November 5th, 2019

Памятка о братской могиле на Сергиевской горе в Уфе

Из сборника «Борьба за Урал и Сибирь».

Это случилось приблизительно через месяц после занятия нашими войсками Уфы. За городом наши красноармейцы нашли десятка четыре обезображенных трупов. Обнаружили их случайно. При разборе проволочных заграждений какой-то красноармеец ударился сапогом о череп. Стали копать и под мелким слоем земли то там, то тут стали находить эти обезображенные и вре­менем и зверством белых трупы. Откуда они, кто они? — никто не знал. Да и узнать их было трудно. Лежали они под землей в самых неестественных позах с переломанными ребрами, вы­вернутыми руками и ногами, с пробитыми черепами, с отбитыми носами... У одних на шее болтались обрывки веревок, у других руки и ноги крепко были связаны проволокой военного поле­вого телефона... Среди мертвецов — две-три женщины, несколько дряхлых стариков... Рядом с одной женщиной, тесно прижав­шись к материнской груди, лежал обезображенный труп младенца.
Этих нашли случайно, сваленных в одну кучу, но сколько осталось необнаруженными таких куч и разбросанных одиноч­ками и по советской земле невинных жертв!?
Пьяные и озверевшие офицерские колчаковские банды, отсту­пая, на своем пути не щадили никого. Даже стариков и женщин убивали, даже младенцев расстреливали. Убивали с наслажде­нием, упивались их кровью и муками... Мучили и пытали, и по­том издевались над обезображенными трупами.
Глядя на эти трупы, нетрудно было представить себе, что они перенесли при жизни, находясь во власти этих зверей.
[Читать далее]Их было около четырех десятков. Но из одной только Уфим­ской тюрьмы перед отступлением, по ночам, белые выводили за город сотни заключенных. Жители слышали, как с разных сто­рон в город доносились выстрелы. Тюрьма опустела, но зато обломками человеческих костей запестрели луга, поля и леса.
Сколько их было?
Никто этого не может знать, так как их было очень, очень много. Количество их не поддается учету.
Приходили осматривать эти трупы сотни людей, потерявших своих родных и близких, но признать их никто не мог... Они были страшно обезображены. И похоронены они, как неизвестные жертвы зверства белых.
Кратко и мрачно красные объявили населению:
«Такого-то числа состоятся гражданские похороны жертв гра­жданской войны на Сергиевской горе. Собраться в парке Свободы».
И больше ничего. Но население само узнало все подробности, и вся красная Уфа забурлила:
«Проклятие убийцам, не пощадившим даже стариков, женщин и детей!..».  
А в день похорон улицы запестрели красными и черными знаменами. Дома опустели. Дети, дряхлые старики и старухи, не говоря уже о молодых и сильных, приняли участие в гра­жданских похоронах.
К парку Свободы тянулись бесконечные колонны организо­ванных демонстрантов, и толпой, густой, как вулканическая лава, шел растерявшийся обыватель с тревожной думой на челе: «Не­ужели еще вернутся к нам эти люди-звери?..».

«Эти трупы кричат о мщении, — громко и нервно над голо­вами демонстрантов неслась отрывистая речь последнего орато­ра, — на этих трупах запечатлены все кровавые инстинкты крова­вых колчаковских офицерских банд. Их лозунг: «Водрузить над Русью снова власть двуглавого орла» в эти печальные минуты может возбудить лишь глухую ненависть к его носителям. По­смотрите, какие ужасные следы оставили когти этого двугла­вого орла на телах граждан Советской России. Эту картину никто из нас забыть не должен, не имеет права. На трупах их поклянемся наказать виновных и освободить землю рабоче-кре­стьянскую от звероподобных людей»...
Речь оратора была прервана многотысячным шепотом: «Кля­немся! Клянемся!..».
Под звуки похоронного марша опускали в братскую могилу мертвецов. Красные и черные знамена отдавали последний при­вет погибшим и, шелестя на ветре, печально склонялись к земле. Каменистая почва дробью падала в братскую могилу, и скоро на самой вершине Сергиевской горы, под самой Уфой, вырос могильный холм над неизвестными обезображенными трупами.




«Арендное пользование детьми» в Царской России

Взято отсюда.

