October 28th, 2019

Красный командир о разгроме Колчака. Часть I

Из сборника «Борьба за Урал и Сибирь».

В июле пятая Армия вышла из Уральских теснин на Си­бирскую равнину. Мы подошли вплотную к рубежу, за которым, как многим в то время казалось, находилась новая Вандея, от­куда контрреволюция черпала свои силы.
Но эта Вандея оказалась далеко не такой черной. В ней самой кипела гражданская война, а появление на территории Сибири Красной Армии удесятеряло силы восставших, и положение белых становилось критическим. Это отлично понимали колча­ковцы и напрягали все силы, чтобы отбросить нас обратно за Урал.                                                                               
Первые бои в Сибири были особенно кровопролитны. Бой за Челябинск продолжался несколько дней и обошелся нам в 15.000 убитых и раненых. Город переходил из рук в руки. В самый критический момент выручили челябинские рабочие, которые, в количестве около 400 человек, ввязались в бой.      
Появление этих людей, в рабочих блузах, с винтовками в ру­ках, вызвало огромный энтузиазм среди красноармейцев. Важно было не то, что пришло четыреста новых бойцов, — они, конечно, и винтовкой-то владели не очень удачно, — а то, что красноар­мейцы всем существом почувствовали, что с ними народ. И не­смотря на то, что нас было меньше и что патронов было так мало, что приходилось не раз ходить в штыки на противника без единого заряда, — моральный перевес решил дело. Челябинск был взят, противник отошел к востоку. Бои перенеслись в степь к реке Тобол и за Тобол.
[Читать далее]В эти дни мы ниоткуда не получали подкреплений. Пятая Армия побеждала и таяла. Углубляться в Сибирь было опасно. Противник подвел подкрепления и перешел в наступление. Мы стали отходить в день версты по три, и при этом отступлении бывали такие случаи, как, например, с 1-й бригадой 26-й ди­визии, когда она, отступая, разнесла целую дивизию противника, взяла 15 орудий и дела штаба дивизии.
Это было вовсе не исключением; за эти недели Отступлений пятая Армия взяла у противника 59 орудий; к моменту перехода на левый берег Тобола белые были совершенно вымотаны и не в состоянии были форсировать реку, хотя технически и численно нас превосходили.
И все же мы вынуждены были вернуться за реку Тобол; мосты за собой взорвали. К нашему великому удивлению, белые взорвали один мост, которого не успели уничтожить мы: они боя­лись нашего нового наступления. Обе армии, совершенно вымо­танные, залегли по обоим берегам Тобола.
Теперь весь вопрос был в том, кто скорее вольет подкрепления и даст боевые припасы. Красная Армия особенно страдала от недостатка патронов. В месяц нам отпускали 3-4 миллиона патронов, а день боя одной дивизии обходился в 200 тысяч патронов. Дисциплины огня в гражданской войне не было.
Наше отчаянное положение с боевыми припасами противник хорошо знал от перебежчиков-офицеров. Один из них, командир бригады Котомин, увел с собою около десятка офицеров. В Омске Котомин сделал основательный доклад белому командованию о со­стоянии Красной Армии (этот доклад был Колчаком разослан по дивизиям и попал нам в руки при захвате штаба дивизии бригадой Гайлита — 1-я бригада 26-й дивизии).                                                                
Технически мы были несравненно слабее белых. Морально — неизмеримо сильнее. Приведу один пример мужества не единиц, а массы.
В далекой киргизской степи, между Троицком и Кустанаем, в июле стоял 308-й полк; кругом — казачьи враждебные станицы. В одну из темных степных ночей на полк врасплох налетела ка­зачья бригада. Полк был взят в плен. Комиссар полка, петро­градский рабочий Петров, застрелился.
Казаки повели пленный полк в глубь степей. Они допыты­вались у красноармейцев, кто здесь командиры и комиссары (знаков отличия тогда не носили); били и одного рядового убили. Из полуторатысячного отряда не нашлось ни одного предателя.
А между тем шли дни; шло общение враждующих сторон; шли споры. И вот однажды казаки с красноармейцами устраи­вают собрание, на котором ставят вопрос: с кем им дальше идти — с Советами или с Колчаком?
Офицеры пытались разогнать собрание, но были встречены вин­товками. Собрание постановило идти с Советами. Тогда около 200 офицеров убежало дальше в степь, а несколько тысяч казаков и красноармейцев пошли на запад к Красной Армии. Они выдали 40 пулеметов и все винтовки. А 308-й полк, прогуляв­шись по степи с казаками около 200 верст, вернулся после всего этого, как ни в чем не бывало, в свою бригаду; крас­ноармейцы были недовольны только тем, что казацкие пуле­меты у них отобрала первая Армия, в расположение коей их вынесло.
Такие случаи сознательности и мужества были далеко не еди­ничны. К этому времени пятая Армия совершенно окрепла, и мо­ральное превосходство над противником было огромно. К тому же на Урале в нее было влито пополнение из рабочих, испытавших режим Колчака…
Впоследствии, давая объяснения своего последнего поражения, Колчак довольно верно определил его основные причины. В своей речи 4 ноября, т.-е. за 5 дней до своего отъезда из Омска в Ир­кутск, он так говорил на особом совещании общественных деятелей:
«Противнику удалось быстро перебросить в Сибирь новые резервы и он быстрее пополнял свои ряды местными силами, скорее, чем мы могли произвести мобилизацию, и армия наша отходит исключительно под давлением численно превосходного врага.
В чем причина этого явления? Здесь целая совокупность различных условий, но суть сводится к одному положению: противник сумел скорее нас пополнить свои ряды новыми силами.
Каким образом это произошло?
Предшествующий опыт перехода на сторону красных наших частей, созданных из мобилизованных в прифронтовой полосе, большевистски настроенных элементов, породил к новому пополнению недоверие как начальствующих, так и старых бойцов. Мы посылали пополнения, но начальники отрядов отказывались разбавлять свои части этими по­полнениями.
Нам приходилось пополняться с большим разбором, а между тем наш противник свободно пользовался местной живой силой, как благоприятной для него.
Опыт войны в Англии показал, что для подготовки хорошего попол­нения необходимо потратить не менее 6 месяцев.
У нас для такого длительного обучения не было времени.
Противник же пополнял свои ряды без всякой подготовки».
Здесь верно все, кроме одного: никаких перебросок в Сибирь не было. Наоборот, из второй Армии, шедшей у нас на левом фланге, у нас взяли на Южный фронт 28-ю дивизию, а затем и остальные.
В августе Реввоенсовет пятой Армии принял решение произве­сти мобилизацию в Челябинской губернии. Не было никакой орга­низованной власти в селах, никакого государственного принудительного аппарата; мобилизация могла удаться лишь как добро­вольная явка крестьян. И она была объявлена.
Что мы могли потерять в случае неуспеха? Абсолютно ничего.
Результат мобилизации превзошел все наши ожидания: в те­чение двух недель явилось 24.000 чел. Даже в тех волостях, которые покидала отступающая Красная Армия, крестьяне шли в армию. Мобилизация прошла самотеком.
Особенно удачно прошла мобилизация в Кустанае, куда от­правился для ее проведения член Реввоенсовета Грюнштейн. В Ку­станае в апреле было до нашего прихода крестьянское восстание. Белые жестоко расправились с восставшими. Всех вооруженных убивали, а руководителя восстания Жиляева повесили на площади.

Начиная с весны 1919 года, на Восточном фронте стал наблю­даться переход на нашу сторону солдат. Из Реввоенсовета республики в то время было получено указание всех пленных перебра­сывать на другие фронты. Нам на месте было виднее, что этих пленных было бы лучше использовать против Колчака. После наших настойчивых просьб нам разрешили использовать пленных и перебежчиков по нашему усмотрению. Впоследствии оказалось, что мы были правы. Сибирские крестьяне, боровшиеся с Колчаком в партизанских отрядах, не могли создать силы, достаточной для уничтожения колчаковщины. Мобилизованные, они пытались в го­родах восстать (Томск, Омск), но слабость сибирского пролетариата не давала им надлежащей опоры и в городах. Крестьянство искало того стержня, вокруг которого могла бы организоваться крестьянская масса. Этот организационный костяк пришел в Сибирь в лице пятой Армии, состоявшей в первые месяцы преимуще­ственно из рабочих. В конечном счете Колчак был разбит сибир­скими крестьянами, влившимися в пятую Армию.

