November 4th, 2019

Капитан Колесников о разложении колчаковской армии

Фрагменты рапорта колчаковского капитана Колесникова (из сборника «Борьба за Урал и Сибирь»).

Дивизия, несомненно, больна, и при текущих условиях жизни она не только не оздоровится, но может угрожать полным истреблением офицерского состава. Причины, разлагающие ее, кроются в нижеследующем:

Несомненно, в рядах полков свили свои гнезда умелые работники Совет­ской власти, которые ведут за собой идейно всю маломыслящую массу. Арест и расстрел якобы «главарей» весьма сомнительны в том смысле, что расстре­ляны главари, а не просто наиболее решительные и смелые из проникнутых духом красноармейцев.

Громадный некомплект офицеров, при современной войне требующий дробления до взводов, поставки на взвод офицера.

Полное отсутствие добровольцев, которые, как, напр., во 2-й дивизии, безусловно вносят здоровую струю национализма в солдатскую душу.

[Читать далее]

Необходимость ставить по избам ведет к более успешному частичному разложению, и в этом отношении может быть ущерб в тактике; палаточное расположение лучше.

Работа контрразведки не только совершенно не приносит пользы, — но вредна, ибо она дает солдатам знать, что за ними следят, и в то же время эти слежки бесполезны. Прапоры, поставленные во главе полковых пунктов, безграмотны в деле разведки; агентов нет, руководить некому. Денег нет.

Егерский батальон, так сказать, опора дивизии, невооружен, и идет переписка и пререкание из-за 200 сабель, которые насущно необходимы.

Люди одеты оборванцами, без признаков формы и по внешнему виду напоминают Красную гвардию. Это при малой культурности нашего солдата, видящего в форме гораздо более, чем мы полагаем, ведет к расхлябанности, вялости и апатии.

Занятия носят характер нудный, утомительный, а знаменитые «беседы», при полной неподготовке младшего командного состава, носят не доказатель­ный, а скорее увещевательный характер. Солдаты неверны и далеки от офицера, что видно и из сводок.

Литература и пресса убоги и совершенно не соответствуют ни духу солдата, ни его пониманию, ни укладу жизни. Сразу видно, что пишет барии. Нет уменья заинтересовать, поднять дух, развеселить и непреложно доказать. Во главе прессы стоят люди, не только абсолютно невоенные и далекие от солдат, но даже просто безграмотные в военной психологии, истории, незнако­мые с душой солдата и его укладом жизни. Наконец, жалкие №№ газет прихо­дят разрозненными, недостаточными, непонятными по стилю. Нет руководства по воспитанию духа, а сейчас — дух все.

Жалкая артиллерия — две пушки — и нищенство в пулеметах ведет к невыгодному сравнению с силами противника не в нашу пользу. Это убивает веру, гасит огонь.

Полное отсутствие средств связи у нас и обилие таковых у противника ведут к возможности всюду парировать удары, удобно управлять участком и успокаивают человека, страхуя его от обходов, охватов и возможности быть отрезанным. Наконец, это дает общность сознания, что выделенный один общий организм, — одно тело с ядром.   

Порка кустанайцев в массовых размерах повела лишь к массовым переходам солдат, на некоторых произвела потрясающее впечатление бесчело­вечности и варварства. — «Нам невозможно служить, мы драные».

Население совершенно не принимается в расчет, а наезды гастролеров, порющих беременных баб до выкидышей за то, что у них мужья ушли в Крас­ную армию, решительно ничего не добиваются, кроме озлобления и подготовки к встрече красных, а между тем, в домах этого населения стоят солдаты, все видят, все слышат и думают.

Духовенство далеко, и не видно его непосредственного воздействия.

Пропаганды с нашей стороны и агитации никакой. Впечатление сле­дующее: в штабе армии «приказали» назначить в дивизиях, дивизии — в полках. Но это еще не значит, что агитация есть. Как меня ты ни назначай корабель­ным инженером, но подводной лодки я не построю, — ибо не умею.

Свелось все к отбытию номера и полному бездействию с одной стороны, в то время когда все пылает, горит и полно злобы и мести, с другой стороны, — противник заваливает не только части, но и весь район своей вызывающей, но понятной народу литературой.

Не считая себя вправе, как солдат и гражданин, молчать об отрицательной стороне положения вещей, я полагаю, что есть целый ряд средств оздоровить и поставить на должную высоту положение дивизии. Для этого только необ­ходимо не ограничиваться одними «приказами» и стараться все сделать без затрат от казны, а наоборот, довести все это до сведения высшего командо­вания, дабы оно могло помочь в том деле созидания, в котором мы бессильны, ибо стоим с голыми руками перед вооруженным с головы до ног противником.

Нужны, деньги, нужны люди, нужна система, т.-е. то, чего у нас нет.

Для того, чтобы бороться с агитацией и переловить главарей, надо по­ставить во главе контрразведки в дивизии опытного офицера-жандарма. Мною был запрошен полковник Злобин, начальник всей контрразведки, и он мне ответил, что без ходатайства от штаба армии он не может мне командировать просимого начальника-жандарма и 4 агентов. Наконец, вознаграждение на­чальнику контрразведки положено по должности комроты. Скажите, пожалуй­ста, кто же пойдет?

Вот это-то совершенно недопустимое и непонятное отношение к силе контр­разведки, как оружия, ведет к тому, что, с одной стороны, работают опытные политические деятели, а с другой — безграмотные «прапоры». Не жизнь должно подстригать под штаты, а штаты под жизнь. Дайте денег и платите хорошо тем людям, которые оздоровят армию, создадут этим ее силу и уберут негодяев. Если же мне на это скажут, что таковых руководителей нет, то это не оправдание. Можно было давно открыть школу, набрать подхо­дящих людей, обучить и послать в части.

