November 2nd, 2019

И. Смирнов о выдворении белочехов из России

Из сборника «Борьба за Урал и Сибирь».

Последний отряд вооруженной реакции, боровшийся под ру­ководством Колчака с Советской Россией, был по иронии судьбы тот, который одним из первых поднял восстание против Советов в 1918 году — чехо-словацкая армия.
Им обязана первая Советская власть на Урале и в Сибири своим падением. Без вмешательства этой чуждой силы эсеры в Сибири в 1918 году не смогли бы свалить Советы.
Чехо-словаки, искавшие пути на родину, не видели его на Западе. В революцию в Германии и Австрии они не верили (а она была так близка), и они избрали другой путь, долгий, тяже­лый и позорный.
Двигаясь от Пензы через Самару, Уфу, Омск на Восток к оке­ану, они свергали Советы в союзе с демократией — эсерами и при попустительстве меньшевиков; но, углубившись в Среднюю Си­бирь, они дальше не смогли продвинуться, ибо Антанта, от ко­торой они всецело зависели, задумала использовать их в каче­стве орудия для дальнейшей борьбы с Советами.
И чехи остановились в Сибири. Правда, их участие в боях против Красной Армии ограничивалось отдельными эпизодами, но основную порученную задачу они выполняли хорошо. А имен­но: им поручили охрану Сибирской магистрали, занятой подвоз­кой пополнений и боевых припасов Колчаку.
[Читать далее]Железная дорога все время была под ударом.
Крестьяне, весьма спокойно смотревшие раньше на падение неокрепшей Советской власти в городах, почувствовавши военно­-дворянский режим Колчака, по всей Сибири сначала неоргани­зованно, а затем отрядами и даже армиями повели жестокую, упорную борьбу с пришельцами.
Конечно, лучших войск против сибирских крестьян, чем ино­земные поляки и чехи, Колчак не мог выдвинуть.
Они не могли «разложиться», не могли войти с крестьянами в связь. Не могло быть дезертирства. Заброшенные в чуждый им крестьянский край, польские легионеры и чехи держались об­особленно. Дорога им была необходима как единственный будущий путь на родину. И они ее защищали с остервенением от нападе­ния партизан. Жестокостей с обеих сторон было достаточно много.
Защищая железную дорогу, они защищали Колчака, а по­тому ни Колчаку, ни союзникам не было никакого расчета вы­пускать ни чехов, ни поляков из Сибири. Таково было положение этих новых своеобразных ландскнехтов нашего времени.
На Тоболе и Ишиме Колчаку были нанесены смертельные удары.
Белая армия покатилась на Восток без боев. Омск был взят без выстрела, хотя в нем было до 30.000 гарнизона. Новониколаевск, Томск, Барнаул, так же легко переходили в наши руки.
Белая армия была явно небоеспособна.
Все стремились на Восток.
Сибирская магистраль была забита эшелонами. Они двига­лись в день по 50 и менее верст. А вдоль дороги бежала поте­рявшая всякую организацию армия. Был страшен не Колчак, не его армия, а новый враг — тиф, свирепствовавший в белой армии, перешедший и к нам.
Все города были переполнены тифозными. Больные, которых белые хотели эвакуировать, были брошены ими в поездах, и нам, привыкшим уже ко всему, становилось иногда жутко, разгружая целые эшелоны замерзших, тифозных белых.
Красная Армия таяла теперь от тифа. Переболели почти все…
Заболевшие красноармейцы оставались в деревнях по пути армии. Санитарная часть должна была по всей дороге организо­вать особые сборные пункты для тифозных. От тифа пятая Армия потеряла больше людей, чем от ранений.
После боя на Ишиме первое новое боевое столкновение было у ст. Тайга, но уже с польскими легионерами.
Принявши нашу 27-ю дивизию за партизан (одеты были кто во что), легионеры смело дали бой.
На месте их осталось до 4.000 человек. Был лютый мороз; ра­неные не могли уйти и замерзали.
После этого польские легионеры уже не пытались ввязываться с нами в дело и под Красноярском положили оружие.
Следующим и последним еще боеспособным отрядом были чехо-словаки. Их было до 30.000 человек. Они были превосходно вооружены и занимали магистраль от Красноярска до Иркутска.
Положение их было весьма тяжелое. По-видимому, им ничего не оставалось, как уходить вместе с белыми на Восток.
Но дорога была забита эшелонами; красные шли быстрее поез­дов, и рано или поздно мы должны были их настигнуть.
С другой стороны, крестьянство поднялось всей массой, и про­рыв дороги мог произойти ежедневно.
Принимать на себя удар пятой Армии и удар партизан зна­чило бы обречь себя на гибель.
Чехи искали новых путей спасения.
В Нижнеудинске они задержали Колчака.
Последний тоже плыл по течению на Восток. Сначала его поезд пользовался преимуществом: его пропускали вне очереди. В одном месте даже сделали обходную колею мимо запруженного беженцами главного пути.
Но это была последняя дань гибнущей власти.
Затем поезд Колчака попал в бесконечную цепь эшелонов и двигался со скоростью, не превышавшей 100 верст в сутки.
Все обаяние власти исчезло.
В Нижнеудинске чехи, предварительно расставив на вокзале пулеметы, окружили поезд Верховного Правителя и объявили ему, что он арестован.
Никто не встал на защиту Колчака: ни бегущая мимо армия, ни даже его личный конвой.
Колчак, уже пленником в своем поезде, был доставлен в Ир­кутск, где в это время произошел переворот, и был чехами пе­редан Политическому Центру, в то время возглавлявшему вос­ставший Иркутск.
Мне передавали потом чехи, что, когда Колчак уходил из своего поезда в тюрьму, он захотел проститься со своими «свит­скими» офицерами.
И эти господа, еще вчера раболепствовавшие пред Верховным Правителем, не приняли его протянутой руки.
Вместе с Колчаком двигался эшелон с золотым запасом.
Он тоже был захвачен чехами и стоял теперь на Иркутском вокзале под смешанным караулом — чехов и русских…
Если в Москве, откуда мы получали соответствующие ука­зания, и в Омске не хотели никаких столкновений с чехами, то красноармейцы и партизаны на этот счет были особого мнения.
И на самом деле: мы занимали город за городом; крестьяне нас встречали восторженно; партизаны вливались в наши полки; наши больные оставались где-то позади и их не было видно; враг бежал перед нами.
Зачем же искать мира? Надо бить, идти вперед и бить всех, кто еще остался от Колчака — поляков, чехов, румын.
Таково было настроение армии и крестьян. Особенно парти­заны не могли понять, как это с чехами можно мириться.