Мобилизованным еще в деревнях было объявлено, чтобы они шли в своей одежде. Большинство были солдаты империали­стической войны, имевшие гимнастерки и шинели. За вещи вы­давали деньги. Этот прием оказался удачным. Крестьяне нужда­лись в советских деньгах, ибо колчаковские знаки мы аннулилировали, и наши незначительные выплаты пришлись как раз вовремя. Мобилизованные пришли одетыми.

Каждый полк имел несколько сот отбитых винтовок и возил их с собою. Винтовки в большинстве требовали ремонта; полки цепко за них держались и вытянуть их было почти невозможно. Мы сообщили командирам полков, чтобы они высылали нам счетом старые вин­товки, а мы их через две недели возвратим отремонтированными. После этого винтовки стали поступать сотнями.
В Челябинске в это время была развернута передвижная ре­монтная мастерская, сначала в вагонах, а затем на бездействовав­шем заводе «Столь».
Дело пошло неплохо: в день выпускали до 500-600 винто­вок. Это нас очень устроило, и к концу обучения мобилизованных мы могли обеспечить их оружием.
В то время как пятая Армия собирала для последнего нажима новую силу из уральских рабочих и челябинских крестьян, — кол­чаковская армия с каждым днем становилась все менее бое­способной.
Сибирское крестьянство не желало войны вообще и с Советами в особенности; первая размолвка крестьян с Временным сибирским правительством и его преемником Колчаком произошла на почве мобилизации. Крестьяне ответили на мобилизацию партизанщиной и военными бунтами в городах.
Эту массу можно было держать в казармах и на фронте только железной дисциплиной.
Пока армия Колчака была невелика и офицерство составляло в ней значительный процент, это им удавалось. Но вот были произведены большие мобилизации крестьян, а офицеры в бою убывали, таяли; значение их падало уже просто потому, что их стало очень мало, не говоря о том, что моральное влияние их на солдат было ничтожно.
Солдат можно было только репрессиями удержать в повино­вении. И на них белое командование не скупилось. Приведу один приказ генерала Матковского, очень характерный и вовсе не единичный:
«Приказ № 424 от 29 июля 1919 г., г. Омск.
В одном из эшелонов, следовавших из Томска на фронт маршевых рот, произошел следующий случай: по подговору нескольких преступни­ков, крикнувших: «братцы, снимай погоны», солдаты эшелона стали резать у себя и у других погоны, при чем часть убежала с вокзала.
Эшелон этот состоял из только что призванных, бывших солдат, родившихся в 1897 г. Они видели развал нашей армии в германскую войну и, несмотря на мой предупреждавший их приказ от 8 июля с. г. за № 299, ничему не научились.
И вот результаты: по приговору суда расстреляно 19 человек за срывание погон и 19 человек за дезертирство. Имущество и землю их приказано отобрать...
Генерал-лейтенант Матковский».
За несколько месяцев перед этим в Тюмени было расстреляно около сотни восставших солдат; да был ли хоть один сибирский город, где бы не было восстаний и жесточайших усмирений?!
Когда офицерство поредело, надо было найти какую-то новую силу, цементирующую крестьянскую по существу армию. В Крас­ной Армии таким цементом были рабочие и деревенская беднота. Белое командование стало формировать добровольческие егерские батальоны. Туда вовлекался в первую голову цензовый элемент, а затем, вообще, кто угодно.
К слову надо сказать, что, когда наши подпольные органи­зации были разбиты и у них уже не было надежды на успешное восстание, они стали посылать членов партии добровольцами в эти самые егерские батальоны исключительно для их разложения.
В этих батальонах они были организованы в ячейки и вели очень интенсивную работу. В самом Омске, во время нашего наступле­ния на этот город, произошло восстание егерей, причем оно началось с того, что наши коммунисты — их было в батальоне всего несколько человек — забросали гранатами офицеров, а затем весь батальон перешел к красным.
Офицерский состав белой армии поражал своею тупостью, не­культурностью. Это признает и сам противник. В наши руки под Челябинском попал один интересный документ, приводимый мною ниже. Автор его, капитан Колесников — начальник штаба диви­зии — был изрублен со всем штабом нашим разъездом, и нам до­стались его записки; большая часть их потом затерялась. Но вот в одной из них Колесников предлагает ряд мер по укреплению белой армии.           
Как он характеризует руководящий состав армии?
«Прапоры, поставленные во главе полковых пунктов, безграмотны в деле разведки... Занятия (с солдатами) носят характер нудный, утоми­тельный, а знаменитые «беседы», при полной неподготовленности команд­ного состава, носят не доказательный, а скорее увещевательный харак­тер. Солдаты неверны и далеки от офицера, что видно из сводок.
Литература и пресса убоги и совершенно не соответствуют ни духу солдата, ни его пониманию, ни его укладу жизни. Сразу видно, что пишет барин. Нет умения заинтересовать, поднять дух, развеселить и непреложно доказать. Во главе прессы стоят люди, не только абсо­лютно не военные и далекие от солдат, но даже просто безграмотные в военной психологии, истории, незнакомые с душой солдата и его укла­дом жизни.
Наезды гастролеров, порющих беременных баб до выкидышей за то, что у них мужья ушли в Красную Армию, решительно ничего не доби­ваются, кроме озлобления и подготовки к встрече красных, а между тем в домах этого населения стоят солдаты, все видят, все слышат и думают...
Порка кустанайцев (за апрельское восстание. И. С.) в массовых размерах повела лишь к массовым переходам солдат, на некоторых произвела потрясающее впечатление бесчеловечностью и варварством.
С одной стороны работают опытные политические деятели нас Политотдел состоял почти сплошь из питерских рабочих и возглавлялся Чугуриным, по профессии кровельщиком. И. С.), а с другой безгра­мотные «прапоры».
А что же предлагает капитан Колесников?
Увы, ничего нового, вот послушайте:
«Для того, чтобы бороться с агитацией и переловить главарей, надо поставить во главе контрразведки опытного офицера-жандарма.
Влить в полки добровольцев, не жалеть денег на их вербовку (!).
Уничтожать целиком деревни в случае сопротивления или высту­пления, но не порки. Порка, это полумера (!). Открыть полевой суд с неумолимыми законами.
Духовенство заставить (!) ходить в окопы, беседовать о вере, под­нимать религиозный экстаз, проповедовать поход против антихриста. Мулл тоже».
Вот почти все, до чего додумались умнейшие из колчаков­цев. Они, действительно, создали «дружины св. креста и полу­месяца».                          
Смешно и жалко звучали эти призывы к защите веры в Си­бири, где мужик совсем не религиозен.
Но попытку апелляции к религиозному чувству колчаковцы сделали.
Было выпущено воззвание епископа омского о том, может ли христианин убивать вообще, а большевиков в особенности. Без особого труда епископ доказывает, что не только можно, но и должно убивать. А командующий фронтом свой приказ № 87 за­кончил такими «истинно русскими и православными» словами: «Вместе со мною, каждый по своей вере, сотворите горячую благодарственную молитву богу, сыну его, Христу, и пророку Ма­гомету за дарованную победу... Первый шаг, великий шаг к окон­чательной победе над антихристом-большевиком сделан. Г.-л. Дитерихс».
И всю эту чепуху подписал немец Дитерихс. Люди, действи­тельно, пустились во все тяжкие. Если высший командный со­став был так ограничен и некультурен, то что же было внизу?
У меня было в руках донесение одного белого полковника. Он писал буквально так: «По достоверным сведениям, имеющимся у меня, красные, отступая от Уфы, оставили в ней 500 женщин, специально подготовленных для агитации среди наших солдат». Сколько надо выпить коньяку и самогону, чтобы превратиться в такого идиота!
Офицерство разлагалось, пьянствовало; Омск в этом отноше­нии особенно выделялся. На фронте было меньше таких возмож­ностей, но и там процветало пьянство. Вот доклад начальника контрразведки, касающийся атамана Дутова, того самого Дутова, который в своих письмах Колчаку сам предлагает ряд мероприя­тий по оздоровлению белой армии.
Доклад № 8.
                                           Начальника контрразведывательной части при Главном Штабе.
Составлен 6 марта 1919 года, Начальнику Осведомительного Отдела Главного Штаба.
Прибывшие с оренбургского фронта лица передают, что в армии генерала Дутова полное разложение: командный состав потерял всякий авторитет; с офицеров срывают погоны; большинство их, во избежание инцидентов, ходит без погон. Казаки массами переходят на сторону большевиков и разбегаются по домам. Общественное мнение обвиняет во многом генерала Дутова, занимающегося больше кутежами, чем порученным ему делом. Передают, что во время последнего взятия Оренбурга красными, когда последние заняли уже часть города, генерал Дутов продолжал кутить в одном из ресторанов в другой части города, и что, несмотря на угрожающее положение Оренбурга, эвакуация почему-то не производилась и даже не был эвакуирован кадетский корпус, благодаря чему дети-кадеты в последний момент в легкой одежде должны были эвакуироваться походным порядком.
Генерал-майор Бабушкин».
Белая армия держалась на репрессиях и дисциплине. Когда она понесла ряд поражений и этих средств оказалось мало для сохранения боеспособности армии, — вспомнили, что можно воздействовать на солдат убеждением. И вот начинается агитацион­ная кампания.
29 июля Колчак обращается к населению с воззванием. Оно в течение недели, изо дня в день, печатается во всех сибир­ских газетах:
«29 июля 1919 г., г. Омск.
Солдаты и крестьяне!
Всех вас зову я на общее дело. Солдаты должны рассеять те банды богоотступников, которые защищают гибельное для русских самодержавие народных комиссаров.
Крестьяне должны мешать продвижению большевиков и помогать нашей армии, идущей спасать наш умирающий народ.
Все вы должны свергнуть власть Советов, давших народу голод, войну, нищету и позор.
Спешите! Уничтожив самодержавие большевиков-комиссаров, вы, кре­стьяне и солдаты, тотчас же начнете выборы в Учредительное Собрание.
Я вам обещал это перед лицом всей России и целого света.
Порядок выборов в Учредительное Собрание уже выработан, но война, которую ведут комиссары с армиями, спасающими родину, мешает всем нам избрать хозяина Русской земли и навсегда наладить нашу жизнь так, как это решит сам народ.
Поднимайтесь же все крестьяне, которых вели на защиту родины и к победе Пожарский, Суворов и Кутузов, горожане, рабочие и купцы, которых в смутное время поднял Минин.
Я вас зову во имя России, во имя русского народа.
Вперед на народных комиссаров. К Учредительному Собранию.
К спасению России, к ее величию, богатству, счастью, славе.
Все подымайтесь! Все вперед!
Верховный Правитель и Верховный Главнокомандующий армией Колчак».
2 августа им дается приказ о целях и задачах борьбы с боль­шевиками. Он начинает его весьма знаменательно:
«Ко мне поступают сведения, что во многих частях до настоящего времени остаются неизвестными цели и задачи, во имя которых я веду и буду вести с большевиками войну».
Вспомнил о целях войны накануне своей гибели! Впрочем, крестьяне, солдаты и рабочие были явно неблагодарной аудито­рией. Скоро агитация по их адресу прекращается. Колчак дает суровый приказ о мятежниках. Теперь все внимание сосредоточи­вается на возбуждении энтузиазма у цензового элемента. Но и здесь бойцов не находят.
Собирается 5-й казачий Круг; самым характерным на нем были не резолюции, а речь Волкова — казачьего офицера, одного из главных действующих лиц в перевороте 18 октября 1918 года. Волков поставил перед Кругом вопрос: есть ли белая армия? Ответил на это он, конечно, положительно. Но самая постановка вопроса знаменовала всю безнадежность положения колчаковцев. Казачья верхушка собирает казачий Круг с целью мобилизовать всю казачью силу, но казачья масса уже колебнулась.
Первыми отошли уральские казаки. В дни Октябрьской рево­люции они раскололись на две неравные части. Меньшая из них после чехо-словацкого выступления и захвата ими жел. дороги отступила с Урала под руководством Н. Каширина и Блюхера и вышла к третьей Армии.       
Теперь эти советские казаки с Кашириным шли обратно в свои станицы.
А в станицах остались женщины, дети и старики. Встретили они наши полки угрюмо, ожидая жестокой расправы от победи­телей. Наши красноармейцы, в большинстве — веселая жизнера­достная молодежь, были очень далеки от каких-либо мстительных чувств, хотя им местами, на походе, в станицах даже воды не давали; тем не менее они к казакам отнеслись очень дружелюбно.
В разной степени, но все они сознавали, что несут с собою новую правду, и это чувство своей правоты, своего превосходства, давало особую окраску армии, так резко отличавшейся от армии Колчака. В то время каждый красноармеец был не только бойцом, но и агитатором за Советскую власть, а местами, в дни затишья, красноармейцы, к удивлению крестьян и казаков, выходили с ни­ми в поле работать. Это было совершенно необычное явление; ничего подобного тому, что рассказывали им о Красной Армии, как о разбойничьем сброде, не было.
Настроение в станицах стало меняться. Однажды, незадолго до новых боев, в Челябинск, в Реввоенсовет явилась из станицы группа казачек. Они просили разрешения перейти фронт, разыскать своих мужей и уговорить их перейти на нашу сторону. Была опасность, что казачки могут рассказать противнику о на­ших силах (а сил было маловато).
После некоторого раздумья мы все же согласились на их прось­бу — и хорошо сделали. Они ушли, и казачество стало возвращать­ся в станицы.
Мы их обезоруживали, но, помнится, за коней и седла платили деньги.
Чувство неуверенности все же было у них: ведь в станицах они встретятся со своими земляками из отряда Каширина, теми самыми одностаничниками, которых они раньше выгоняли с род­ных гнезд и основательно разорили.
Однажды в Реввоенсовет пришло трое пожилых казаков из вернувшихся от Колчака. Их волновала встреча с каширинскими казаками. Мы их успокоили, и они уехали в станицу до крайно­сти изумленными, потрясенными тем простым товарищеским от­ношением, которое они встретили от простого красноармейца до Реввоенсовета. И я убежден, что они остались навсегда предан­ными Советской власти.