Егеря плохо вооружены, и еще когда дивизия и ее штаб стоял в Алешне, т.-е. в середине мая, был обещан отпуск 200 сабель, но переписка идет до сих пор, т.-е вот уже месяц, и люди невооружены.

Надо одеть солдата немедленно. Ссылки на то, что нет готового и но­вого, малоутешительны и для него ничего не говорят. Защитная же одежда кругом есть... Вся деревня одета в защитный цвет. Надо скупить и передать солдату. Надо ему дать, а потом требовать. Егеря просят сами погоны, шнурки и лампасы. Видно, что они любят это, а их держат в лохмотьях. Дайте денег, разрешите одеть, обуть, послать в тыл, купить, и будет диви­зия — сила.

Нельзя требовать занятий и учения, когда нет уставов, учебников, руководств. Беседы сейчас имеют доминирующее значение, но о чем говорить, о  чем беседовать, где взять материал и как вести беседу — никто не знает. Оче­видно, попытки получить ряд таких брошюр были, что можно судить о призыве на конкурс в 500 руб., объявленном в «Русской Армии». Дело провалилось. Писали преимущественно одни прапоры. Хотите иметь хорошую книгу — заплатите очень хорошие деньги, а не держитесь системы «без затраты от казны». Ведь результаты этих затрат стоят гораздо дороже.

Газета должна быть армейской, руководить ею должен офицер ген­штаба, имеющий литературный опыт; она, должна включить целый ряд того, чего в ней не будет, пока стоит кто попало во главе ее... У нас до сих пор на прессу смотрят, как на холуев…

Нужно немилосердно истреблять главарей, но после порки отправлять на фронт не следует.

Причины разложения в тылу:

а)           Отсутствие программы и системы обучения;

б)           малое наблюдение офицерства;

в)           неорганизованный шпионаж.

Уничтожать целиком деревню в случае сопротивления или выступления, но не порки. Порка, это — полумера. Открыть полевой суд с неумолимыми зако­нами. Выделение и поощрение семей павших добровольцев. Конфискация иму­щества красноармейцев.

Все это проводится в жизнь не войсками, а специальными расследовательными комиссиями в фронтовой полосе., Семьи красноармейцев наряжать на тыловые работы в помощь инженерным дивизионам для прокладки дорог, по­стройки мостов и т. д. Мне кажется, это было бы более целесообразно. Также в деревнях вывесить большие объявления, где напечатать, что разговор с войсками на политические темы, агитация и осуждение действий правительства накажутся расстрелами…

Духовенство заставить ходить в окопы, беседовать о вере, поднимать религиозный экстаз, проповедовать поход против антихриста. Мулл тоже…

Таким образом произойдет не только оздоро­вление частей, но будет уничтожена их спячка и инертность, будет к ним привита самоуверенность и смелость, и они будут проникнуты идеей святости и смысла войны.

Время идет, и надо спешить, а то будет слишком поздно.

Бушин о Дне народного единства

Из книги Владимира Сергеевича Бушина "Карнавал Владимира Путина".

День народного единства. Это тот самый нынешний денечек, по замыслу учредителей коего я должен христосоваться с Чубайсом, который ограбил меня, как и весь народ, и своими реформами отправил к праотцам миллионы и миллионы сограждан; когда я побегу обниматься со Швыдким, русофобом и ненавистником Пушкина; буду водить хоровод с Радзинским, треплом о чем угодно, и Млечиным, лжецом и мармеладным биографом президента; когда я пожму руку Сечину, гребущему в день по миллиону, и стану пить-плясать с другими подобными выкормышами путинской эпохи. Пардон, учредители, ничего я этого не сделал.
Вы хотите единства? Путь к нему давно указал Александр Александрович Брусилов, генерал от инфантерии, последний Главнокомандующий русской армии в войне с Германией, а с 1920 года советский генерал. Он ответил своим бывшим боевым товарищам, звавшим его присоединиться к их борьбе против Советской власти в союзе с Западом: «Никуда я не пойду. Кто, как не большевики, вместе с русским народом отстояли нашу землю и воссоздали Россию? А где были вы, господа, и к кому на службу пошли в это время?.. Пора нам всем забыть о трехцветном знамени и соединиться под красным». Всем понятно? Под красным! А ведь Брусилов еще не мог знать, как то трехцветное знамя станет знаменем предателя Власова. А помянутые господа – Деникин, Колчак, Врангель – не могли знать, что организатор интервенции Черчилль потом признает: «Ошибочно думать, что мы сражались за дело враждебных большевикам русских. Напротив, белогвардейцы сражались за наше дело». Он знал, что говорил.


А. С. Панкратов о голоде 1911-1912 гг. Часть XII

Из книги А. С. Панкратова «Без хлеба».   