И наше желание «дипломатическим» путем разрешить вопрос в Нижнеудинске сорвалось неожиданным образом.
Кажется, 2-я бригада 30-й дивизии наткнулась на чехов. Завязался бой, в результате которого чехи отступили…
В Нижнеудинске чехи взорвали ж.-д. мост.
Наше наступление замедлилось. Армия устала бесконечно. Хвост ее тянулся от самого Челябинска.
Половина армии лежала в тифу. И если бы мы не получали все время пополнений из партизанских отрядов, то армия не могла бы двигаться вперед.
Первое столкновение чехов убедило их, что перед ними на­стоящая регулярная армия, к тому же охваченная энтузиазмом.
Они учли это и стали избегать боев, уходить к Иркутску, взрывая мосты, нанося нам этим колоссальный ущерб.
Надо было во что бы то ни стало прекратить это разрушение.
Еще в Нижнеудинске я узнал, что в наш передовой полк при­была делегация, в составе которой находился чешский офицер.
Помню, как, в ночь с 5-го на 6 февраля, меня вызвали в штаб дивизии к проводу. Из Тулуна, где стоял наш передовой полк, сообщили, что чехи предлагают на 12 часов перемирие и те основные условия, на которых они могут начать переговоры о полном прекращении враждебных действий…
В то время как делегация сидела у нас в Тулуне, к Иркут­ску, где был уже Революционный Комитет, сменивший Полити­ческий Центр, подступали остатки колчаковской армии.
Это были самые крепкие физически и духовно люди. Они от­ступали от Омска до Иркутска. Все слабые уже погибли от тя­гостей этого безумно долгого похода.
Остались те, кто не ждал пощады от красных и сам никого не щадил.
Перед ними, голодными, замерзшими, был богатейший город с запасами одежды, хлеба, боевых припасов.
Овладеть городом, хотя бы на день, чтобы одеться, обогреться, было их заветной мечтой. Ведь дальше, за Байкалом, опять сотни верст пути, где опять голод и холод, где их ряды опять будут таять.    
Руководитель этих отрядов, Каппель, погиб в дороге: он от­морозил ноги и умер.
Сейчас отряд возглавлял генерал Войцеховский. Они двину­лись на Иркутск.
В Иркутске был гарнизон около 5.000 человек. Были тысячи рабочих.
Но как они сорганизованы? Смогут ли дать отпор? Уверенности в этом большой не было.
На запасном пути Иркутского вокзала стоял поезд с золотым запасом, который нас интересовал в данный момент больше, чем сам «Верховный Правитель».
Из-за Байкала каждый день можно было ожидать атамана Семенова или японцев, стоявших в Верхнеудинске.
В Иркутской тюрьме сидели Колчак и его министры, а среди них его правая рука — Пепеляев. Что с ними делать? Еще, ка­жется, в Красноярске я получил от Владимира Ильича шифро­ванную телеграмму относительно Колчака, в которой он реши­тельно приказывал Колчака не расстреливать.
Обстановка изменилась. Войцеховский мог ворваться в Ир­кутск, мог освободить Колчака, и кто знает, не будет ли он не­которым знаменем для сохранившихся реакционных сил?
Запрашивать Москву было некогда, и решение было принято…
Тулун, где стояли наши части, находится от Иркутска что-то около 500 верст. Эту часть железной дороги еще занимали чехо-­словаки.
Нас отделял от них взорванный мост.
Каким же образом нам удавалось сноситься с осажденными в Иркутске товарищами? И даже по такому щекотливому вопросу, как судьба «Верховного Правителя»?
К немалому нашему удивлению, чешское командование, да­вая нашей делегации провод для сообщения в Иркутск о ходе «мирных» переговоров, не чинило препятствий к передаче выше­указанной телеграммы Иркутскому Ревкому.
В селе Куйтун я встретился с делегацией, в которой были члены Иркутского Губкома…
Из их сообщений видно было, что положение в Иркутске, отделенном от нас 500 верст, занятых чехами, довольно тяжелое.
Хлеб Иркутск получал всегда из Енисейской губернии, ча­стью из Манчжурии. В Манчжурии атаман Семенов и японцы, а здесь чехи взрывают мосты, восстановить кои почти невозможно.
Может случиться и так, что мы получим город со стотысяч­ным населением без возможности его прокормить эту зиму.
Перемирие нужно было заключить во что бы то ни стало.
Первая встреча с чешским уполномоченным поручиком Гаупе, или, как мы после упрощенно его именовали, «Губ», про­изошла, кажется, 5 февраля вечером.
Он не произвел на меня хорошего впечатления. Это был вы­сокого роста, молодой, лет 28, человек; очень плотный, чрезвы­чайно болтливый, и мне он показался сомнительным уполномо­ченным.
Я почти был уверен, что его прислали к нам для выигры­ша времени.
Но, в сущности, нам в данное время нечего было терять. Сил у нас было только два полка, остальные, на расстоянии около 300 верст, отстали.
Орудий не было, и против их бронепоездов наши винтовки были малодействительны. Поручик Губ внушал нам, что, вообще, среди чехо-словаков настроение не разговаривать с нами, и лишь небольшая часть командного состава — за переговоры, и давал понять, что именно он, Губ, так сказать, организует общественное мнение чехов в пользу переговоров.
И надо сказать, что он, действительно, старался. Но не толь­ко заключить перемирие, а и перестать стрелять друг в друга нам было почти физически невозможно.
Чехи явно боялись нас и при малейшей тревоге открывали стрельбу, рвали телеграфную и телефонную связь, и ежеминут­но мы ждали, что взорвут мост.
К несчастью, в арьергарде у них стояли румыны, — самые па­нические части,— и с ними то и дело происходили недоразу­мения.
Командовал ими полковник Кадлец, задира и, по-видимому, порядочный трус.
Его вызывающее поведение едва не сорвало переговоров. Нуж­но было проявить немалую волю, чтобы сдержаться и не дви­нуться вперед. И лишь боязнь за целость мостов нас остана­вливала.
Первое заседание делегации было 5 февраля.
После небольшого вступительного слова с нашей стороны мы вплотную приступили к делу. У нас были заранее выработаны условия перемирия. Они сводились к тому, что мы не препят­ствуем и содействуем движению чехов во Владивосток, обеспе­чиваем их необходимым количеством угля с Черемховских ко­пей (копи были в руках чехов).
Свое движение вперед производим по намеченному плану, принимая от них станции и мосты.
Нашей задачей было сохранить жел.-дор. мосты, уничтожение которых отрезало бы подвоз в Иркутск съестных припасов.
