить всякие следы этой грязи.
- Сжечь все документы по поводу конфликта, - таково было постановление совещания.
Документы были сожжены…
У кубанцев дела с каждым днем шли все хуже и хуже. Феодосийская Рада не признавала Иваниса атаманом. Атаман не признавал Раду. Кубанцы интриговали, обвиняя друг друга во всех смертных грехах, забегая с заднего крыльца в ставку, обхаживая Врангеля, Шатилова и Кривошеина.
Эти последние принимали Иваниса и тех, для кого самая фамилия Иваниса была одиозной и совершенно неприемлемой. Ива­нис уходил в одни двери, его противники входили в другие. В разговорах с Иванисом Врангель ругал Фендрикова, Скобцова; Фендрикову он ругал Иваниса.
Так поддерживалась и питалась внутренняя рознь в среде кубанцев.
Сам Врангель ссылался на затруднительное положение ставки в запутанном кубанском вопросе.
- Еще тогда, когда была выдвинута на пост кубанского атамана кандидатура Улагая, — рассказывал он мне, — Ива­нис явился в ставку и просил поддержать его. Я оказал ему под­держку, но в то же время сказал:
- Положение мое затруднительно. Я не могу вас не приз­навать, так как вы подписали договор, как кубанский атаман. Но, в то же время, я не могу игнорировать и тот факт, что с вами не хотят разговаривать войска…
Все попытки выйти из создавшегося положения не дали ни­каких результатов.