Оренбургский уезд.
Тут так же, как и везде, полное разорение, обезлошадение и плач:
— Что будем делать? Как проживем? Здешняя администрация очень довольна собой:
— Мы вовремя поспели с помощью.
Почти везде были общественные работы. Неработоспособным выдавали «фунтовые» (1 ф. хлеба в день).
Это, может быть, предупредило голодную смерть и эпидемии. Здесь нет той страшной картины, которую я видел в Уфимской губернии.
Но нужда и тут так велика, что ни общественными работами в их непривлекательном виде, ни «фунтовыми» ее не исчерпываешь...
Разорения не предупредили и в Оренбургской губернии.
Прежде всего, пришли с помощью далеко не вовремя.
Голод начался с июля — августа. В сентябре исполняющий обязанности губернатора Сумароков пренаивно отрицал голод и палец о палец не ударил, чтобы организовать какую-нибудь помощь. Надо было приехать из Петербурга чиновнику министерства, чтобы убедить его превосходительство, что во вверенной ему губернии дела обстоят очень скверно...
[Читать далее]Затем прибыл вновь назначенный губернатор Сухомлинов и, как Колумб, «открыл» голод. Только в конце октября, а во многих местах уже в ноябре, были организованы общественные работы.
С ними безусловно опоздали.
— Покопали мы недельки две и кончили, — холода наступили, — слышал я нередко, проезжая по уезду.
В продолжение августа, сентября, а во многих местах и в октябре крестьяне, не видя никакой помощи, распродавали скотину. Она дошла до цены шкуры. Кормов не было, и лошади бродили тенями. Даже башкиры их не всегда покупали на мясо.
Общественные работы были организованы, конечно, в «русском стиле».
В Шарлыке, в чайной, ко мне пристал земский ямщик. Рассказывал о каком-то «Личарде Иваныче».
— Личарда Иваныч восемь рублей мне не заплатил. Я докладаю, а он грозит: в чижовку хочешь? Так и уехал... Ну, химик!..
— Да кто же такой Личарда Иваныч?
— Известно кто — техник, трудовую помощь давал...
Об этом «химике» передают:
— «Фокину лощину» в степи завалил. Хлеб мы там сеяли, а он приказал: «Заваливай!» И завалили.
— Была у нас ряда: четыре с половиной рубля за куб. При расплате Личарда Иваныч объявляет: «Четыре!» - «Четыре с половиной», - кричат мужики.  «По четыре рассчитываю». – «Не берем». – Галдеж. Шум. Старики кричать уряднику: «Протокол составь за мошенство». А техник грозит земским. Кончилось тем, что отдал четыре с половиной, но сказал: «Припомню я вам этот полтинник, когда весной приеду!»
— А в Крюкове так и вычли рубль с куба...
Много земли испортили работами. На лугах, где прежде росла трава, землю брали и теперь там трясина. На пашне камень добывали. Разрыли пашню.
В с. Колычеве техник решил завалить место, где сходились два оврага. Мужики было запротестовали.
— Не дадим. Чего зря портить? Много другой работы найдется...
— Тогда я из других сел мужиков пригоню, - погрозил техник.
Смирились колычевцы. Начали портить свою землю…
В некоторых местах работы были целесообразны, полезны. В других они породили одни «анекдоты».
— Один ямкам копал, другой зарывал, - характеризовал башкирин трудовую           помощь. – А кто мала-мала подаркам давал, то и работать не надо: приходи и получай деньги.
В Уфимском уезде мужики навоз возили на свои поля. За это получали плату.
По крайней мере, откровенно…
В Оренбургском все производилось «по плану».
В с. Шарлыке сыпали мерзлую глину на дорогу. Это называлось: «делать насыпь». Весной всю эту работу, конечно, унесет вода.
Я спрашивал:
— Где же насыпь?
— Да вон она, — указывали. — Вы идете по ней.
Обычное кочковатое место в уровень со всей улицей...
О работе в с. Покровке говорят:
— Прежде тут еще было можно ездить, теперь нельзя...
Наработали!
Полезные и неотложные работы есть в каждом  селе. Но работали в большинстве то, что не нужно или менее нужно.
В с. Тачках говорили мне:
— Помираем без воды.
На первой очереди стояли родники, плотина, мосты. Вместо этого там скапывали горы.
— Измаялись мы на работах, — говорили везде. — Сколько колес и телег поломали. Одежонку порвали. То грязь, то мороз. Лошадь тощая, кормов нет, — воза вывезти не может. Бьешься, бьешься... Случалось, издыхали кони... Камень сидит глубоко, три сажня земли до него. Изволь покопать! Прямо каторга...
— Истязание народа...
В с. Шарлыках пускались уже на хитрость. Делали дыры в телегах. Теряли землю по дороге. Так и лошади было легче, и работа шла «спорее».
В конце сентября от работ стали кое-где отказываться. В с. Тачках составили приговор об отказе. Дело в том, что уменьшили у них число работающих. Работали через день. Стало просто невыгодно.
— Лошадь только мучаешь... Три рубля в неделю заработаешь, а кормов надо на трешницу.
Работающую лошадь нельзя ведь кормить соломой.
В с. Молочае десятник под конец назначил:
— Завтра только 15 лошадных рабочих. Больше нет работ.
Уполномоченные от общества отобрали 15 человек, но не из самых бедных. Село поднялось на дыбы:
— Все или никто! А будете работать, — головы посшибаем.
Прекратили работы.
Уполномоченные — язва общественных работ.
Аксиома:
— Если мужик выдвинется над толпой, он неизменно становится эксплуататором.
Уполномоченные выбираются из бедных. Но, будучи выбраны, «ведут компанию» с десятниками и вообще с «начальством», так как сами уже в своем роде «начальство». И как «начальство», считают нужным обирать мужиков:
— Они привозят нам деньги от старшины. За это берут с нас по копейке с рубля, - жаловались в с. Камардиновке. — Законов таких нет, чтобы брать у нищего суму...
Егор Медведев прямо говорил:
— Семь кубов у меня украли. Не заплатили за них. Я поднял булгу. Ну, обещали внести в следующую табель. А у других, которые посмирнее, так и пропади кубы. Уполномоченные себе вписали…
Заработок очень умеренный. Поденно 50 коп. Я спрашиваю, сколько мужики заработали за все время. Отвечали:
— 7, 10, 15, 25 рублей...
Только-только, чтобы не умереть с голоду.
— Жили впроголодь.
Деньги за работы платили нерегулярно и неаккуратно.
— Две недели работали, — говорили мне в Шарлыке, — a три ждали расчета.
В Добринской волости долго не расплачивались Я был там, когда общественные работы уже прекратились, а расплаты все не было.
Три недели не выдают денег, — жаловались мне в д. Камардиновке.
— Я за это время корову продал. Если еще неделю, последнюю лошадь отведу на базар...
Как водится, больше работали лошадные. А беднота нередко только ходила мимо работ...
С «фунтовыми» тоже выходило не везде ладно. Нуждающихся в них, положим, 200, а выдавали только 50. Голодная толпа осаждала священников, заведовавших «фунтовыми».
— Давай!
— Вы в списке не значитесь, не могу, — отвечал тот…
В бедной деревне Петровке выдавали не каждый день.
— Один день дадут, два не дают.
В Исангильдинове совсем забыли дать. Так говорили мне башкиры.
Словом, оренбургская помощь импонировала только внешностью. Работы! Пайки! Это выделялось особенно на мрачном фоне Уфимской губернии. Но в существе эти работы и пайки были теми помочами, на которых подвешивают падающую от бескормицы издыхающую лошадь... Не более.
Я проезжал Оренбургским уездом в самую мрачную пору его жизни. Общественные работы были прекращены. «Фунтовые» выдачи тоже. Везде ждали:
— Кормовых.
Но их еще не привезли.
На бумаге эта замена одного вида помощи другим происходить очень умно, просто и вовремя.
— Вместо работ и «фунтовых» получайте ссуду! Что же вы не радуетесь?
В действительности эта замена - тяжелая для истощенного организма и жестокая операция...
С кормовыми опоздали...
Прекратить работы и «фунтовые» было очень легко. Одним предписанием. 1-го декабря их уже не было. Но 1-го декабря нигде еще не было кормовых.
Кормовые где-то «шли» или «лежали на станции». Уже 1-го декабря начались крики:
— Есть нечего. Голодаем. Помогите!
— Кормовые идут. Что вы?
— Когда придут, а нам сейчас надо есть.
— Успокойтесь! Не позже 10-го.
— Но в десять дней можно умереть с голоду?
С с. Шарлыка до ст. Покровской меня преследовали жалобы:
— Не всем нуждающимся дают. Расчислили по старым октябрьским спискам. А с тех пор скот попродали. Богатые сравнялись с бедными. За что же такая несправедливость?
По дополнительным спискам они могли получить ссуду только в январе. Чем же питаться декабрь? Распродавать остальную скотину и наделы - значит разоряться совершенно.
Невыносимо тяжел продовольственный механизм. Когда-то, когда-то повернется его колесо и... непременно задавит кого-нибудь, хотя и «без заранее обдуманного намерения».
В с. Колычевке еще не получали кормовых. Поехали за ними в Оренбург.
— Если бы не картошка, была бы беда, — говорят здесь мужики, ожидая из Оренбурга «манны».
Едят они картошку и, где есть, хлеб.
— Как-нибудь провертимся до кормовых, — говорят.
«Вертелись» не все. Другим не на что было «вертеться»...
Тут уже в ходу «души». Продано пока шесть (душа — 16 дес.). Земля пошла по 21 рублю за десятину.
— Нынешний год продают не более прошлогоднего, — безапелляционно заявляют оренбургские «руководители» жизни.
Но они, по близорукости, смотрят только в книги нотариусов. Нужно бы поехать по деревням и расспросить. Им бы рассказали, что сделки совершаются наспех, «поскорее, чтобы не умереть с голоду и не заболеть». До нотариуса ли тут? Простой распиской закрепляют куплю-продажу. Покупают даже неукрепленные «души». «После, мол, укрепим!» За земским начальником в этом случае дело не станет. Это не «кормовые» выдавать.
— В Софьевке 30 душ проданы,—говорили мне колычевцы.
— По какой цене?
— 210—240 рублей.
Это ли не беспомощность? Весной стояли тут такие цены: 600—700 руб. за душу.
В Колычеве два горя. Одно — кормовых все нет. Другое — земский начальник, проверяя списки на весеннее обсеменение, изволил обрадовать:
— Семян дадут немного: кому на полдесятины, кому на десятину, не более.
— А остальные девять десятин чем мы засеем?
Теперь в Колычеве ищут, кому бы сдать земли в аренду. Но охотников нет.
В Тачках я узнал такую новость: земский только что прислал из Оренбурга телеграмму:
«Выхлопотал ссуду».
Мужики «хвалили» земского: «Ну, и молодец!» Они не знали, что ссуду «выхлопотал» совет министров.