Продолжать с чехами борьбу, довольно трудную для нас, в тот момент было еще и потому излишне, что если бы мы их даже разбили и взяли в плен, то ничего, кроме обузы, не получили бы. Пленных колчаковцев и поляков было уже столько, что наша армия превращалась в какой-то конвой при них.
А между тем мы имели тысячи партизан, сорванных с своих хозяйств, и еще не ясно было, какую позицию они завтра могут принять в отношении Советской власти, пришедшей не только для уничтожения колчаковщины, но и за хлебом для Москвы и Петрограда.
Через несколько месяцев ряд движений в Западной и Сред­ней Сибири показал, что в Сибири, как и на Украине, была почва для махновщины.
Наконец, золотой запас фактически был в руках чехов. Они могли его увезти с собой. Для нас это был бы громадный удар, ибо это золото равнялось почти половине имевшегося в Москве запаса.
Вл. Ильич из Москвы приказывал заключать мир во что бы ни стало. Если чехам нельзя пробраться на Восток, то обещать пропустить их на Запад через всю Россию.

Чехов стали вывозить скорее, чем они сами того желали. В Иркутске в это время конструировалась Советская власть. Последние отряды Каппеля ушли за Байкал.
Там, в Верхнеудинске, стояли японские части, охранявшие и прикрывавшие атамана Семенова. Не в наших интересах было искать столкновений с Японией.
Нужно было придумать какое-то средостение между японцами и нами, которое, до поры до времени, прикрывало бы Советскую Россию с Востока. Форма нашлась. Была организована Дальневосточная республика. Она просуществовала около двух лет; она вела борьбу с Семеновым, бароном Унгерном и Меркуловым.
Последние волны реакции, поднявшей на своем гребне Кол­чака, откатывались все дальше, к Тихому океану, оставляя после себя разрушенные села и города.
В марте последний эшелон чехов оставил Иркутск…
Весь Иркутск вышел навстречу еще новой для него Красной Армии…
Кончилась тяжелая вооруженная борьба рабочего класса и кре­стьян с помещиками и буржуазией здесь, на Востоке. Кончилась великой победой трудящихся, но вся Сибирская магистраль и весь Урал, где прошли обе армии, были разрушены; мосты, водокачки взорваны, дома сожжены, лошади у крестьян пропали.
И десятки тысяч партизан обращались к Советской власти с требованием — помочь им восстановить их сожженные дома, под­нять их хозяйство.
Справимся ли? Притаившиеся белые не сомневались, что через два-три месяца все в Сибири развалится, и мы волей-неволей уйдем оттуда.
Освобожденная Сибирь лежала, как тяжело больной после смертельно опасного кризиса. Но был такой энтузиазм, такой подъем и среди крестьян, и в армии, и даже среди значительной части обывателей, что все разрушенное восстанавливалось со ска­зочной быстротой.
Мосты, взорванные чехами, строились в 40-градусные морозы и нашими частями, и пленными немцами.
Этим последним было дано обещание отправить их на родину немедленно (и оно было исполнено) по восстановлении мостов, и они, полураздетые, полуобутые, в лютый холод, днем и ночью, без устали работали.
Около 150 больших и малых мостов было восстановлено, пре­жде чем тронулась весенняя вода.
Это был необычайный труд. Он стоил любой выигранной битвы…
И эта же работа показала, на что способны наш красноармеец и рабочий на новом поле битвы.
Лучшие политические работники армии немедленно двинулись на копи, жел. дороги и обратно на Уральские заводы.
После героической борьбы с Колчаком с тем же энтузиазмом пятая Армия вошла в новую борьбу — с разрухой.
Эта миновавшая эпоха борьбы 1919 и 1920 годов навсегда останется у всех участников в воспоминании, как самые важные, неповторяемые и счастливые годы их жизни.






С. Г. Кара-Мурза о белых

Взято отсюда.

НА СТРАНИЦАХ "ЗАВТРА" в №40 (357) появилась статья Михаила Леонтьева "Цвет патриотизма". Она столь бессвязна и противоречива, автор ее излагает свои "посильные соображения" столь самоуверенно и безапелляционно, что не ответить на нее нельзя.
Никакого "белого проекта" у него, конечно же, нет, если не считать невнятной фразы в защиту помещичьего землевладения (почему не крепостного права?) и романтической утопии "национального капитализма", который разгонит всех конкурентов, если только Грефу не будут мешать. Польза статьи в том, что автор ее, опытный "пиарщик", опирается на мифы, которые еще принимаются массовым сознанием. И один из них — миф о патриотизме "белых"…
Казалось бы, за последние годы преодолена тупость официальной советской идеологии, и мы получили достаточно надежных сведений о том, каковы были политические идеалы белого движения и его отношение к России как цивилизации. Но, похоже, до широкого сознания это еще не дошло. Поэтому Леонтьев не боится напускать туману. Он называет "нагромождением очевидной исторической ереси" мое замечание о том, что реальные "белые" были эпигонами западного либерализма. Скорее всего, "мыслитель" с ОРТ просто не имеет никакого представления о "белом движении" (нельзя так нахально врать).
[Читать далее]
Биограф А.И.Деникина Лехович определял взгляды лидера "белого движения" как "либерализм". По его словам, Деникин надеялся на то, что "кадетская партия сможет привести Россию к конституционной монархии британского типа". Так что у него "идея верности союзникам (Антанте) приобрела характер символа веры". То есть, когда Деникин был практическим носителем "белого идеала", он сознательно работал на Запад, против российской государственности. Вот тебе и "цвет патриотизма"!
Леонтьев считает "очевидной ересью" характеристику состава белого офицерства: "кадетствующие верхи и меньшевиствующие низы". Он полагает, что это я сочинил такое тяжеловесное и несовременное определение. А ведь автор его знаменитый "белый" военноначальник, генерал-лейтенант Я.А.Слащов-Крымский (прототип генерала Хлудова в пьесе Булгакова "Бег"). "Мешаниной кадетствующих и октябриствующих верхов и меньшевистско-эсерствующих низов" Белую армию назвал именно он. Его же перу принадлежит статья "Лозунги русского патриотизма на службу Франции".
Именно основатели "белого" движения с поддержавшим их офицерством сокрушили монархическую государственность под лозунгами западного либерализма. Они тесно примыкали к масонству, которое в начале века было явным противником сильной России. Тому есть множество свидетельств. Много любопытных фактов об этом можно найти в книге В.В.Кожинова "Загадочные страницы истории". Монархисты (в основном кадровые офицеры, которых к концу войны осталось немного — два-три на полк) составляли в Белой армии ничтожное меньшинство, оттесненное почти в подполье — в армии Колчака действовала "тайная организация монархистов", а в армии Деникина, согласно его собственным воспоминаниям, монархисты вели "подпольную работу". Белое офицерство — разночинная мелкобуржуазная интеллигенция, пришедшая в армию во время мировой войны. Во всех созданных "белыми" правительствах верховодили деятели политического масонства России, которые были непримиримыми врагами монархии и активными участниками Февральской революции.