Нередко жестокое отношение испытывали малолетние ученики в ремесленных мастерских и торгово-промышленных заведениях. "Необузданность и злость мастеров доходили часто до крайних пределов, битье кулаками и чем попало по лицу и голове, таскание за волосы по полу и битье ногами - были явлениями довольно обыкновенными. Не было мастерской, где бы "учить" и "бить" не считались синонимами" [5, с. 256]. Согласно Уставу о промышленности "мастер обязан учеников своих учить усердно, обходиться с ними человеколюбивым и кротким образом, без вины их не наказывать и занимать должное время наукою, не принуждая их к домашнему служению и работам". Но эти правила повсеместно нарушались, и подростки страдали от побоев и эксплуатации. Как отмечалось на I Всероссийском съезде по борьбе с торгом женщин в 1910 г., "ремесленное ученичество" сводилось к использованию детского труда и к тому, "что девочки или мальчики после трех лет учения научаются пить, как взрослые, ругаться скверными словами и развратничать... Существует наивное убеждение, что ребенок отдается в ремесленные мастерские на выучку. Нет, он в большинстве случаев не отдается, а продается за определенную сумму денег по контракту" [6, с. 103- 104].

[Читать далее]

Каждую осень в С. -Петербург и Москву привозили детей для продажи в ремесленные заведения. За несколько рублей хозяева приобретали учеников как дешевую рабочую силу, взамен они должны были их кормить, одевать и учить. Чтобы еще более закрепить свою власть над ребенком и устранить родителей от всякого вмешательства, покупатели брали от родителей долговую расписку. При неграмотности населения, его незнании юридических законов и боязни судебной волокиты документы, содержащие в основе продажу ребенка в мастерскую, имели для невежественных родителей большой авторитет и обязательную силу. А в связи с этим процветали чудовищные злоупотребления.

Существовали также специальные подрядчики, которые зимой объезжали глухие деревни центральных губерний. Здесь повсюду царила бедность. Хлеб заканчивался после масленицы, нужда начинала стучаться в двери. В это время каждый лишний рот за столом становился обузой, но появлялся расторопный подрядчик, который не только предлагал взять мальчика в ученье, но и платил за него 10 - 15 рублей. Под влиянием нужды отец соглашался, подписывал контракт, по которому давал обязательство не требовать сына в деревню в течение трех лет. Незнакомец обещал вернуть ребенка обратно по истечении срока, но никогда это обязательство не выполнялось. Собрав несколько десятков детей в возрасте 11 - 12 лет, он перепродавал свои контракты в столице, получая с хозяев ремесленных мастерских по 60 рублей за каждый [7, с. 87].

Очень часто хозяева передавали эти контракты другим лицам. Таким образом, ребенок как вещь переходил из рук в руки и пропадал без вести. Крестьянка Дарья Андреева отдала сына на год мещанину Тимошину, торговавшему лубочными картинами. В срок ей ребенка не возвратили. После обращения в мировой суд выяснилось, что Тимошин продал ее сына торговцу, живущему в Нижегородской губернии, а тот продал третьему, который уехал в Сибирь. И несмотря на все усилия, предпринятые для розыска мальчика, его так и не нашли [там же, с. 87].

С. -Петербургское общество защиты детей от жестокого обращения разбирало дело о самоубийстве ученицы в ремесленной мастерской. Отец определил свою дочь в мастерскую и дал расписку, что никаких претензий не имеет и иметь не будет и отдает девочку на определенное время в полное распоряжение хозяина. Даже тогда, когда девочка стала подвергаться побоям и истязаниям со стороны мастера, отец не счел возможным нарушить документ. В результате она не вынесла такой жизни и покончила с собой [6, с. 105].

Другая воспитанница ремесленной мастерской писала в письме родителям: "Спасите меня из рук мучителей, не то я отравлюсь" [там же, с. 106]. Отдел защиты детей в процессе разбирательства выяснил, что все тело ее было покрыто синяками и рубцами от постоянных побоев.

В журнале "Вестник благотворительности" за 1901 г. иеромонах Михаил рассказывал, что в одном доме с ним жили ученик, мастер и собаки мастера: "Собакам жилось много лучше ученика, лучше и сытнее. Я сам видел, что ученик с завистью смотрел, как собаки доедают остатки обеда, и один раз, голодный, даже попытался своровать что-то у собак. За это преступление хозяин на сутки привязал ученика к ножкам стола и бил до потери сознания" [8, N 9, с. 17].

Родители и опекуны, устраивая детей в мастерские даже с благой целью научить ребенка какому-нибудь ремеслу, в большинстве таких случаев не решались жаловаться и конфликтовать из боязни лишиться места или озлобить хозяина и еще более ухудшить каторжную долю ученика.