В этом селе и кругом его сильная нужда. Мешают картошку с мукой и пекут из смеси хлеб.
В с. Тачках земский врач г. Сегеревич говорил, что в башкирской деревне Ибряеве едят хлеб из лебеды.
— Частной помощи никакой?
— Совершенно. Нельзя высунуть носа...
Свящ. о. Кедров прислал этому врачу 400 руб. и обещал присылать регулярно. Просил организовать столовые.
— Опасаюсь, — говорить врач.
— Но вы же местный человек?
— Все равно.
Нельзя забывать, что он — правительственный чиновник. А это обязывает... Он ждет, не откроется ли в Оренбурге какого-нибудь законного «обхода» нелепого запрещения. А пока деньги лежат без употребления, хотя кругом стоит стон...
Недалеко лежит с. Мокренькое. Там батюшка с матушкой плакались мне:
— Вез частной помощи мужики не проживут. Кормовых мало. Хоть бы по фунту черного хлеба раздавать ребятам...
Разговорились с одним крестьянином.
— Кормовые — одно название! — говорил он. — Высчитай, сколько получим! Нужно привезти из Оренбурга — отдай за дорогу. Клади за помол фунт, на мельницу свезти — фунт — совоих лошадей у бедноты нет. Дальше россыпь — 2 фунта, отрубей — 7. И получим мы не пуд, а 28—30 фунт. Но, главное, когда получим? Я уже три дня одной картошкой питаюсь...
В с. Молочае у мужиков другая печаль.
— В волости говорили, что из ссуды у нас вычтут долг общественному магазину. Брали в сентябре.
Эту «новость» подтвердили мне и в с. Соплеск.
— У меня, к примеру, 11 человек семьи, — говорил большой рыжебородый мужик. — Скотины нет никакой. Корки сейчас в доме не найдешь. Я получаю 10 пудов ссуды. Если 7 у меня вычтут, останется три. Как же я прокормлю семью? Смеются, что ль?
В с. Соплевке попал на сход. Беднота просила у «мира» разделить между нею оставшиеся в общественном магазине 42 пуда.
— Фунта, православные, нет в доме, — с отчаянием говорил один старик, — а семья, сами знаете, 11 душ. Сегодня, Христос свидетель, не ел...
Мир согласился разделить.
— Но, ведь, нужно согласие земского начальника? — говорю. — Пройдет нисколько дней...
— Что же делать, как-нибудь поголодаем...
— Кормовые...
— Да, жди их, — раздраженно перебивают. — До них с голода подохнешь...
— А мне вот и кормовых нет, — выступил крестьянин Крупнов.
— Значит, богатый?
— Ни хлеба у меня нет, ни скота. А в списке поставлено: «имеет 50 пуд. ржи».
— Ошибка, — заговорили мужики.
Конечно, ошибка, но когда ее исправят, пройдет 2—3 недели. В теперешнее страшное время ошибка может стоить человеческой жизни или здоровья...
— А нам как быть? — говорит один крестьянин. — У меня с бедными разница в одной овце. Овцой больше. Им работа и кормовые, а мне нет ничего. Все из-за одной овцы. Ровно два ареста. В Манчжурии кровь проливал — один арест, теперь другой... За что же? Разве я отечеству не слуга?
В Исангильдинове не у кого за деньги купить муки.
— Хожу по улице, — говорил один башкирин,— прошу продать пять фунтов до базара. Нет ни у кого. С деньгами помрешь с голоду.
А кормовых все нет. Поехали, говорят. Было уже 7-е декабря.
У немцев в колониях тоже дела печальные. Осенью продавали скот... Нет ни молока, ни овощей.
Они — русские подданные. Но в планах продовольственной помощи их не приняли во внимание...
За немецкими колониями идет башкирская, Кипчакская волость. Плохо там живет народ.
— Двух фунтов хлеба не найдешь, — клялись башкиры.
— За кормовыми поехали? — спрашиваю.
— Привезли. В магазине лежат.
— Отчего же не раздают?
— Но знаем. Земский, знать не приказал.
— У нас ашать нечего, корма нет, скот падает, а в общественном магазине лежит наших 1,000 пуд., — жаловались башкиры. — Почему земский не дозволяет брать?
Ободранный башкирин говорил, как плакал:
— Законов нет вычитать из кормовых!
Земский объявил, что от ст. Покровской до волости возчики получать за провоз «кормовых» по 15 коп. с пуда с тех лиц, которым будет роздана ссуда. Лошадные получат с безлошадных... Башкирин негодовал:
— Законов нет!
Оказывается, это общее правило. Мы встречали на пути длинные обозы с кормовыми. На дровни положено по 12 пуд. («Больше лошади не везут»). Возчики говорили:
— Нам два сорокь отдай! Вычтем из кормовых...
Они везли 100 верст — по 20 коп. за пуд. Тот голодающий, которому следовало получить 7 пудов, уже до получки лишался одного пуда...
Встретили башкирина. Он ехал верхом. 12 пудов кормовых вез хохол с хутора. Оказывается, лошадь стала... А хохол за провоз на расстоянии 7 верст «содрал» с него 1 пуд кормовых. Башкирин согласился — некуда было податься... Отдал пуд.
— Но ты права не имеешь, — говорю, — раздавать кормовые? Они до дележки пока казенные!..
Жалко улыбается.
— Боялся лошадь сдохнет... Не успею ризать...
А до дома еще далеко. Раздаст он по пути хохлам все 12 пудов.
Около ст. Покровской такая картина. Башкирин на самой дороге обдирает лошадь. Чуть не плачет. Кормовые лежат на дровнях.
— Сдохла... Не успел ризать... Последняя... Что буду делать?
— Это Сулейманка, — говорит мой ямщик.— У него десять человек семьи, и ничего нет...
— Как же он довезет кормовые?
— Продаст их кому-нибудь и придет пешком.