Даже антисоветский историк М. В. Назаров, уже выступавший против меня в газете "Завтра", говорит определенно: "При всем уважении к героизму "белых" воинов следует признать, что политика их правительств была в основном лишь реакцией Февраля на Октябрь — что и привело их к поражению так же, как незадолго до того уже потерпел поражение сам Февраль". Или для Леонтьева это тоже "очевидная ересь"?
Нужно наконец признать важнейший факт: "белые" и "красные" — это "война Февраля с Октябрем". Иначе нас так и будут водить за нос, опираясь на надежные "белые" источники, говорит определенно: "Невозможно оспорить, что гражданской войной руководили отнюдь не монархисты, а либералы (прежде всего — кадеты) и революционеры, несогласные с большевиками (главным образом — эсеры)". Россия в 1918 г. уже не стояла перед выбором: самодержавие — или Советы. Против "красных" выступали березовские да собчаки начала века вместе с кровавым мясником Б. Савинковым. Леонтьев — безусловно, за "березовских" и их боевиков, хоть в виде масонов начала века, хоть в виде Пиночета или Чубайса сегодня. Это его право. Но при чем здесь патриотизм?..
Другая представительная фигура "белого" движения — адмирал А.В.Колчак, поставленный англичанами и США Верховным правителем России. О русском народе он писал как оголтелый перестроечный русофоб: "Обезумевший дикий (и лишенный подобия), неспособный выйти из психологии рабов народ". При Колчаке в Сибири с этим народом вытворяли такое, что даже "белые" генералы слали Колчаку проклятия по "прямому проводу". После Октября он (кстати, выдвиженец эсеров) патетически восклицал, что хотел бы быть рядовым британской армии. Колчак писал: "Я оказался в положении, близком к кондотьеру". Кондотьеру, воюющему против своей страны...
К КОНЦУ 1917 Г. сторонников Царской России как политической силы вообще не осталось. В Учредительном собрании 85% мест получили разные революционные социалистические силы. А кадеты (буржуазные либералы) получили всего 17 мест из 707. Даже меньшевики, хотя и были марксистами и социалистами, — имели всего 16 мандатов, потому воспринимались как союзники западников. Так что подлинная борьба шла не между большевиками и "старой Россией", а между разными отрядами революционеров: между западниками либерального и социал-демократического толка ("белыми") и между выразителями, в терминологии Макса Вебера, "архаического крестьянского коммунизма" ("красными").
И борьба эта касалась базовых вопросов бытия, а не идеологии. Проект "белых" предполагал построение в России государства западного типа, копирующего их экономическую и политическую модель. Большевики выступили как реставраторы, возродители убитой Февралем Российской империи (под новым названием). Это в разные сроки было признано их противниками (например, В.Шульгиным, и даже Деникиным). В этом смысле Октябрьская революция совершенно справедливо рассматривалась и либералами, и ортодоксами марксизма как контрреволюция.
"Белый" и "красный" проекты Россия сравнила не в теории, не по книгам, а на опыте, через тысячи больших и малых дел. С февраля по октябрь 1917 г. конкурировали Временное правительство и Советы. Это соревнование проект Керенского проиграл вчистую. Новая либеральная государственность, скроенная по западным лекалам не задалась. 25 октября Керенский без боя сдал власть Советам.
С середины 1918 г. блок кадетов и эсеров попытался вернуть власть через гражданскую войну. Военное соревнование, как известно, "белые" тоже проиграли вчистую. И этой банальной истины Леонтьев как бы не знает... "Белые" унаследовали остатки государственного аппарата, имели полную поддержку имущих классов России и Запада (вплоть до прямой интервенции). Они овладели почти всей территорией России, кроме пятачка в центре. Почему же они в итоге проиграли Красной армии, "обутой в лапти"? Потому, что крестьяне им сплели миллион лаптей. А "белым" не сплели… И им пришлось просить ботинки и обмотки у англичан.
"Белые" шли по России как завоеватели. По словам "белого" историка А.Зайцева, вслед за "белыми" шла "волна восставших низов". По выражению западных историков, в России тогда возникло "межклассовое единство низов", которые отвергли проект "белых". Отвергли в целом, а не по мелочам. И не из-за "белого террора", хотя и в терроре "белые" отличились. Дела "просвещенного правителя" Колчака смутили даже белочехов. 13 ноября 1919 г. они издали меморандум: "Под защитой чехословацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан... и т. д." Напомним, что Колчак расстрелял депутатов Учредительного собрания, съехавшихся в Омск. Вот вам и "матрос Железняк"! Согласитесь, разгон и расстрел — не одно и то же.
Ненависть низов (в основном крестьянства) и верхушки "белых" была взаимной и принимала почти расовый характер. Об этом пишет в своих воспоминаниях "Очерки русской смуты" Деникин. Той же ненавистью к русскому простонародью дышат и "Окаянные дни" Бунина. "Красные" же (Чапаев или Щорс) были с ними "одной расы".
Так что не патриотизм двигал "белыми", а социальный расизм. И в буржуазии Запада видели они спасение от своего простонародья. Перечитайте Бунина, наконец! "Вчера были у Б. Собралось порядочно народу — и все в один голос: немцы, слава Богу, продвигаются, взяли Смоленск и Бологое... После вчерашних вечерних известей, что Петербург уже взят немцами, газеты очень разочаровали..." Чем шире становился известен проект "белых", тем уже становилась их социальная база среди русских в целом. Даже на пике успеха "белых" М.М.Пришвин, сам в то время убежденный антикомунист, писал: "Сейчас все кричат против коммунистов, но по существу — против "монахов", а сам "монастырь-коммуна" в святости своей признается и почти всеми буржуями".
Проект "белых", даже если бы им в первые месяцы удалось задушить Советскую власть, означал бы длительную тлеющую, со вспышками, Гражданскую войну. Он был отвергнут крестьянами, составляющими 85% населения России. А крестьяне в то время и обладали возможностями для сопротивления, длительного и упорного. Рано или поздно они "сожрали" бы "белых", как за два месяца сожрали Колчака в Сибири без всякой Красной армии. Но до этого Россия была бы обескровлена несравненно больше, чем при организованном устранении "белых" Красной армией.