Про казацкие «ласки»

Взято у maysuryan

Почему революционеры так не любили казаков? Расказачивание, ироды, устроили... Ах, жестокие большевицкие злодеи! Но, возможно, пара эпизодов из биографии Марии Спиридоновой (чей день рождения — 28 октября) поможет найти ответ на этот вопрос.
[Ознакомиться]
Мария Спиридонова — «самая популярная и влиятельная женщина России» в начале 1918 года, по оценке Джона Рида. Одна из вождей Октября 1917 года, лидер партии левых эсеров. Но известной всей России она стала гораздо раньше, в 1906 году, когда, будучи ещё гимназисткой, стреляла в крупного тамбовского чиновника, Гавриила Луженовского. Позднее, на суде, она объясняла свой поступок так: «Я взялась за выполнение приговора, потому что сердце рвалось от боли, стыдно и тяжко было жить, слыша, что происходит в деревнях по воле Луженовского, который был воплощением зла, произвола, насилия. А когда мне пришлось встретиться с мужиками, сошедшими с ума от истязаний, когда увидела безумную старуху-мать, у которой пятнадцатилетняя красавица-дочь бросилась в прорубь после казацких «ласк», то никакая перспектива страшнейших мучений не могла бы остановить меня от выполнения задуманного». Обратим внимание: ни о каком юридическом наказании за казацкие «ласки», повлекшие к тому же самоубийство юной девушки, тогда не могло быть и речи.
Пойдём дальше: после выстрелов сама Мария оказалась в руках тех самых казаков и офицеров, столь любвеобильных и щедрых на «ласки» к юным девушкам. Что после этого произошло? Сама Мария описывала это так: «Они велели раздеть меня донага и не велели топить мёрзлую и без того камеру. Раздетую, страшно ругаясь, они били нагайками (Жданов) и говорили: «Ну, барышня (ругань), скажи зажигательную речь!» Один глаз ничего не видел, и правая часть лица была страшно разбита. Они нажимали на неё и лукаво спрашивали: «Больно, дорогая? Ну, скажи, кто твои товарищи?»... Выдёргивали по одному волосу из головы и спрашивали, где другие революционеры. Тушили горящую папиросу о тело и говорили: "Кричи же, сволочь!" В целях заставить кричать давили ступни "изящных" — так они называли — ног сапогами, как в тисках, и гремели: "Кричи!" (ругань). — "У нас целые сёла коровами ревут, а эта маленькая девчонка ни разу не крикнула ни на вокзале, ни здесь. Нет, ты закричишь, мы насладимся твоими мучениями, мы на ночь отдадим тебя казакам..." "Нет, — говорил [подъесаул] Аврамов, — сначала мы, а потом казакам..." И грубое объятие сопровождалось приказом: "Кричи". Я ни разу, за время битья на вокзале и потом в полиции, не крикнула». Потом на поезде арестованную отправили в Тамбов: «Офицер ушёл со мной во 2-й класс. Он пьян и ласков, руки обнимают меня, расстёгивают, пьяные губы шепчут гадко: «Какая атласная грудь, какое изящное тело..." Сильным размахом сапога он ударяет мне в сжатые ноги, чтобы обессилить их; зову пристава, он спит...»