Григорий Раковский о белых. Часть XVI: На берегах Босфора (окончание)

Из книги Григория Раковского «Конец белых».

Врангель 10 декабря прибыл на Лем­нос и сделал смотр кубанцам. Фостиков к этому параду старательно готовился и показал Врангелю и лицам, его сопро­вождавшим, парадную сторону. Лемносская действительность ему показана не была. Общее впечатление от смотра все же было угнетающее.
Врангель держал себя, как будто ы, ничего не случилось, и внушал казакам, что не сегодня-завтра они снова поедут в Россию, где большевики доживают последнее дни.
Во время смотра, как рассказывает заместитель кубанского атамана Винников, разыгралась следующая безобразная сцена.
Винников сказал Врангелю, что желает сделать ему док­лад.
- О чем? — спросил Врангель.
- О положении на Лемносе и кубанских делах, — отве­тил Винников.
- Я все знаю. Мне обо всем доложено. Кроме того, я во внутреннюю жизнь Кубани не вмешиваюсь, — заявил Врангель.
- Все-таки вам необходимо меня выслушать, — настаивал Винников.
- Хорошо, подождите меня у пристани...
По словам Винникова, он ждал Врангеля на пристани три часа. Врангель обедал у Фостикова и возвратился на пристань в нетрезвом состоянии.
- В чем дело?
Винников начал докладывать о состоянии казаков на Лемносе, о крайне предосудительном поведении Фостикова, назна­ченного главнокомандующим, указывая, что это повлечет за со­бою грозные последствия: или будет бунт против командования, или всякая идейность борьбы окончательно выветрится, и каза­ки массами потянутся домой.                                    
Генерал Врангель, по словам Винникова, вдруг побагро­вел, затопал ногами и закричал на него:
- Вы сами не на месте... Вы — каторжник... Имейте в виду, что я предам вас суду!.. У меня расправа короткая: вот — и туда...
При этом Врангель хлопнул себя по бедру, где был на черкеске револьвер, и указал рукой на небо.
[Читать далее]- Я увидел, — закончил Винников эту часть своего доклада, что главнокомандующий находится в нездоровом со­стоянии, а потому повернулся и ушел...
Отсутствие власти и порядка болезненно сознавалось каза­ками. Не было в Константинополе представителя Кубани, кото­рый защищал бы интересы войска. Об Иванисе, который все еще находился в Тифлисе, не поступало никаких сведений.
На Лемносе начались разговоры о том, что дальше так жить нельзя, что нужно найти выход из создавшегося поло­жения.
Как рассказывал мне Скобцов, игравший теперь руководя­щую роль среди кубанцев, наслушавшись всех этих разговоров, Фостиков попытался созвать совещание из находившихся на Лемносе членов Рады и начальников воинских частей. Из этого ничего, однако, не вышло. Тогда члены Рады по своей инициативе собрались на совещание и предложили своим делегатам — Скобцову, Попову, Спесивцеву и Русанову — уговориться с Вин­никовым, как с заместителем атамана, и прийти к какому-либо определенному решению.
В результате члены кубанского правительства in corpore подали Винникову заявление о своем уходе в отставку. Решено было из наличных членов Рады, пополненных представителя­ми воинских частей, составить Лемносскую Раду и выбрать но­вого атамана. Фостиков, сам мечтавший об атаманской булаве, не препятствовал выборам от воинских частей, стремясь лишь к тому, чтобы в Раду в возможно большем числе попали его сторонники.
Вечером 17 декабря в двух палатках, соединенных в одну большую, состоялось открытие сессии Лемносской Рады.
На поставленный вопрос, чем считает себя собрание, по­слышались возгласы:
- Кубанской Краевой Радой.
Председателем Лемносской Рады был избран Скобцов, товарищами председателя — Курганский и полковник Романцов.
Решено было в первую голову избрать нового атамана. Выбор пал на генерала Науменко, который был походным ата­маном Кубани еще во времена Деникина... Для защиты интересов кубанцев в Константинополе, где нахо­дились атаманы Дона и Терека, выехала делегация «Кубанской Рады» во главе со Скобцовым…
Прибыв из Сербии, Науменко занял пост «кубанского вой­скового атамана» и первым же приказом (11 января) назначил Скобцова председателем «кубанского краевого правительства»...
Избрание Науменко и назначение им на пост председателя кубанского правительства Скобцова вызвало страшную сумяти­цу в кубанских политических кругах. Наиболее влиятельная де­мократическая группа кубанцев, возглавляемая Бычом, квалифи­цировала деятельность Науменко и Скобцова как государствен­ное преступление. Находившиеся в Тифлисе Иванис и переехавший в Сербию Винников продолжали по-прежнему считать себя один атаманом, другой — заместителем атамана. В среде зарубежных кубанцев появилось т. о. несколько атаманов, прави­тельств, не признававших друг друга и обвинявших друг друга во всех смертных грехах. Скобцов и Науменко, получив власть, вернее, призрак власти, не хотели, несмотря ни на что, расставаться с нею и продолжали на берегах Босфора играть роль «кубанского правительства», имевшая своей резиденцией Кон­стантинополь.
В Константинополе в это время положение русских не улучшилось, а ухудшилось. Голодные, оборванные, бесприютные люди слонялись по улицам интернационального города, переполненного отбросами всего мира в тщетных поисках работы и пристанища. Но о какой работе можно было говорить в Кон­стантинополе в момент мирового промышленного кризиса. Одна за другой лопались крупнейшие фирмы, выбрасывая на улицу новые кадры безработных. Город, лишенный собственной промы­шленности и являвшийся грандиозным товарным распределитель­ным пунктом между востоком и западом, буквально задыхался от товаров, которые некуда было сбывать, ибо главный район сбыта — Россия — перестала служить необъятным товарным рын­ком. На константинопольском рейде стояло в ожидании фрахтов до тысячи судов. Мертвое затишье царило в конторах Галаты, этого константинопольского Сити. Понятно, что положение сто­тысячной русской массы русских, выброшенных в такой острый момент на берега Босфора, казалось трагически безвыходным.