ХВАТИТ ДУРИТЬ ГОЛОВУ пресловутым "белым патриотизмом"! Это слишком дешевый и пошлый миф. Отвечая на обвинения "белых" однокашников, бывший начальник штаба Верховного главнокомандующего России, служивший в Красной армии, генерал Бонч-Бруевич писал: "Суд истории обрушится не на нас, оставшихся в России и честно исполнявших свой долг, а на тех, кто препятствовал этому, забыв интересы своей Родины и пресмыкаясь перед иностранцами, явными врагами России в ее прошлом и будущем". А еще он писал: "Скорее инстинктом, чем разумом, я тянулся к большевикам, видя в них единственную силу, способную спасти Россию от развала и полного уничтожения".



А. С. Панкратов о голоде 1911-1912 гг. Часть X

Из книги А. С. Панкратова «Без хлеба».  

С. Дедово — центр большого района Стерлитамакского уезда…
Меня здесь познакомили с «вещественными доказательствами» голода — с образцами «голодного хлеба».
Тут целых два склада его. Два голодных музея. Один — у земского врача, другой — у землевладелицы А. Д. Лашкевич.
Каких только «пород» в этих музеях нет!
Черная, сожженная в золе башкирская лепешка. Бог знает, из чего она сделана. На вид простой уголь.
Большая краюха какого-то не то «кизяка» (материала для топки печей), не то простой смеси овсяной шелухи с землей…
Смесей вообще много. Муку мешают с дикой гречихой. Такая смесь стоит в цене чистой муки (1 руб. 20 к. пуд). Смешивают с овсом. Пуд такой муки тоже стоит 1 р. 20 к. С желудями, причем желуди размолоты со шкуркой и даже с шапочкой. Наконец, очень распространена смесь с отрубями. Отруби преобладают, и мука становится похожей на мякину.
В районе уже начались цинга и тиф. Пока в небольшом количестве и в первичных формах. Голод дает себя сильно чувствовать. Нужда кричит из каждой избушки.
[Читать далее]— Изголодались мы, — говорил мне один чувашин, — а помощи все нет и нет.
К кузьминовскому священнику пришла на кухню толпа голодных прихожан просить о помощи. Стоят, плачут, жалуются на горькую участь. В это время кухарка кинула сухую, горелую корку собаке. Голодные ребята бросились, отняли корку у собаки и съели.
Книжку в руки возьмет читать, — рассказывал мне кузьминовский священник о своих учениках, — руки трясутся. Книжка ходуном ходит. Потом опустится малец на парту и в обморок. Несколько случаев было. Ставлю их на колени, они стоять не могут, падают... Что будешь с ними делать?
— Вы бы, батюшка, — говорю, — на колени-то перестали бы ставить.
— Что делать, ставлю... Страх Божий внушаю.
Попик-мордвин не старый, но малоразвитой, «ветхозаветный».
Такие или вроде этих характеристики голода я слышал от многих учителей и учительниц. Обмороки детей стали теперь обычным явлением в школе. А состояние школьников — самый верный признак состояния всей деревни.
Нынешний год в школах небывалый наплыв.
Некуда помещать детей. В классах духота. Это не осуществление идеала всеобщего обучения, а просто тот же голод: он заставляет посылать в школу детей. Родители знают, что школьников будут кормить прежде всех.
Но школьников стали кормить только в ноябре. И далеко не во всех школах... Большинство школ ждет кормежки.
Один башкирин узнал, что в Дедове открылась школьная столовая, привел своего сына и говорит:
— С осени такой форма искал, чтобы учил и кормил...
Но сына его не приняли. Поздно. Да и некуда.
В школьных столовых бывают такие сцены. Мальчик приводит сестренку 3—4-х лет и усаживает с собой за парту.
Подают щи. Он ест сам и кормит ее. Ложку себе в рот, ложку ей. Если кто скажет:
— Ей не полагается.
Мальчик уверяет:
— Я лишнего не беру, сам ем меньше.
Пока стоит тепло. Но начнутся морозы, и ребятам, за отсутствием одежды, придется лишиться школьной кормежки. Куда выйдешь из дома в стужу? Какая мать выпустить в это время босого и раздетого ребенка?
В д. Петровке рассказывали:
— Двое мужиков у нас кончились...
— От чего?
— От голода, знать. Сначала простудились. Потом дело пошло па поправку. Но есть в доме стало нечего. Они и умерли.
Голод, видимо, подорвал истощенный болезнью организм.
Обычная голодная смерть русского крестьянина.
Священник с. Яннадского плакался мне:
— Сторожа церковного лишился. Сегодня посылаю за ним, чтобы отвезти меня в школу, а он от слабости встать с постели не может — 1 1/2 суток не ел. Псаломщик тоже бежит из села — есть нечего... Просто ужас какой-то, а не жизнь.
Он передавал, что в его селе ухитряются как-то размалывать солому и смешивать се с мукой. В таком виде едят.
Отсутствие помощи породило вполне понятное озлобление.
По деревне, как мгла, съевшая урожай этого года, ползут слухи, что ночью на дорогах кое-где останавливают и обирают...
Умер в одном селе ребенок. Родители не пожелали хоронить и обратились к «начальству».
— С голода умер. Ты не помог — теперь ты и хорони.
Толпа голодных пришла к молоканам просить хлеба взаймы. Те не дают.
— Не дадите? Сами возьмем.
И двинулись к амбарам.
Пришлось дать «взаймы». Толпа взяла, но соблюла законный декорум: сама пожелала подписать обязательство, что вернет долг из первого урожая.
Богатый мулла, имевший 5 тысяч пудов старого хлеба, хотел продать этот хлеб. Башкиры этой деревни окружили плотным кольцом его амбар и сказали:
— Не дадим подавать!
— Как так? Мой хлеб.
— Знаем, что твой. Но не позволим!. Кормовой не дадут; зима придет, что будем ашать?
— Мне-то что до этого?
— Твой хлеб ашать будем. А потом отдадим. Так и не дали продать. День и ночь сторожили амбар муллы. Никого к нему не подпускали.
Мулла рассчитывал нажить деньги, нарочно долго не продавал хлеба, цену выжидал. Но прихожане расстроили его план. Жаловаться на них полиции нельзя, наживешь врагов и сократишь доходы.
Хищников, вроде этою муллы, в деревне много. Налетели, как коршуны. Всякий, у кого есть деньги и мало совести, старается утилизировать петлю, накинутую голодом на шею крестьянину.
Очень усердствуют в этом отношении волостные писаря. Чтобы иметь право скупить башкирские земли, некоторые из них приписываются к башкирскому обществу и скупают «души» десятками.