Однако в данном случае офицеров и казаков подвело привычное чувство безнаказанности и обманчивое ощущение беззащитности и беспомощности их пленницы. Они просто не понимали, с чем они столкнулись. И дело было даже не в том, что против издевательств над дворянкой-гимназисткой возмутилась вся читающая публика России — ведь это же была не какая-нибудь необразованная крестьянка из села, с которой казаки могли делать, что им заблагорассудится... Дело ещё и в том, что за юной эсеркой стояла целая революционная партия. 11 апреля революционерами был убит Аврамов, Жданов после этого переживал и писал что-то вроде покаяния, но 6 мая был убит и он...

Может быть, эта маленькая, почти бытовая история помогла кому-то понять не самое доброжелательное отношение большевиков, да и других революционеров, к казакам после 1917 года? Ну, а если нет — так нет.




А. С. Панкратов о голоде 1911-1912 гг. Часть V

Из книги А. С. Панкратова «Без хлеба».

Кругом белая пелена. «Голодная скатерть», — говорят мужики.
По скатам, в ложбинках разбросаны деревеньки…
Окуловка отбилась от своей семьи. Стоит одинокая, на краю. С ней рядом Хвалынский уезд, — чужая страна.
Несчастная деревня. В прошлом году сюда занесло холеру. Человек 20 скосило, а. остальные переболели.
— От воды случилось, — объясняют крестьяне. - В родниках вода пропала, мы и начали пить из стоячего пруда вместе со скотом. 
— Запах тяжелый. Чай калом отдает. Замучились.
А теперь голод. Почва здесь - камень. И в лучшие годы снимают но более 25-ти пудов с десятины. А ныне даже и не жали. Нечего. Не было ни хлебов, ни картофеля. «Вчистую».
Широкая улица. На ней расставлены 72 двора. Мы тихо едем. Унылый вид. Через каждые два-три дома одна изба забита. Таких изгнанных из родного угла семей более 20-ти.
Разбрелись кто куда.
Было в деревне 43 лошади. Осталось 26.
— Остальные проели.
[Читать далее]— Вперед лошади в гроб не ляжешь, — печально говорят мужики.
Попродали коров, овец и солому. И все проели.
В деревне остались только два двора с двумя лошадьми.           
— Это наши миллионщики, — шутят те, которые не потеряли еще способность смеяться.
У одного из этих крезов старой муки 50 пудов, у другого — 100.
— Посмотрим, сколько чего к весне у них останется, — говорят крестьяне.
Один из этих «богачей» жаловался:
— На общественные работы не приняли. «У тебя мука есть», — говорят. А не знают, что у меня 10 ртов семьи, — на сколько мне этих 100 пудов хватит?
Помощь явилась в этот забытый утолок только 12-го ноября. После долгих напрасных ожиданий и волнений. И приговором просили окуловцы общественных работ, и устной мольбой.
— Все говорили нам: скоро, скоро! А у нас уже под горло подступало.
Рядом, в Хвалынском уезде, работали с 15-го августа.
— Бывало, ходим туда, — жалостливо рассказывала мне баба, — и смотрим, как там работают. Завидуем: счастливые! Чем мы виноваты, что живем не в Саратовской, а в Симбирской губернии? Придешь домой, да на молитве и просишь Бога:            «Вразуми, Господи, начальство, чтобы оно дало нам работы».
А дед в той избе, где я остановился, все просил меня ему разъяснить:
— Не понимаю я. Бог нас наказал одинаково. А помощь послать разную. Почему так?
Перед работами дело дошло до последнего. Еще те, у кого кто-нибудь жил на стороне, держались, хотя с них неукоснительно взыскивали подати и сборы. Остальные уже скребли по сусекам.
Испекла я ребятам лепешки, — рассказывала одна баба, — а они не едят. Я на них кричу, заставила есть. «Отчего, — говорят, — мамка, глиной они пахнут?» Молчу, — пыль я собрала в сусеке, да так с глиной и испекла.
— Не ел два дня перед работами, — признавался один мужик. — Если бы не пришли к нам, — ложись и помирай.
— Почему так запоздали? — спрашиваю.
— Болезней-то у нас, слава Богу, нет. Ну, начальство и думало: «стерпят!»
— Действительно ведь стерпели?
— Да. Только скота лишились. Теперь, пожалуй, не подымешься.
Наконец, работы открылись. Видь у деревни стал веселее.
Толпятся на горке. Подхожу. Старики, бабы, мальчишки с ломами и лопатами. Работают все семьи, за исключением «миллионщиков».
— Почему не учишься? — спрашиваю чумазого мальчугана лет 11-ти.
— У нас школы нет, — отвечает за него мужик. — И близко от нас не имеется. Приговором просили открыть — не открывают.
— Неужели все безграмотны?
— Поголовно. Никогда никто не учился. Разве в солдатах какие.
Срывают небольшую горку. Спрашиваю:
— Кому она помешала?
Это двиствительно, — чешет какой-то старик в затылке, — и техник тоже говорил. Работа зрящая. Но нужно же нам дать заработать!..
— Ну, а родники, — вспомнил я, — их бы вот теперь и очистить?
— Приговором просили. Обещали. Да, знать, до весны отложили, — с работами, вишь, запоздали.
В поле сделали запруду для скота. Но, думают, — снесет весной...
Крепко бьют ломами мерзлую почву. Вот скоро скует мороз землю, и лом, пожалуй, не возьмет.
— Тогда как же?
— Пошабашим, — говорить спокойно десятник. — У нас поденная.
Земля промерзнет — что они в день сделают?
Жутко на душе у работающих.
— Боимся, прикончат, — говорить одна баба, — тогда как будем?
Уже и теперь холод морозит руки. Варежки не греют. А об одежде молчат. Все в рваных зипунах и полушубках. Хоть замерзай, а работать надо, — дома голодная семья.
Нужно иметь слишком жестокое сердце, чтобы три теплых месяца оставлять крестьян без работы, а теперь, когда наступила зима, начинать их. Я осведомился в Сызрани в уездном комитете:
— Когда образован комитет?
— 22-го августа.
— Когда была ассигнована сумма на общественные работы?
— В августе же.
Почему в Окуловке и в других местах только теперь начались работы? Ответ я знаю наперед:
— Не управились.
Хоть и «зрящая работа», но работать ее трудно.
— Не направишься никак, — говорил худой старик, — десять часов помаши-ка ломом, да лопатой. А придешь домой, — вода и мука. Вот и вся пищия. Больно отощали...
— А лошади?
Он безнадежно махнул рукой.
— Вчера три упали на работах. Кормим соломой. Иные даже старой.
Десятник долго уговаривал их согласиться на сдельную работу. Ему не надо было бы тогда наблюдать за работающими. Но мужики восстали:
— Земля мерзлая. Что ты?
Там, где согласились на сдельную работу, теперь плачут. Заработок с морозами сильно понизился, вдвое.
Десятник открыл мне «секрет» работ. Страшный «секрет».
— Я удивляюсь, — говорил он, — из-за чего мужики упорствуют. Сдельно лучше для них: меньше выработают, — дольше будут работать.
— Как так?
Работы не вечны. Каждой нуждающейся семье высчитан продовольственный паек до 1-го июля. Он переведен на деньги. Из него вычитается расход на технический персонал и материалы при работах. А остальная сумма отдается, как заработок, семье. Кто сработает свою часть, того мы выкидываем из списка.
— А во сколько времени мужик может выработать свой паек?
— В месяц, в полтора.
— А потом?
— Как хочет. Он должен делать из заработка сбережение на весь год.
— Но откуда? Плата же низкая!
— Знаю, неоткуда. Но так предположено начальством.
— Вы предупредили мужиков?
— Говорил. Но они какие-то чумовые — не понимают. Твердят одно: «А зимой что будет?» Я почем знаю, что с ними будет?..
Крестьяне сердцем чуют недоброе. Завоет в трубах вьюга. Начнутся длинные холодные и голодные ночи. У кого осталась лошадь, сведут ее со двора на базар. А у кого ничего не осталось, к тем придут болезни. И вот тогда начнется «скорая помощь».
— Из прежних голодных годов знаю, - говорил мне старшина Канадеевской волости, — ничего не будет без болезни. «Москва слезам не верит». А как начнутся  цинга и тиф, — повезут в деревню свеклу, картошку, морковь, клюкву, лекарства. Начнут лечить мужиков... Чудно!
Именно — чудно. И жутко.
Вечерело. Я прошел по избам. Бедность везде непокрытая. Одиноко стоят самовары па лавках.
— Пьете чай-то?
— Забыли, какой есть. Дома три пьют, а у остальных нет ни чая, ни сахара. Вот мужики заработают что, — тогда попьем.
Баба лежит на конике. Голова завязана. Оказывается — болит.
— И в глаза стреляет, — не взглянешь!
Окуловская болезнь. Здесь многие переболели ею.