Тяжело было в материальном отношении, но еще хуже было в отношении моральном. С падением Крыма исчезла идея, смысл существования. Все бежавшие из Крыма оказались в каком-то тупике. Утрачена была вера в свое дело, во имя которого было пролито столько крови. Впереди — мрак и пустота, полное отсутствие планов и перспектив. Большевики оказались победи­телями на всех фронтах гражданской войны. Они два раза сталкивали в море Вооруженные Силы Юга России. Что же дальше? Продолжать ли вооруженную борьбу, надеясь на интервенцию и помощь союзников? Капитулировать ли перед боль­шевиками морально? Отмежеваться ли от всякой борьбы, остав­шись до лучших времен за границей и, забившись в какую-либо щель, выждать дальнейшего хода событий? Или же, нако­нец, занимая по-прежнему непримиримую позицию в отношении большевиков, продолжать с ними борьбу новыми методами, силами и средствами, раз навсегда покончив с всякой белогвардейщиной?
Все эти мысли обуревали умы и сердца и создавали невы­носимо тягостное настроение.
А из лагерей под влиянием тяжелых условий жизни, под влиянием глубокого идейного кризиса, начинается сильная тяга на волю. Особенно наблюдается это среди казаков. Люди ищут выхода. Без виз и паспорта они тянутся на север, в Болгарию, нанимаются к кемалистам, распыляются по турецким деревням, записываются во французские иностранные легионы. Утечка наблюдается в огромных размерах. Особенно усили­вается тяга среди донцов из Чаталджинских лагерей, когда фран­цузы решили, во избежание всяких осложнений, перевезти каза­ков на изолированный о. Лемнос. Казаки и офицеры категори­чески высказываются против перевозки. Отношения с францу­зами обостряются до последних пределов, и выливаются в известный чаталджинский инцидент, о котором так рассказывал донской атаман Богаевский:
- Когда было сделано распоряжение о перевозке донцов из Чаталджи на Лемнос, я и терский атаман Вдовенко отправи­лись по этому поводу к командиру оккупационного корпуса в Константинополе генералу Шарпи. Мы просили его, чтобы этого не делали, доказывая, что казаки уже устроились, что ехать на Лемнос они не желают, Но Шарпи, который сначала был очень с нами любезен, когда зашла речь о переезде, встал и самым категорическим тоном заявил:
- Это вопрос окончательно решенный, и обсуждать его я не нахожу нужным. Я обязуюсь исполнить то распоряжение, которое получил свыше.
Письменная просьба Врангеля также не подействовала на французов.
Тогда Богаевский на свой страх и риск послал в Париж своему представителю генералу Сычеву телеграмму с просьбой доложить французскому военному министру и ходатайствовать о том, чтобы казаков не отправляли на Лемнос. Перевозка на­значена была на 12 января. Через несколько дней пришел ответ от Сычева, что начальник штаба Фоша генерал Вейганд отнесся к ходатайству сочувственно, и представителям французского командования в Константинополе была послана телеграмма следующего содержания:
- Принять все меры, чтобы аннулировать перевозку дон­ских казаков на Лемнос...
- Но, — рассказывает Богаевский, — из этого ничего не вышло. Казаки были перевезены. Должен сказать, что перед этим я был в Чаталдже и, выступая с речами перед казаками, говорил им, что не заставляю ехать на Лемнос, хотя все рассказы о невыносимо тяжелой жизни на Лемносе не соответствуют действительности.
- Во всяком случае, — говорил я, — если французы от­дадут приказ и Вы его не исполните, то, хотя оружие против вас едва ли употребят, но вас станут морить голодом (что и оказалось впоследствии)...
Чаталджинцы к этому отнеслись в общем спокойно, хотя среди некоторой части офицеров и казаков, с ужасом помышляв­ших о жизни на Лемносе, началось глухое брожение. Бегство из лагерей усилилось. Казаки пачками уходили куда глаза глядят, направляясь в Болгарию, в Румынию, скрываясь в Константино­поле, где шла форменная охота на тех, кто не имел докумен­тов. Французские жандармы вместе с контрразведчиками и русскими офицерами из аристократов, владевших языками, про­веряли паспорта, ловили и отправляли не имевших виз на жи­тельство в арестные дома.
Между тем, в Чаталдже началась посадка на поезда и от­правка к морю на корабли. Посадка организована была плохо. Голодные, полураздетые, измученные под холодным зимним дождем казаки бесконечно долго ожидали своей очереди около вокзала. Настроение у всех было страшно подавленное. В серд­цах нарастало озлобление.
Для наблюдения за посадкой была назначена рота черно­кожих французских солдат. Было уже темно. Чернокожим было приказано отделить уезжавших от провожавших. По рассказам очевидцев, чернокожие начали наводить порядок, употребляя в некоторых случаях приклады. Другие утверждали, что один из сенегальцев хотел отнять у казака немецкий штык, который счел оружием. Во время этой возни винтовка выстрелила.
По каким причинам, — но выстрел раздался. Дикий рев разоренной, наэлектризованной толпы был ответом на этот выстрел. У казаков откуда-то появились винтовки. В темноте послышалась команда:
- Назаровцы, на правый фланг...
- Калединцы, в атаку...
- Ура, ура, ура…
Затрещали ружейные выстрелы. Стреляли французы, стре­ляли казаки. Французы, видя перед собой огромную, разоренную толпу, которая сразу повела форменное наступление, бросились бежать вдоль шоссе, залегли и открыли огонь, послав за под­креплениями. Казаки отвечали. С большим трудом удалось командирам казачьих частей прекратить перестрелку. Им самим пришлось плохо, так как раньше они уговаривали казаков не ехать на Лемнос, а в последний момент стали доказывать обрат­ное. Некоторые генералы и офицеры вынуждены были сами бежать из лагерей.
После короткой перестрелки казаки вернулись в лагерь, выставив сторожевое охранение. Французы же пролежали в цепи до утра. В результате с обеих сторон оказались убитые и раненые.
Однако, положение казаков было безвыходное, и на сле­дующий день, потребовав, чтобы не было никакого французского конвоя, казаки стали грузиться для отправки на Лемнос.