Из соседней, Оренбургской, губернии приезжают кулаки и также скупают наделы в дозволенном законом количестве: на себя шесть, на имя жены шесть, детей — по шести и на имя других подставных лиц — в таком же числе...
Крестьяне только кряхтят да ахают, но продолжают «укрепляться в душевом наделе и тут же раскрепляться»... в пользу этих хищников.
Пала до последней степени цена аренды. В д. Карлачике десятина на 6 лет идет по... рублю. Одного пуда муки нельзя купить за десятину прекрасной земли. Только крайний смертный голод может заставить отдать землю за такую ничтожную цену.
В д. Кузьминовке один очень бессовестный кулак скупает землю по 25 р. за десятину, но платит не деньгами а ржаной мукой и ставит ее по цене 2 рубля пуд.
И продают — что делать?
Я беседовать с одним таким скупщиком. Он смотрит на меня ясными глазами:
— Я благодеяние оказываю, — говорит он, поймите! Какая там эксплуатация? Им нужен хлеб, чтобы жить. Я даю. Кто бы у них купил землю — нет в пашей округе богачей.
Спорить с ним нельзя. Все равно не убедишь. Разные точки зрения.
В Дедове я впервые познакомился с частной помощью. Она, как известно, запрещена…
Губернские земства учредили когда-то санитарно-благотворительные попечительства. Чуть ли не во всех земских губерниях они есть, но, конечно, ничего не делают.

— Умерли три женщины...
— Неужели от голода?
Позвали меня для исповеди, — рассказывал кармальский священник о. Никитин, — вижу – лежат, не могут двинуть рукой. «Что с вами?» — говорю. «Есть нечего, батюшка». Причастил я их, исповедал, а потом... и схоронил.
Он говорил что мистическим шепотом, с ужасом в лице.
— Звали доктора?
— Нет, не обращались.
— От какой же, по-вашему, болезни они умерли?
— Не знаю... жаловались они только на одну слабость, а она явилась, знать, от голода.
— И никто не помог им куском хлеба?
— Нанесли им пирогов, когда было поздно... не ели уж они, умирали.
Я спросил о семьях их.
— Много таких у нас семей, — сказал священник. — День едят, день нет. Как живут — Бог их знает.
Так как это не жизнь, а одна нудная, ноющая застарелая язва, то грань, отделяющая смерть от такой жизни, совсем бывает стерта, ее нет. При жизни уже начинается смерть, и все человеческие понятия и самая человечность принимают очертание какой-то уродливой простоты.
Умирают, как живут. Не слышно, не видно.
Я видел людей, которых голод приводил к веревке. Но это — исключительные натуры, и самые случаи такие — исключительные.
Русская крестьянская смерть — тихая. Наш мужик даже и умирая от голода, словно стремится не тревожить любезное начальство, так как знает, что у этого начальства и без того много заботь о нем...
— Две старухи у меня в приходе умерли, — рассказывал мне другой испуганный батюшка.
— От голода?
— Да, — опасливо сказал он.
Им было за шестьдесят. В трудовой крестьянской семье они были обузой, так как даже прясть не могли, — руки тряслись и глаза были плохи. Словом, работы от них не видели, а пищу им подавай. Когда был урожай, на них в семье смотрели молча, равнодушно. Но подошел голод, и бедные старухи стали лишними, ибо, не производя, потребляли ценности. Им открыто заявили:
— Умирайте!
Старухи сами искренно желали своей смерти, ибо были убеждены, что жить они права не имеют.
— Не работницы мы... Поэтому и жить нам не стоит. Зря только хлеб едим.
Но смерть сначала отнеслась к ним юмористически: как они ни звали, не приходила.
Когда голод усилился, само собой создалось положение, что старух стали «обносить». Нынче дадут кусок, завтра «забудут». Ребята едят, сами хозяева (сын и дочь старух) тоже жуют, а старухам нет. Они уж знают причину и не просят. Делалось это не потому, что сознательно хотели уморить голодом, — нет, просто хлеба осталось мало. Есть в сусеке пуд, по это последний пуд. Съедят его — надо будет вести на базар лошадь, продавать ее за 6 рублей. А с лошадью уж закрывался для семьи горизонт. Помощи не было ниоткуда.
Рассуждения были страшно-логичны: старухам все равно помирать, а из ребят работники выйдут...
Когда корабль тонет, сбрасывают груз в море. И если нужно сбросить человека, то те, кто остаются жить, не задумаются это сделать...
Старухи, не доедая, стали слабеть. А потом легли на постель и объявили, что они умирают. В семье стали креститься:
— Слава Богу! Лишний рот с плеч долой!
Крестились и старухи:
— Слава Богу.
Они пожелали причаститься и перед исповедью сказали священнику:
— Голодно, батюшка...
— Давно ели?
— Вчера сын кусок дал, пожалел. Ему, кормильцу, невмоготу: хлеба-то нет, а семья вон какая!
Священник принес умирающим хлеба. Потом зашел навестить. Старухи ему сказали:
— Хлеб-то твой ребятенки-внуки растаскал». Голодные ведь... Мы не успели куска в рот взять...
Он снова принес им хлеба. Но дети опять растаскали. Наконец, он дал женщинам кусок и остался сидеть около них. Ребята подскочили и стали вырывать у них хлеб. Произошла свалка. Слабые старухи защищались, не давали, прятали кусок под одеяло, спешили есть. А голодные ребята рвали...
В конце концов старухи умерли:
— От «слабости»...
Такова общая типическая смерть, Я всюду слышал рассказы о ней. Они варьировались. Там умерли так старухи, тут — старики, а в ином месте — дети.
Вода подступала, и за борт корабля выбрасывалось все лишнее, слабое, потом среди сильных слабейшее, а затем исчезали в пучине и сильные...
Об одном мужике я слышал такой рассказ:
— Есть было нечего... Истощал. Лег... Умер. Соседи узнали, что он умирает с голода, только тогда, когда исправить было нельзя. Принесли хлеба, а ему уже было ничего не нужно...
Батюшка рассказывал о двух умерших старухах в присутствии одного земского начальника. Когда он кончил, невольно явился вопрос:
— От чего старухи умерли?
Священник сказал:
— От голода.
— Чепуха, — возразила, земский начальник. — У нас нет смертей от голода.
Он был прав и неправ в одно и то же время. Конечно, у нас нет таких смертей от голода, как в Индии: там во время голода тощие, исхудалые люди сидят на улицах и ждут смерти. Неделями не видят никакой пищи.
Было бы просто стыдно переживать такую картину.