Во главе мастерских стояли обычно грубые, малообразованные люди, кругозор которых ограничивался корыстными интересами. Они мало думали о ремесленном образовании учеников; важнее всего для них было извлечь из питомцев доход и как можно выгоднее использовать детскую рабочую силу. В швейной мастерской "закрепощенная 5-летним контрактом девочка с 10 - 11 летнего возраста вынуждена работать с 6-ти часов утра до 11 часов вечера. И даже с прекращением шитья в 11 часов на ней еще лежит обязанность вместе с остальными своими сверстницами убрать и вымести мастерскую, и только после этого ей дозволено предаться отдохновению тут же, на полу" [9, с. 76]. При такой постановке дела всякий труд превращался в изнуряющий и вызывал в детской душе непреодолимую ненависть.

Еще хуже было положение учеников - мальчиков, там "к деморализующим стимулам присоединяется еще вино, омрачающее его ум и повсечасные тычки и колотушки, убивающие в его юной душе мельчайшие инстинкты добра и справедливости" [там же, с. 77]. Маленький раб писал в письме домой: "Тятенька, возьми меня отсюда. Хозяин больно дерется, а мастер вчера ударил колодкой. Больно - голова болит, а еще... водкой насильно поят. А она горькая... эта водка. Возьми, тятенька, Христа ради" [8, N 10, с. 15].

Годы ученичества проходили в грязных работах под градом вечных ругательств и побоев. Труд в ремесленных мастерских не контролировался со стороны государства и общества, несмотря на то, что 431 статья Устава о промышленности устанавливала 10-часовой рабочий день и существовала Ремесленная управа, призванная охранять интересы не только владельцев мастерских, но и учеников. Одновременно на основании примечания к статье 115 Ремесленного устава надзор за положением учеников был возложен на попечителей о бедных Императорского Человеколюбивого общества. И ремесленная управа, и попечители "о всяком обнаруженном ими случае нарушения мастерами установленных законом в отношении содержания учеников правил доводили до сведения градоначальника для принятия мер ко взысканию с виновных" [10, с. 296]. Но, как правило, наказания носили формальный характер. Единственной формой протеста против невозможных условий жизни в ремесленных мастерских были самоубийства учеников. Как отмечалось выше, некоторые из этих юных самоубийц, умирая, оставляли записки, в которых описывали свою тяжкую судьбу.

Согласно данным Комиссии по надзору за положением малолетних работников и работниц в торгово-промышленных и ремесленных заведениях С. -Петербурга, созданной в 1896 г., в большинстве мастерских пища малолетних была "частью недостаточна, а частью неудовлетворительна по качеству. Для ночлега редко где можно встретить надлежащие приспособления; есть целый ряд ремесленных заведений, где дети спят прямо на верстаках или на полу в том же помещении, в котором в течение дня производится работа. Всюду мало и воздуха и света. Дети посылаются на далекие расстояния с непосильной ношей, в холод и слякоть, в плохой одежде и обуви" [6, с. 105].

Поэтому вопрос о бытовых условиях жизни учеников, находящихся в учении, стал предметом обсуждения на Ремесленном съезде, проходившем в С. -Петербурге в марте 1900 г. Делегаты пришли к выводу о необходимости повсеместного учреждения особых профессиональных школ и мастерских, чтобы избавить детей от побоев и эксплуатации в частных заведениях. Наряду с этим в 1900 г. в С. -Петербурге было создано так называемое Попечительство о существующих личным трудом детях и подростках, обучающихся различного рода ремеслам у цеховых мастеров. Оно предоставляло ученикам возможность проводить свободное от работы время в специальных общежитиях [11, с. 11].

По фабричному законодательству дети допускались на фабрику с 12-летнего возраста, и владельцы обязаны были малолетним работникам, не имевшим свидетельства об окончании курса, предоставлять возможность посещения учебного заведения не менее 3-х ч ежедневно. Но эти правила нарушались, а с 1909 г. обнаружилась тенденция роста случаев использования детского труда как наиболее дешевого и из-за возросшей конкуренции фабрик. Число малолетних рабочих только за год к концу 1911 г. увеличилось на 8,6%. Их труд использовался, главным образом, на бумагопрядильных, стеклянных, шелкокрутильных фабриках [12, с. XLVII].

Наряду с эксплуатацией детского труда в ремесленных мастерских и на фабриках, широкое распространение получила аренда детей для нищенского промысла. Найти сострадание и получить милостыню детям было легче, чем взрослым. Их бледные, исхудалые лица вызывали жалость даже у черствого человека. Грудных детей, чтобы вызвать у них плач, при проходе публики профессиональные нищие щипали или кололи иголкой. Детей постарше приглашали "по найму" и платили от 2 до 5 рублей в месяц. Наемный ребенок должен был разыгрывать роль "сироты", у которого "только на днях умерли мама или папа". А "арендатор" следил за его действиями и за тем, чтобы он не попался на глаза городовому.