Больше женщины. Лежать неделями зажмурившись.
— Как вы зовете болезнь? — спрашиваю.
— Головной тиф.
— Кто это сам сказал?
— Сказывали...
Подхожу к своей избе и чувствую, что что-то меня тревожит: едко, больно. Ах, да!..
Давеча за обедом спросил я молока.
— Нет, — говорит старуха-хозяйка, — корову продали.
Где-то на стороне все-таки достали.
Знакомлюсь с обитателями избы. Славный, белый мальчуган, — сын солдата, служащего около Бухары. Дед его балует. Терпит он и девочку лет 4-х,— дочь сына, нанявшегося недавно в работники за пять рублей.
— На лапти себе хоть заработает, — говорит старик.
Но третья девочка «лишняя» в семье. — Чья она? — спрашиваю.
— Дочь у меня вдовой осталась с тремя детьми, — говорить старуха, — в Баках (Баку) теперь служит кухаркой. Двух-то взяла с собой, а третьего нам оставила... Да старик невзлюбил ее, — шепчет она мне, — все говорит: отошли ее к матери, лишний рот...
Сели за обед. Хлебали что-то мутное, черное. На дне изредка попадался картофель. Я отдал свое молоко детям. Старуха налила его в чашку и подставила двум ребятишкам. Сиротка сидела поодаль с глазами, полными слез.
— Что же вы ей не даете молока?
— Пост, — сурово ответил старик.
— Сколько ей лет?
— Шесть.
Бабка сморщилась и ушла в свой передник. Девочка сидела молча и ничего не ела. Когда старик ушел на общественные работы, старуха подвела ее к печке и сунула что-то, должно быть, остаток молока...
— Не знаю, что и делать, — жаловалась бабка, — понимаю, что лишний рот, — тяжело, не те годы. Но с кем я ее отправлю к матери?
Старуха плакала.
Окуловка в этом краю не одна. Кругом по «голодной скатерти» расставлены Окуловки.
— Хуже, беднее есть, — знакомил меня с своим приходом куроедовский священник о. Румянцев.
Он молод, кончил Демидовский лицей и по призванию стал священником. Судьба забросила его в глушь. Видимо, хочется ему широкой общественной работы, а обстановка гнетет.
— У меня в приходе семь дворов мещан, — рассказывал он. — Голь перекатная. Все общественные повинности они несут с крестьянами. А на работы их не принимают. В списках они, вишь, не значатся.
— Крестьяне не против?
— Какое! «Вместе, — говорят, — подыхаем, вместе и будем работать».
— В ком же дело?
— В десятнике. Мещане в ногах валяются. Я за них просил. Староста просил. Земский начальник написал на просьбе: «разрешаю». Работали дня три. А потом десятник прогнал и даже денег за работу не заплатил...
— Да и вообще... Эти общественные работы, — возмущался батюшка: — делают-то что не надо, и не делают, что необходимо…
…земский Ребровский... с самого начала заявил:
— Я принимаю руководство. Это — моя святая обязанность...
Есть у него в Томышеве заслуженный старшина с тремя шейными медалями. Один из тех немногих, которые бывают на торжественных процессиях, церемониях и приемах в Петербурге и других местах.
Г. Ширинский-Шихматов, проезжая около Томышева, спросил крестьян:
— Отчего не работаете на общественных работах?
— За нас старшина все сработал...
— Как так?
Оказывается, «руководство» г. Ребровского было не из сложных. Старшина ведал все. Сам нанялся в десятники, сыновей и зятя взял в помощники, родне и всем зажиточным дал работу…
— На много наработал заслуженный старшина? — спросил я в комитете.
— На пять тысяч.
Я рассказываю это о. Румянцеву, а он смеется:
— У нас, в соседней Саратовской губернии, тоже хороший случай произошел. Десятник напился и попросил сельского старосту расплатиться по табели. Тот читает табель:
— Иван Петров... Да он умер лет пять! Петр Иванов... Какой это? Уж не Петька ли? Да он родился недели две тому назад!..
Словом, «мертвые души». Старая и вечно юная русская быль.
Техник, — чуть ли не один на уезд, — земский. Работы производятся десятниками. Но их мало. От этого работы только
— Намечаются.
Но не производятся.
Одна, много две старых работы в каждой волости, начатых месяц, полтора тому назад. А селений в волости 10—11. И везде злейший неурожай.
— С августа сулят нам работы, — говорят везде. — Сулят, но не дают. А с посулов сыт не будешь.
— Мало у нас технического персонала, — говорил один десятник.
— Да зачем он  вам?— спрашиваю.
— Как же без надзора?
Работы производятся десятниками. Но их мало... Только, чтобы рыли что-нибудь. Больше положенного все равно не заработают!
В трех деревнях Новоспасской волости так и сделали: открыли работы без десятника. Не умирать же с голоду!
Словом, «меры приняты вовремя». С помощью «спешили»…
— Сколько же у вас денег? — спросил я в комитете.
— Истрачено на работы 90 тысяч. Просим еще 50.
Ассигновано около 400 тысяч.
В других местах сотни тысяч уже израсходованы. В Сызрани «экономят». Остаток будет. (По всей симбирской губ. экономия выразилась в 2 мил. руб. Об этом заявил губернатор Ключарев в июне 1912 г.).
— Просто некому распорядиться, — объяснл мне один сызранец.
Действительно, весь уездный комитет почти в одном секретаре, — мрачного вида чиновнике. Это Гог и Магог всех земских и дворянских дел и делишек. Он и в земстве секретарь, и у предводителя работает, и еще где-то, и еще...
«Некогда» ему «возиться с этой обузой»! Крестьяне далеко. А на приговорах и прошениях, как на золоте, слез не остается...
К тому же и в Сызрани известен «пароль»:
— Голода нет.
Недаром в начале осени сюда два раза приезжал губернатор.
А сызранский полицмейстер, «во исполнение предписания, «посоветовал» газетам ничего не печатать о голоде...
«Волость» — место, где можно скорее всего узнать о деревенской неурядице.
Мужички бесперечь ходят туда и жалуются:
— Кругом одна обида.
Жалуются на десятников:
— Прижимают.
На какого-нибудь «шабра»:
— У него две лошади, он принят на работы, а я...
Волостной старшина мне говорил:
— Сколько ссоры, зла подняли общественные работы в деревне! Житья нет...
Прямо дерутся из-за куска.
При мне такая сцена. Толпа пришла к старшине.
— Не допускают на работы...
— А в списках значитесь?
— Нет.
— Зажиточны?
— Полоса осталась не засеянной... Жрать нечего.
— Отчего же не попали в списки?
— Да видишь, когда списки составляли, мы отказались. Трофим смутил: «Будем, — говорит, — работать, нас ушлют на Амур». А теперь желаем...
— Ну, хорошо, мы внесем вас в дополнительные списки.
— Когда же допустят?
— Подождать надо.
Ждать им придется долго. Административная машина скрипучая, немазаная, тяжелая. Когда составят списки в волости, то направят их прежде всего к земскому начальнику. От земского списки пойдут в уездный съезд. Из съезда в уездный комитет. А уж из комитета в сельское общество через волость.
— Канитель долгая, — рассказывал мне старшина. — А в результате...
— В результате будет, пожалуй, работать один томышевский старшина, — смеюсь я.
— Это как водится. Трудно начальству за всем уследить. Да вот, возьмем, к примеру, земский хлеб.
Только в начале ноября сызранское земство удосужилось открыть продажу хлеба по заготовительной цене в пяти пунктах.
Цена высокая — 1 руб. 30 к. за пуд сеяной муки. С покупкой, видимо, также спешили.
Купили «вовремя».
— Хороша мука?
Старшина качает головой:
— То-то вот не уследили...
Еще в Окуловке одна баба мне передавала:
— Мука кра-а-а-сная...
В Канадее говорили:
— Если такая вся, покупать не будем... Труха какая-то.
Один волостной писарь жаловался:
— Плохая мука. Отрубей много...
Я спросил у мрачного секретаря комитета:
— У кого купили муку?
— Тут, у своих...
— Да у кого?
— У помещицы Катковой и у полковника Абратанцева-Нечаева...
— Абратанцев? Это родственник предводителю дворянства Давыдову?
— Да... — нехотя ответил секретарь.
Потом вдруг встал и ушел.
Я подождал. Думал, случилось что-нибудь с секретарем «внезапное». Но так и не увидал его. Очень деликатный человек секретарь комитета...
Г-жа Каткова, урожденная княжна, по мужу из «стаи славного» М. Н. Каткова.
Потолкавшись в Сызрани, я узнал, что земство избрало уполномоченным по продаже хлеба населению некоего г. Е.
— Кто это такой, — спросил я одного сызранца, — общественный деятель?
— Нет, просто мелкий хлебный торговец...
Изумляюсь. Мой собеседник смеется.
— Мало ли что у нас бывает?.. Мы ко всему привыкли.