После Чаталджинского инцидента, отношение французов к казакам значительно ухудшилось. Представители Франции даже перестали отвечать на письма донского атамана. Понадобилось больше месяца, чтобы казачьи атаманы могли добиться места на пароходе для поездки на остров Лемнос.
А генерал Врангель вместе с представителями официальных и официозных кругов Крыма, вместе с теми, кто все еще никак не мог осмыслить происшедшей катастрофы и отделаться от крымской психологии, продолжает с необычайным упор­ством цепляться за призрак власти.
- Я отдаю армию, флот и население под покровительство Франции, признавшей мировое значение нашей борьбы, — за­являет иностранным журналистам Врангель. Хотя со времени эвакуации Крыма я фактически и перестал быть правителем Юга России, но идея русской законной власти существует, и я по-прежнему олицетворяю ее. С оставлением Крыма я факти­чески перестал быть правителем Юга России, и естественно, что этот термин сам собою отпал. Но из этого не следует делать ложных выводов: это не значит, что носитель законной власти перестал быть таковым. За ненадобностью название упразднено, но идея осталась полностью. Принцип, на котором была по­строена власть и армия, не уничтожен фактом оставления Крыма. Как и раньше, я остаюсь главою власти. При мне остается упрощенный правительственный аппарат. Всё наши заграничные дипломатические установления продолжают функционировать.
- Моя армия состоит из 70.000 дисциплинированных бой­цов. Она готова к выполнению своей мировой задачи по борьбе с большевизмом. Флот — на рейде в полной боевой готов­ности выйти по назначению. Я твердо верю, что союзники, при­нимая во внимание красную опасность, поймут важность сохранения армии и не станут превращать ее в простую массу беженцев.
Эти очередные лозунги встречаются с большим сочувствием со стороны крымских и константинопольских к. д., в местных общественных организациях — в Земском Союзе, Союзе Городов, Красном Кресте, в торгово-промышленных кругах, в со­юзе земельных собственников, среди правых и вообще среди тех осколков русской буржуазии, аристократии и бюрократии, которые тесно были связаны с Крымом и теперь очутились на берегах Босфора.
Все они настроены очень воинственно. Совершенно не считаясь с настроениями ни армии, ни беженской массы, не имея в своей среде ни одного представителя казачества, еще в то время, когда разгромленная, развалившаяся армия и жалкие остатки флота стояли на Босфоре, — константинопольские и крымские организации по инициативе сателлитов Врангеля вро­де начальника канцелярии Кривошеина Тхоржевского, выпуска­ют декларацию, в которой заявляют, что они «видят в лице Врангеля, как и прежде, главу русского правительства, преем­ственного носителя власти, объединяющей русские силы, борющиеся против большевизма, во имя правды, культуры и русской государственности».
Особая делегация от этих общественных и политических деятелей приветствует прибывшего в Константинополь Вран­геля. Быстро организуется «Политический Объединенный Коми­тет» во главе с к. д. Юреневым. На своем знамени «ПОК» пи­шет: «Вооруженная борьба с большевиками не прекратилась», «Русская Армия с генералом Врангелем сохраняется», «Генерал Врангель является носителем идеи русской государственности». Снова начинается старая, бесконечно постылая крымская история. Снова на сцене появляются официальные заявления и декларации на тему, что, мол, эвакуация прошла в образцовом порядке, что армия и флот в блестящем состоянии и. т. д. в этом роде. По сравнению с Крымом разница была только в том отношении, что там ответственность за возмутительную ложь падала на ставку. Теперь эту ответственность с Вранге­лем делил «Политический Объединенный Комитет», выступавший в печати со специальными декларациями в развитие и дополнение приказов главнокомандующего.
А лживость этих приказов превосходила всякие границы:
- Общее сочувствие всех слоев населения Крыма в по­следние дни нашего пребывания там, — писал, например, Вран­гель, — ярко подчеркнуло правильность взятого Правительством Юга России направления... Армия и флот не допускают мысли о возможности прекращения борьбы и. т. д. и. т. д.
Все это печаталось за подписью Врангеля, все это подхва­тывалось и распространялось идеологами белогвардейщины, которые по прежнему старались втирать очки всем и вся.
Свои надежды белогвардейцы строят на том, что, мол, не сегодня-завтра союзники вынуждены будут вести вооруженную борьбу с большевиками, которые поведут наступление на Поль­шу, на Румынию, на Индию и. т. д. Они надеются и на внутренний развал советской власти. Они всячески раздувают успехи антибольшевистской «армии» пресловутого «батьки» генерала от погромов Балаховича.
Но, вместо войны с большевиками, державы запада, за исключением Франции, уже конкурировали друг с другом, стре­мясь заключить с большевиками всякие соглашения, получить в первую очередь концессии, сырье, золото и. т. д. Военных операций большевики не предпринимали. Что же касается западного фронта, то все надежды, возлагаемые на этот фронт, ока­зались эфемерными.
Ликвидировав южно-русскую армию, большевики с необы­чайной быстротой набросились на западный фронт. Главный свой удар они направили на петлюровские украинские части под командой генерала Омельянович-Павленко, действовавшие совместно с «армией» генерала Пермикина. Эта последняя «армия», как я упоминал уже, подчинялась Б. Савинкову и «Русскому По­литическому Комитету» в Варшаве. Савинков заключил соглашение с Петлюрой на основе признания государственной незави­симости украинской народной республики. Но соглашение это не спасло украинцев от разоружения и интернирования на польской территории. То же самое произошло в конце ноября и с частями генерала Пермикина. То же самое произошло и с частями Балаховича.
С Дальнего Востока в это время поступили сведения о ликвидации антибольшевистских сил, возглавляемых атаманом Се­меновым.
Сопротивление белых было окончательно сломлено, и са­ми они оказались выброшенными за границу.
Участь последняя стана белых на берегах Босфора была предрешена.
Наступал период длительной ликвидации остатков Вооружен­ных Сил Юга России.