Такого страшного голода у нас нет. Но голодные смерти все-таки есть. Они только принимают иную, малозаметную, не бьющую в глаза форму.
В России голодают просто, и умирают от голода так же просто. «Не эффектно».
У нас понемногу истощаются, надрываются. Истощение это иногда незаметно ни для посторонних, ни для семейных, ни даже для самого истощающегося человека. Наступает вот такой голодный год, как ныне. Разнообразие пищи прекращается. Нет ни овощей, ни молока, ни мяса, ни даже чая. Остается один хлеб.           
Сколько сотен тысяч крестьян питаются в голодный год одним хлебом?
Но и хлеба мало — приходится рассчитывать, есть и оглядываться, со страхом смотреть в будущее. Организм от всего этого надламывается. Человек ходит, говорит, но он уже не тот. Более сильные выдерживают, слабые валятся на постель. В истощенный организм влетает какой-нибудь микроб, в деревне их тучи, — и человек умирает.
— От чего умер? — спрашивают.
— От брюшного тифа.
Или:
— От горячки... От лихорадки...
А иногда яснее:
— Ослабел... и умер.
Называют болезни, но не говорят о голоде. А, между тем, очевидно, что первоисточник смерти —  недоедание, другими словами — голод.
Но иногда и у нас бьют в глаза сильные примеры такой смерти, о которой в деревне говорят прямо:
— От голода.
Я уже отметил рассказы двух священников. В тех рассказах говорится о голоде, как причине слабости и последовавшей от нее смерти. Тут нет индийского «эффекта», но голодная смерть остается та же. И ничем, никакими доводами ее не устранишь...
— Но тогда, — возразил мне земский начальник — такие голодные смерти могут быть и в обычный год?
— К сожалению, могут; при той нищете, которую переживает богатая Россия, могут. Но в голодные годы такие случаи становятся очень часты, очень заметны и очень остры. В том только разница...
Кстати о голодном тифе.
По этому старому вопросу царит разнообразие взглядов. Я сообщил одному администратору, что в киргизмиакском медицинском участке 16 деревень поражены тифом.
— Голодным? — спрашивает он.
— Да, — отвечаю.
Он улыбается.
— Не может быть. Видимо, брюшным?
— Есть сыпной, но более брюшного.
— Значит, не голодный — голодный только сыпной...
Этот взгляд, утвердившейся среди администрации. Но правильно ли такое категорическое понятие? Что говорить, оно только удобно для «начальства», которое может отписать и оправдаться:
«Во вверенном мне участке (губернии) нет голодного тифа».
Чтобы не создавать впечатления, оно, конечно, не прибавит туг же:
«... Есть несколько тысяч заболевших брюшным тифом».
Сыпной тиф бывает и не от голода. Брюшной может быть от голода.
Надломленный недоеданием организм не только не противится тифозной бактерии, но представляет очень удобную почву для заболевания брюшным тифом...
Один земский врач, в участке которого много тифозных, мне передавал:
— Нужно иметь мужество смотреть правде в глаза. Конечно, есть брюшной тиф и в урожайное время, как есть и цинга. Брюшной тиф получается, главным образом, от скверной воды. Но в голодный год он развивается необычайно. И причиной его является, главным образом, голод.
Это верно, «если смотреть правде в глаза». Но у нас вместо этого принято прятаться за тонкие загородки разных рубрик и категорий.
Эти рубрики ловко приноровлены к тому, чтобы «не беспокоить начальство» и «не производить шума».
Поэтому у нас нет
— Голодных смертей.
Из тифов голодный только
— Сыпной.
А в результате нет и
— Голода.






Григорий Раковский о белых. Часть XIV: Крымская катастрофа (окончание)

Из книги Григория Раковского «Конец белых».

В Феодосии перед катастрофой было все спокойно. Правда, город находился под опасением постоянных нападений зеленых...
Катастрофа наступила совершенно неожиданно. За день до эвакуации члены кубанского правительства были всецело по­гружены в хлопоты по организации благотворительного вечера в пользу кубанцев. Главным организатором был управляющий военным отделом кубанского правительства, генерал Гулыга.
Вечер этот, по словам рассказывавшего мне об этом Скобцова, был позором для Кубани. Гневное возмущение поднима­лось в сердцах кубанских патриотов, когда они читали «нищен­скую» афишу, в которой генерал Гулыга, заявлял, что «всякое пожертвование будет приниматься с благодарностью», когда уз­навали о том, что богатые кубанские армяне в присутствии за­местителя кубанского атамана Винникова, по правую руку, ко­торого сидели начальник уезда и начальник гарнизона, платили в пользу кубанцев крупные суммы за поцелуи приглашенных дам, за шампанское, которое лилось рекой, когда на самом ве­чере кубанским атаманом читался приказ о зачислении этих армян в кубанские казаки.
На этом же вечере произошло побоище, в котором прини­мал участие и министр финансов кубанского правительства Гав­рик. Он сидел за одним столом с полковником Куликом, кото­рый в пьяном виде позволил себе несколько замечаний по адресу одной из дам.
Гаврик попытался урезонить Кулика. Но последний, как рассказывают очевидцы, «начал бить Гаврика по лысине».
[Читать далее]Публика бросилась к дерущимся, и Гаврик не нашел ничего лучшего, как заявить собравшимся, что, мол, между ними про­исходит «политическое недоразумение».
- Это у нас на политической почве, — объяснял он го­стям.
Кулик же в это время пытался избить генерала Ходкевича, который хотел его урезонить и увести из залы.
На другой день после этого вечера был получен приказ о том что «на погрузку Феодосии дается 72 часа». Он буквально ошеломил всех своей неожиданностью.
Управляющий военным отделом Гулыга бросился на про­вод и послал в Севастополь следующую телеграмму:
- Прошу под Кубанский корпус выслать пять кораблей. В противном случае офицеры будут сброшены с кораблей и по­гибнут лучшие люди Кубани...
Ответ на эту телеграмму не был получен.
В ночь на 31 октября (13 ноября) в Феодосии было объявлено осадное положение. В порту уже шла погрузка. Население узнало об этом, когда корабли были уже почти заполнены военнослужащими и военными учреждениями. Улицы были затоп­лены подводами. Всюду царил хаос и сумятица. Все хлынуло к военной базе, на пристань.
Для кубанцев на рейде стояло два парохода «Дон» и «Владимир». На каждый из этих пароходов были назначены войско­вым правительством коменданты. На пароходы грузились тыловые части, беженцы, войсковой штаб, правительство. Грузились до 4-х часов дня. Кубанцев-фронтовиков в городе еще не было. В 4 часа дня в город приехал генерал Фостиков, командир Ку­банского корпуса, назначенный начальником обороны феодосийского района. Он прибыл на транспорт «Дон» и в очень рез­кой форме заявил:
- Вон все с парохода...