Нищие приучали детей просить милостыню, обманывать и воровать, посвящая во все таинства своей профессии. Прошение милостыни влекло за собой заключение в тюрьму на срок до 3 месяцев. Чтобы замаскировать нищенство и уйти от уголовного преследования, иногда ребятам раздавали музыкальные инструменты или малоценные предметы, например, спички, с которыми они приставали к прохожим. Нанимаясь к нищим из-за тяжелых условий жизни, надеясь облегчить свое положение, дети нередко погибали.

Нищие, взяв в поездку 2 - 3 мальчиков, часто не привозили обратно ни одного.

По всей стране профессиональные попрошайки нередко даже намеренно калечили своих подопечных, чтобы вызвать большее сострадание у прохожих. Как центр "приготовления" калек долгое время был известен г. Ростов Великий Ярославской губернии. В Киевской губернии были задержаны четверо взрослых слепых, при которых оказалось два изуродованных мальчика 11 лет. У обоих были вырезаны языки. Кроме того, у одного были выколоты глаза, а у другого выворочены руки и ноги. Третий ребенок умер от нанесенных ему увечий. При расследовании оказалось, что дети были похищены обманным путем у родителей [7, с. 94]. Отделу защиты детей в С. -Петербурге в ноябре 1899 г. стал известен факт, когда с той же целью ребенку выжгли глаза [13, с. 345].

Публицист М. Горановский в статье, красноречиво озаглавленной "Нищенствующие дети как питомник преступления" в "Журнале Министерства юстиции" писал: "Общество, в среде которого бродят нищенствующие дети, не может быть... спокойно за свое будущее, и таковое общество помимо велений совести должно стремиться, по прямому расчету своей выгоды, к принятию мер, чтобы из нищенствующих детей сделать полезных членов общества" [14, с. 205]. Этим словам почти сто лет, но они и сегодня звучат современно и, к сожалению, не потеряли своей актуальности в нашей стране.

Среди различных видов эксплуатации малолетних значительное место занимала их аренда театральными антрепренерами, содержателями цирков, хоров и музыкантами, которая была связана с самыми ужасными истязаниями детей. Маленьких "артистов" морили голодом, били чем попало, заставляли работать по 14 - 16 ч в сутки. В афише каждого цирка и балагана с целью привлечения жадной до чудес публики фигурировали "каучуковые люди", "женщины-змеи", "удивительные младенцы, исполняющие невозможные, дотоле невиданные упражнения на головокружительной высоте". Широко известным стал случай, когда в городе Акмолинске в результате дознания установили, что "содержатель цирка г. Нехорошев взял в ученье пятилетнего мальчика с целью превратить его в "человека-каучука" и для достижения этой цели мучил малютку различными гимнастическими упражнениями, усиленно вытягивая ему руки и ноги, сгибал и разгибал спину". Мальчик не вынес этих мучений и умер в результате перелома позвоночника [7, с. 89]. При этом учитель оправдывался: "Меня так колотили и ломали кости, и я так учу". Газета "Жизнь и искусство" писала в 1897 г.: "Надо было видеть этих Пьеров и Полей, и глазенки полные слез, и мольбы о сострадании и физиономии учителей, чтобы постичь весь ужас их положения" [15, с. 2].

Тяжелым и изнурительным был труд детей и у уличных музыкантов, содержателей хоров, оркестров, у владельцев кафешантанов, где детей заставляли петь куплеты и танцевать канкан перед публикой. Им нередко по нескольку месяцев не платили жалкое жалованье, впроголодь кормили и заставляли работать по 12 ч. "Изо дня в день, с утра до вечера можно встретить в Курске бродящих по городу изможденных девочек-подростков с неуклюжими арфами за плечами и таких же мальчиков с грошевыми скрипками. Все эти дети большую часть дня проводят в харчевнях и носят на себе все признаки преждевременного истощения и болезни. Труд этих закабаленных детей поистине каторжный - от 6 часов утра, как только откроются кабаки, до часу и даже до 2-х ночи... Там несчастные дети видят самые грязные сцены. Пьяные гуляки за жалкие гроши заставляют этих детей играть им, а нередко в порыве благодушия заставляют их пить водку и пиво... Хозяева же требуют от них заработать непременно в день определенную сумму" [3, с. 170]. И на такую жизнь детей тоже толкали либо отсутствие родителей, либо тяжелое материальное положение семьи. Но, главное, общество в целом мирилось с этим как с неизбежным злом.