Григорий Раковский о белых. Часть X: Агония Крыма (начало)

Из книги Григория Раковского «Конец белых».

В начале октября по случаю полугодичного юбилея Крыма Врангель отдал пространный приказ, в котором подводил итоги деятельности командования и правительства в областях — во­енной, политической и международной.
В приказе указывалось, что за время с 25 мая по 1 ок­тября армией взято около 75.000 пленных, до 360 орудий, 30 бронеавтомобилей, 20 бронепоездов, около 1000 пулеметов, не­сколько тысяч лошадей и много другой военной добычи.
Армия и флот, по словам приказа Врангеля, блестяще вы­полнили первую часть намеченного плана и приобрели любовь и уважение населения.
[Читать далее]В области политических отношений обеспечено взаимное понимание и заключены братские соглашения между правитель­ством юга Росси и правительствами Дона, Кубани, Терека и Астрахани.
Налаживаются дружеские связи с Украиной. С Дальнего Во­стока откликнулся атаман Семенов, добровольно подчинившийся политическому руководству главного командования как всероссийскому.
За это же короткое время достигнуто признание власти пра­вительства юга России со стороны дружественной Франции, сделан первый шаг к возвращению России в семью культурных европейских держав.
Приказ этот отдавался тогда, когда совершенно очевидно было, что, в лучшем случае, крымские верхи могли рассчитывать на тяжелое отсиживание за перешейками. О том, что бу­дет в худшем случае, об этом не только говорить, но и ду­мать боялись.
А создавшаяся в Крыму осенью 1920 года обстановка на­водила на самые грустные размышления.
Одушевленные признанием крымского правительства Францией, воспламененные успехами поляков, загипнотизированные радужными перспективами реставрации, к Крыму отовсюду тя­нутся представители старой России. Их всех принимают здесь с распростертыми объятиями. Имена ближайших сотрудников и единомышленников Столыпина, обломков русской реакции, пе­реплетаются с именами Бернацкого, Струве, Махно и Володина, Бурцева и Климовича.
Все это именуется «единым антибольшевистским фронтом».
Ни о каком таком фронте в Крыму не могло быть и речи, тем более теперь, когда во всей своей неприглядности выявля­лись результаты «левой политики», делаемой «правыми руками», результаты многомесячной работы по создании такого порядка, таких условий жизни, которые, как говорил Врангель, «потянули бы к себе все помыслы и силы стонущего под красным игом народа».
Безотрадны были эти порядки, невыносимо тягостны были условия жизни в Крыму. Особенно ярко бросалось это в глаза тем, кто, находясь под впечатлением радужных официальных сообщены, приезжал в Крым из-заграницы. Вот как рассказывает, например, о своем первом столкновении с крымской дей­ствительностью член донского правительства Васильев.
- Когда я приехал в октябре месяце из Константинополя в Севастополь, то сразу же напоролся на контрразведку. Схожу с парохода и направляюсь в город. Вдруг передо мною появ­ляется какой-то субъект, и предлагает мне отправиться в контрразведку. Несмотря на мои указания, что я — член Донского правительства, несмотря ка предъявленные документы, — субъект продолжает настойчиво требовать, чтобы я пошел за ним. К счастью мимо проходил жандармский ротмистр. Он подошел разобрать инцидент, просмотрел мои документы и, извинившись, отпустил меня. Позже одна из моих знакомых, арестованная в это время контрразведкой, слышала, как агентов охранки весьма сожалели о том, что «к Васильеву не за что было придраться».
- Меня это сразу же страшно поразило, — добавляет Васильев. Не оставалось сомнений, в какое темное царство, царство произвола и насилия я попал. Каждый сыщик, не счи­таясь ни с чем, мог вас задержать, отправить в контрразведку, которая по характеру своей деятельности мало чем отлича­лась от «чрезвычайки».
Техника политического сыска была доведена в Крыму до высокой степени совершенства. Недостаточно уже было того, что тыл и фронт были насыщены агентами охранки. В неко­торых случаях население теперь официально приглашается к анонимным доносам. Сами же контрразведчики чувствуют себя прямо всемогущими.
Приказы Врангеля о высылке в Советскую Россию за раз­ные преступления, главным образом политические, об амнистии добровольно перешедшим со стороны большевиков, на практике сводились к расстрелам высылаемых, к арестам и тюремно­му заключению для перебежчиков. Высылка в Советскую Россию была замаскированной смертной казнью. Как пропускали через фронт, об этом можно судить по следующему разговору гене­рала Кутепова с начальником Марковской дивизии генералом Третьяковым в присутствии генерала Писарева.
- Неужели вы их действительно пропускаете? — спросил генерал Кутепов.
- То есть мы их не пропускаем, а только немного отпу­скаем, — поправил, красноречиво улыбаясь, генерал Третьяков.
- Ну, так и нужно, — одобрил Кутепов.
Тюрьмы в Крыму, как раньше, так и теперь, были перепол­нены на две трети обвиняемыми в политических преступлениях. В значительной части это были военнослужащие, арестованные за неосторожные выражения и критическое отношение к главно­му командованию. Целыми месяцами, в ужасающих условиях, без допросов и часто без предъявления обвинений, томились в тюрь­мах политические в ожидании решения своей участи.
Обыски и аресты, в особенности среди антибольшевистски настроенных рабочих, принимали характер какой-то вакханалии. Аресты производились чаще всего под предлогом сочувствия большевикам, причем это сочувствие выражалось, например, в том, что paбочие жаловались на дороговизну, на невозможные условия существования. Профессиональные союзы ожесточенно преследовались. Создалось в конце концов прямо невыносимое положение, и на рабочих конференфях дебатировался вопрос об официальном самоупразднении всех союзов. Мотивировалось это тем, что самый факт существования рабочих организаций дает контрразведке постоянный богатый материал для вылавливания своих жертв.
Озлобленно преследовались и кооперативы, которые явля­лись могущественными конкурентами крымским хищникам-спекулянтам, в числе которых были и лица, занимавшие высокие административные посты, вплоть до министерских. Крымские ко­оперативы в конце концов подверглись жесточайшему разгро­му под тем предлогом, что у них существует, мол, связь с со­ветскими кооперативными организациями.
Имуществом, судьбой и даже жизнью в Крыму распоряжа­лись взяточники, грабители, мошенники и бандиты, объединявшиеся в организации, именуемые контрразведкой.
- Я не отрицаю того, что она на три четверти состояла из преступного элемента, — такой отзыв о крымской контр­разведке дал в беседе со мной Врангель.
- Но в то же время, — говорил он, — меня возмущают несправедливые нападки на генерала Климовича. Он был толь­ко хорошим техником сыска, техником своего дела. Большеви­ки, или те, кто сидя в Праге, (с. р. группировавшиеся вокруг «Воли России»), вынес решение «бороться с авантюрой Вранге­ля», только они могли придавать приглашениюо Климовича по­литическое значение. Травля Климовича исходила из Праги.
Крымские Климовичи и Будаговские вылавливали преступни­ков. Крымские суды карали за преступления.
- Я знаю эксцессы царского суда. Знаю, что такое крас­ный суд. В Крыму же суд был «белый»…
Трудно добавить что-нибудь к этой краткой, но выразитель­ной характеристике крымского суда, сделанной в разговоре со мною известным защитником по политическим делам, присяж­ным поверенным Кобяковым, имевшим возможность детально ознакомиться с «белым судом» в Севастополе.
Если читать только приказы Врангеля, то можно, действи­тельно, подумать, будто правосудие и правда царили в крым­ских судах. Но это было только на бумаге.