Вслед за этим Фостиков сменил комендантов, назначенных войсковым штабом, и назначил своих.
- В первую очередь, — заявил Фостиков, — должны быть погружены войсковые части. Я никому не позволю грузиться, пока не будут погружены мои казаки.
Настроен Фостиков был весьма нервно. Он увидел кубан­ского «военмина» Гулыгу и крикнул ему:
- Это вы член правительства по военным делам? Пожа­луйте сюда…
Гулыга подошел к Фостикову и взял под козырек.
- Всех вон, — повторил свой приказ Фостиков.
Началась паническая разгрузка. Часть воинских учреждений сошла добровольно. Другим сообщили ложную весть об обрат­ном взятии Перекопа. «Штатских» перестали пускать на мол.
Пароходы стояли в ожидании частей не погруженными. Наутро, в воскресенье под председательством Фостикова состоялось совещание, на котором был выработан новый план погрузки. С фронта уже прибыли в значительном количестве войска, тес­ным кольцом окружившие единственный вход в ограду порта В городе было уже свыше десяти тысяч войск, обозы, хозяйственные и тыловые части. Все это грузилось вместе с кубан­скими учреждениями, Радой и беженцами на «Владимир». На «Дон» погружались исключительно части Фостикова. Улицы, площади, были запружены войсками и обозами. Три параллель­ных пути, ведущих к порту, были закрыты даже для пеше­ходов.
Войска сначала смирно ожидали погрузки, думая, что на­ходящиеся в порту суда смогут вместить всех.
О противнике были самые разноречивые сведения.
Когда началась погрузка на «Владимир», то выяснилось, что пароход не может принять более пяти тысяч человек. Нужно же было посадить свыше десяти тысяч. Морское на­чальство запротестовало против такой невероятной перегрузки, предупреждая, что пароход может перевернуться.
Но с этими предупреждениями никто не считался. Да и что было делать?..
К вечеру, когда погрузка была уже закончена, к Феодосии подошли части терско-астраханской дивизии под командой гене­рала Агоева. Они пришли в полном беспорядке, отдельными бандами и стали требовать погрузки.
Страшная картина творилась на пристани. Озлобленной руганью и проклятиями осыпали оставшиеся сидевших на ко­раблях. Яростно ругали командный состав.
- Головы позакрутили нам, а теперь «тикаете» вместе с вашим Врангелем...
Фостиков не появлялся и сидел на корабле...
Жуткую и грозную картину представлял собою феодосийский порт в последние часы эвакуации вечером 31 октября (13 ноября). Электрическая станция еще работала. Тусклый свет освещал ужасные сцены, точно выхваченные из дантовского «Ада».
На пристани скопились тысячи обезумевших людей, не имевших возможности погрузиться на корабли. Вдоль всей про­волочной ограды военного порта тянулись, казалось, несметные толпы военных, все еще надеявшихся на погрузку. Вместе с нескончаемыми лентами повозок и лошадей, они запрудили все прилегающие к центру улицы и прекратили всякое движение. Все это переплелось в одну сплошную компактную массу и точно замерло в страшном тяготении к центральным воротам порта, где крики, гул и шум достигали своего апогея. В воен­ном порту — нервная погрузка, высадка штатских и тыловиков, выкидывание вещей с борта... А в то же время в трех верстах от Феодосии, на станции Сарыголь начали взрывать склады со снарядами. Все озарилось страшным кровавым заревом с одной стороны пристани, с другой показалось зловещее зарево от подожженных складов и стоящих на путях вагонов с сеном. Стало светло, как днем. Французский крейсер быстро отходил из порта, приняв взрывы снарядов за начало боевых действий.
Толпы беженцев умоляли французов принять их на борт. Крики зависти и проклятия неслись вслед быстро уходившему кораблю с пристани, не попавшей в сферу военного порта, где скопились тысячи гражданских лиц, не имевших возможности пробиться сквозь тройной ряд очередей и питавших все же луч надежды на погрузку. Тут же — несметное количество вещей, товаров, багажа, растаскиваемых всеми желающими...
Зловещее зарево разгоралось… Оставшиеся в городе жители попрятались в своих квартирах и комнатах. Главная улица города — Итальянская — огласилась треском от взламывае­мых дверей магазинов: это воинские части приступили к гра­бежам...
А в военном порту бушевала темная, озверевшая масса людей, требуя немедленной погрузки на переполненные до по­следних пределов пароходы. Несмотря на это, решено было взять на «Владимир» еще 400 человек. Когда спустили трап, толпа заревела и бросилась на пароход. Началась давка. Люди стали сталкивать друг друга в воду. Трап затрещал. Комендант парохода приказал поднять трап и заявил, что больше ни одного человека он не примет…
По адресу сидевших на пароходе неслись с пристани яростные ругательства и проклятия.
- Вы все равно не уедете.
- Стрелять будем...
- Давай сюда батарею. Подкатывай ее... Пропадать, так всем пропадать...
- Выбрасывай всех баб...
- Офицерья и бабья понатаскали, а нас бросаете, нас не хотите брать...
Спекулянтов в море...
Можно себе представить, что переживали в этот момент находившиеся на пароходе гражданские беженцы и женщины в особенности. Момент был критический.
- Туши огни, — раздалась команда с парохода.
- Руби канаты...
Пароход стал отчаливать.
Толпа заревела. Гул проклятий повис в воздухе. Свисты, гам, рев...
- Уходят, проклятые...
- Давай сюда орудие. Артиллеристов на пристань...
Невзирая на это, было все же отдано распоряжение вы­ходить на рейд…
Погрузка закончилась. Корабли уходили в море, оставив в Феодосии тысячи людей на произвол судьбы. Из иностранных судов на французском крейсере уехало человек 150 богатых армян. Несколько человек уехало на американском миноносце и на огромном пустом американском пароходе «Фараби».
Ночью же прибывшие в Феодосию части, видя, что погрузка закончилась, присоединились к громилам и приступили к пого­ловному грабежу магазинов и складов, а затем направились походным порядком на Керчь. Утром в Феодосии появились кавалерийские разъезды зеленых…
В соседней Ялте все еще было спокойно. В момент отхода последних судов из Феодосии Ялта оставалась такой же тихой и прелестной, как всегда. Во всех домах горели огни. Видно, ни один из ялтинцев не сидел без работы по... спешному припрятыванию вещей.