- В действительности, — утверждают находящиеся ныне за границей весьма ответственные чины судебного ведомства, состоявшие на службе в Крыму, — все гражданские суды игра­ли в Крыму ничтожную роль. Судебные же учреждения военного ведомства были фактически вывеской для публики, для общественного мнения, но никакой существенной роли в насаждении правосудия не играли. Такое положение создалось отнюдь не по вине представителей этих учреждений, а единственно вследствие определенного отношения к ним высшего начальства, с которого брало пример и низшее, с благословения, конечно, того же высшего начальства.
Лучше всего в этом можно было убедиться на примере военно-судных комиссий. (Наряду с корпусными и военно-полевыми судами, при каждой дивизии и при каждом штабе корпуса существовала и военно-судная комиссия для борьбы с грабежами и насилиями, как на фронте, так и в тылу).
Как только появились эти комиссии на фронте, все начальники, начиная с командующего армией Кутепова, и его начальника штаба Достовалова, дружно стали на борьбу с комиссиями, заявляя открыто, что они их «не переваривают», что они «мешают войскам в их работе», что судные комиссии и прочая «тыловая мразь» им не нужны и т. д.
При таком отношении высших начальников естественно, что работа членов комиссий была сведена к нулю, так как им не давали средства к передвижению, положенных по штату людей и т. д. Такие же генералы, как начальник Корниловской дивизии Туркул и Дроздовской — Скоблин просто не подпускали к себе близко членов этих комиссий.
В результате, комиссии фактически почти никого не судили, а если и судили, то приговоры их не приводились в исполнение. Обо всем этом было известно Врангелю по донесениям председателей комиссий и начальников судных частей всех корпусов.
Главную роль в Крыму и, в особенности, в армии играли военно-полевые суды. При каждом полку, например, был воен­но-полевой суд, который судил воинских чинов армии, пленных красноармейцев, население. Его компетенция простиралась фак­тически на все преступления, предусмотренные как граждански­ми, так и военно-уголовными законами.
Здесь за все преступления выносились, главным образом, два приговора — расстрелять или оправдать. Военно-полевые суды свирепствовали в тылу. Свирепствовали они и на фронте в завоеванных областях.
Людей расстреливали и расстреливали... Еще больше их расстреливали без суда. Генерал Кутепов прямо говорил, что «нечего заводить судебную канитель, расстрелять и... все»...
О           независимости суда в Крыму говорить не приходится. Достаточно сказать, что по целому ряду дел имелись резолю­ции Врангеля, которые связывали суд по рукам и по ногам и предрешали приговор.
- Передать дело в военно-полевой суд, — пишет, напри­мер, Врангель, - и проявить наибольшую суровость для назидания другим.
Приказы редактируются безграмотно. На практике это при­водило к тому, что жизнь человеческая ставилась ни в грош.
Неоднократно общественные организации, как, например, городские думы, протестуют против военно-полевых судов, про­тив вакханалии смертных приговоров. Но эти протесты на прак­тике оставались гласом воюющего в пустыне.
В то время, когда в Крыму с таким старанием и заботли­востью культивировался сыск во всех его родах и видах, когда за минимальные преступления грозили драконовские кары, — в это же время в гражданских и военных органах управления, среди высших чинов администрации, совершенно безнаказанно изо дня в день происходили у всех на виду грандиозные хищения, творилась невообразимая вакханалия взяточничества, со­вершались подлоги и т. д. Взятки брали почти все, от низших до высших. Взяткой никто не брезгал. Разница была только в цифрах: один брал меньше, другой — больше. Законным путем почти ничего нельзя было добиться. Какие бы, например, строгие при­казы о запрещении вывоза ни отдавались, опытные люди обхо­дили их без всяких решительно затруднений. Воровали все. Не воровал только тот, кто уж никак не мог этого делать, или был исключительным по честности человеком.
- Взятки в Крыму давали обыкновенно непосредственно, - рассказывал мне один из крупнейших крымских подрядчи­ков. Я и раньше давал взятки, чтобы чиновники не тормозили при получении ассигновок, но никогда я не видел ничего подобного тому, что делалось в Крыму. Я с 1900 года работаю по поставкам на армию, но с таким взяточничеством я столк­нулся впервые. К примеру сказать, в управлении Налбандова взятки открыто брали даже начальники отделений...
Правящие круги не имели никакой связи с широкими мас­сами населения Крыма и Северной Таврии. Народ чуждался того дела, к которому безуспешно то уговорами, то беспощадными репрессиями пытались привлечь его. Воевать с большевиками в рядах белых крестьянство не желает. Население чуть ли не по­головно уклоняется от мобилизации и уходит к зеленым. Зеле­ноармейское движение развивается до таких пределов, что «зеленовцы» серьезно угрожают крупным пунктам, как Евпатория, Ялта, Феодосия.
Характерной особенностью зеленоармейского движения в Крыму было желание отдохнуть, уйти от какой бы то ни было войны.
- Довольно, надоело, сил больше нет, — говорили кре­стьяне.
Теперь в связи с надвигающейся катастрофой, зеленоармейщина выливается в форму желания соблюдать нейтралитет в борьбе красных и белых. В Крыму движение зеленоармейцев, в противоположность тому, что наблюдалось и наблюдается на Черноморье, не имело идейного содержания, не носило такой яркой политической окраски и не отличалось в этом отноше­нии активностью. Зеленоармейцами здесь были, главным обра­зом, дезертиры, не желавшие идти на фронт и сражаться. Ника­ких политических и военных целей они не преследовали, тогда как воинственные черноморские зеленоармейцы воевали не только с белыми, но и с красными, и являлись сторонниками широкого народоправства.
Количество зеленоармейцев увеличивалось с каждым днем. Не помогали здесь ни беспощадные репрессии, ни конфискации имущества дезертиров, ни практиковавшаяся теперь система заложничества, когда вместо уклонившихся по набору брали од­ного из родственников, а остальных отправляли в тюрьмы. В числе «зеленовцев», сидевших в тюрьмах, было много женщин и девушек, ограбленных до нитки, часто изнасилованных, из­битых шомполами и прикладами...
Центрами зеленоармейского движения были горные мест­ности. Горное татарское население, враждебно относившееся к врангелевцам, оказывало зеленоармейцам мощную поддержку, тем более, что мусульманские нравы исключали возможность выдачи лиц, находивших у них убежище. Репрессии ожесточают «зеленовцев». Симпатии их склоняются на сторону большевиков, которые пользуются этим и начинают помогать повстанцам материально. У зеленых появляется уже свой руководитель, — адъютант бывшего командующего Добровольческой армией гене­рала Май-Маевского капитан Макаров.
Борьба с зеленоармейцами не сулила ничего хорошего, по­тому что они хорошо гнали местность и с успехом отражали мелкие отряды государственной стражи, чины которой и сами были далеко не безупречны в отношении пополнения рядов зе­леных.
Опасность усиления зеленоармейского движения делается столь серьезной, что в ставке по этому поводу устраиваются специальные совещания, причем генерал-квартирмейстером штаба главнокомандующего Коноваловым высказывается мнение, что дальнейшее игнорирование этого движения угрожает самому существованию Крыма. В руководящих военных кругах уже идут разговоры о необходимости направить для борьбы с зелеными всю Вторую армию, которой теперь командовал донской гене­рал Абрамов, чтобы огнем и мечом пройти по горным дерев­ням и раз навсегда ликвидировать всякие повстанческие и дезер­тирские скопления. Чтобы дальше держаться в Крыму, нужны были радикальные мероприятия, ибо, помимо всего прочего, бла­годаря зеленым, была теперь парализована всякая заготовка дров для железных дорог и для городов. Заготовленные же дрова уничтожались зелеными. Это угрожало теперь полным прекращением железнодорожного сообщения и катастрофическим топливным кризисом в городах.
А между тем, в официальном освещении все обстоит ве­ликолепно. Все высказывают полную уверенность в успехе борьбы, проповедуют бодрость и спокойствие. Однако более внимательному наблюдателю сразу же ясно было, что все это искусственно, все раздуто и внутреннее настроение даже пред­ставителей правящих кругов не соответствует внешнему его выраженно.
Казалось, что массы служилого люда, буржуазии, интеллигенции были как бы воспитаны, загипнотизированы главным командованием в желании обманывать не только других, но и себя радужными перспективами, говорить о том и высказывать мы­сли явно противоположные тем, которые каждый носил в глу­бине своей души...
Это особенно бросалось в глаза в Севастополе. Город был перегружен до последних пределов... Улицы — переполнены фланирующей публикой. Преобладают спекулянты, аферисты и... военные, в особенности гвардейцы... На лицах — оживление. Все чего-то ищут, о чем-то спрашивают. С внешней стороны все как будто бы спокойно. Но, когда присмотришься к ним поближе, прислушаешься к разговорам, отдельным фразам и словам, то сразу же обнаруживаешь полную неуверенность в успехе борьбы, неуверенность в завтрашнем дне. Каждый, казалось, думал, как бы поскорее удрать заграницу, как бы до­стать заграничный паспорт, валюту. Это было лейтмотивом всех разговоров и бесед.
На улицах Севастополя можно было встретить много из­вестных генералов, бывших вождей, героев, прославленных, от­меченных. Они производили теперь впечатление самых зауряд­ных обывателей. Как будто бы они и не были вождями, и не вели за собой массы, народ. Теперь они точно вылиняли, пре­вратились в средних граждан. И среди них, как и среди осталь­ной массы, все те же разговоры — о загранице, о валюте, о том, как бы заработать на том или другом выгодном деле. А между тем все это были испытанные вожди, которые водили за собою солдат и казаков, которые жертвовали собою, не щадили и в борьбе за идею своей жизни. Теперь они так же, как и ря­довое офицерство, толкались по улицам, вели самые праздные, самые беспринципные с точки зрения великой идеи, — борьбы за воссоздание России — разговоры.
От учреждений при самом беглом знакомстве с ними по­лучалось грустное впечатление. Во всем проглядывала полная бессистемность, везде проскальзывала полная бездеятельность, всюду наблюдалось полное отсутствие веры в свое дело. Не­вольно приходилось задумываться и сравнивать с недавним прош­лым, хотя бы даже с учреждениями Особого Совещания, Дон­ского и Терского правительств. Там была известная стройность, последовательность. Работа велась по известному плану — хорошему или дурному — другой вопрос. Здесь, в Крыму, этого не чувствовалось. Полная разрозненность, неопределен­ность, беспринципность, бессистемность сквозили на каждом шагу. Создавалось впечатление ужасающего бюрократизма, кан­целярщины, чисто механической работы как бы вне времени и пространства...
Нерв общественной и политической жизни в Крыму — печать — был парализован. Система, которая практиковалась в отношении печати, развращала, деморализовала ее. Она заклю­чалась в том, что правящие круги путем цензуры, путем всякого рода административных воздействий, репрессий, совещаний стремились вогнать печать в такое русло, чтобы, при абсо­лютном отсутствии элементарной свободы слова, она все же имела вид независимой печати. В официальных кругах с этой целью все время распространялись слухи о том, что цензура в ближайшем будущем отменяется. Одновременно с этим, пу­тем огромного количества всяких инструкций, предписание, распоряжений, советов и предупреждений, был установлен непре­ложный порядок, при котором всякая газетная строка проходила цензуру, произвол которой не знал границ.
Правящие круги входили в самую технику печатания газеты, причем представители власти брали на себя даже обязанности метранпажа, дабы читатель никоим образом не мог догадаться о тех манипуляциях, которые произведены над газетой. Органам печати запретили, напр., оставлять белые места, помещать объявления там, где прошла цензура. Более или менее интересные статьи и информационные заметки, касавшиеся отдель­ных ведомств, отправлялись цензурой на просмотр начальни­кам этих ведомств.
Журналистам, как в старые времена, прямо заявляли:
- Если по какому-либо вопросу не издан приказ главнокомандующего, — значит говорить об этом несвоевременно. Если издан — лучше его никто не скажет.
Часто не разрешалось не только критика приказов Вран­геля, но и объективное разъяснение их. А приказы эти издава­лись в невероятном изобилии. Недаром же в редакциях гово­рили, что самым деятельным сотрудником крымских газет был сам Врангель. И все это делалось так, чтобы, повторяю, создать какую-то видимость свободной печати, к которой в дей­ствительности был применен чисто большевистский метод. Неудивительно, что печать не столько отражала жизнь, сколько извращала ее. Заграничный русский читатель мог получить по крымским газетам маленькое понятие о действительной обста­новке, не по тексту, а по объявлениям. Для будущего исто­рика крымские газеты не представляют собою никакой цен­ности.
Честная, свободная журналистика буквально задыхалась в этой атмосфере сплошного издевательства над свободным сло­вом. Невыносимо тягостное положение отягощалось еще материальной, в частности «бумажной» зависимостью газет от пра­вительства, к которому, таким образом, как бы поступали на службу журналисты, В Крыму окончательно выкристаллизовался тот законченный тип осважного журналиста, который зародился в период существования Отдела Пропаганды Особого Совеща­ния при Деникине (пресловутый «Осваг»). Эта журналистика, находившаяся на откупу у правительства, играет руководящую роль. Наиболее видные ее представители являются одновремен­но и журналистами, и агентами — осведомителями правительственных учреждений.
Система замалчивания истины имела две цели — скрыть, от фронта и широких масс истинное положение вещей, и вте­реть очки за границей.
- Вы совершенно не учитываете обстановки, — разъяснял Врангель журналистам. Когда вы помещаете в газетах мелкую заметку о наших непорядках, вы не учитываете того, как она воспринимается за границей. Там ведь все раздувается до по­следних пределов.
В конечном итоге, чтобы окончательно обезопасить себя со стороны газет, Врангель в октябре месяце отдает следую­щей приказ:
- За последние дни в ряде органов печати появляются статьи, изобличающие агентов власти в преступных действиях, неисполнении моих приказов и т. д. При этом большею частью пишущие указывают, что долг чести русских людей помогать в моем трудном деле, вырывая язвы взяточничества, произвола и т. Д.
- Приказом от 12-25 сентября с. г. за номером 3626 уч­реждена комиссия высшего правительственного надзора, куда каждый обыватель имеет право принести жалобу на любого представителя власти с полной уверенностью, что жалоба дой­дет до меня и не останется нерассмотренной. Этим путем и надлежит пользоваться честным людям, желающим действи­тельно помочь общему делу. Огульную же критику в печати, а равно и тенденциозный подбор отдельных проступков того или другого агента власти объясняю не стремлением мне помочь, а желанием дискредитировать власть в глазах населения, и за такие статьи буду взыскивать как с цензоров, пропустивших их, так и с редакторов газет.
Характерно, что в то же время Врангель не отрицал ужасного положения печати, с презрением отзывался о «бездарных» крымских журналистах, служивших ему «верой и правдой», сваливая вину на цензоров и на то, что он никак не может отделаться от наследия, полученного им от «Освага». Он сам рассказывал мне о том, как цензура вычеркнула однажды его официальную речь, как «слишком революционную». Та же цен­зура, по его словам, забраковала заметку, лично составленную Кривошеиным, ссылаясь на то, что она «подрывает существу­ющий государственный порядок» и т. д.





Солженицынские чтения: разбор восьмой главы «Архипелага ГУЛАГ»