Вопрос о законодательном запрещении участия малолетних в качестве исполнителей в увеселительных заведениях поднимался в городских думах. Так, в 1903 г. Московская городская дума направила в Департамент полиции ходатайство о необходимости установления "во всех случаях за трудом детей-исполнителей особого правительственного и общественного надзора, когда такое участие угрожает для них физическим или нравственным вредом" [16, с. 1]. Однако подобные меры объективно не могли повлиять на сложившуюся ситуацию.

Самой отвратительной была аренда детей для проституции, вызывавшая наибольшее противодействие полиции и общественных организаций. Детская проституция делилась на две разновидности: либо малолетних арендовали непосредственно для проституции, либо для какого-либо сравнительно невинного ремесла, которым обычно маскировалась истинная цель аренды. Аренда производилась с ведома и согласия родителей или же ловко прикрывалась в глазах последних какой-либо другой работой.

На I Всероссийском съезде по семейному воспитанию в 1913 г. проблемы детей из низших сословий связывали с изменениями в развитии общества, отмечая, что "современная семья пролетаризированных классов городской бедноты, семья неимущая, только борющаяся за существование, таит в себе гораздо больше дурных, опасных для детской души элементов, нежели спасительных, что не только не всегда ребенок охранен своей семьей от внешних опасностей, но много чаще приходится спасать его от гибели в недрах родительского попечения" [17, с. 513].

Первое в России Общество защиты детей появилось в 1889 г. в Москве, а его председателем стал присяжный поверенный В. Н. Герард. Общество стремилось ограждать детей от жестокого обращения, от эксплуатации, от развращающего и вредного влияния на них взрослых, а также осуществляло надзор за соблюдением материальных и нравственных обязанностей со стороны родителей и опекунов по отношению к детям. Отделы по защите детей руководствовались принципом: "Если общество не может в настоящий момент вырвать с корнем жестокие нравы, то нашей обязанностью является спасать беззащитные создания от воздействия этих жестоких нравов" [5, с. 259].

И все-таки в полиции дела о жестоком обращении с детьми и истязаниях заводились лишь в исключительных случаях, когда находились добрые люди: соседи, часто из лиц совсем необразованных, прислуга, сердобольные дворники, у которых, говоря словами сенатора, юриста А. Ф. Кони, "сердце изныло, слышамши-видемши, как расправляются с дитею" [18, с. 16]. В 1900 г. по инициативе Отдела защиты детей от жестокого обращения вопрос о совершенствовании законодательной защиты малолетних стал предметом обсуждения на заседании русской группы Международного союза криминалистов. В начале XX в. было реформировано законодательство об ограничении (до тех пор безраздельной) родительской власти, созданы первые суды для несовершеннолетних, не столько каравшие, сколько защищавшие и помогавшие ошибившемуся ребенку. В декабре 1913 г. в С. -Петербурге состоялся I Съезд деятелей по делам малолетних, а в начале 1914 г. создано Всероссийское общество правовой охраны малолетних, имевшее своих уполномоченных во всех регионах страны.

Но несмотря на меры, которые принимали государство и общественные организации, все усилия оказывались малоэффективными, поскольку не затрагивали первопричин, имевших глубокие социально-экономические и психологические корни. И сегодня экономические и духовные проблемы, переживаемые нашим обществом, создают в семьях атмосферу постоянной тревожности, неуверенности, беспокойства, ощущение враждебности окружающего мира. Число обездоленных детей продолжает расти. Мы привыкли к малолетним попрошайкам. Нас не шокирует рост подростковой преступности. История показывает, к чему это может в итоге привести.

ЛИТЕРАТУРА


  1. Окунев Н. А. Особый суд по делам о малолетних: Отчет Санкт-Петербургского столичного мирового судьи за 1910 г. СПб., 1911.

2. Огронович В. Съезд деятелей суда по делам малолетних // Призрение и благотворительность в России. 1914. N 1 - 2.

3. Скворцов Н. Беззащитные дети // Вестник воспитания. 1897. N 7.

4. Терехов Ф. К. К вопросу о самоубийствах в СПб. за 20-летний период (1881 - 1900 гг.): Диссертация. Гатчина, 1903.

5. Общественное и частное призрение в России. СПб., 1907.

6. Труды I Всероссийского съезда по борьбе с торгом женщин и его причинами, происходившего в СПб. с 21 по 25 апреля 1910 г. СПб., 1911.

7. Левенстим А. А. Жгучие вопросы из практики защиты детей // Вопросы права. 1901. N 8.

8. Иеромонах Михаил. Обиженные дети // Вестник благотворительности. 1901. N 7 - 11.

9. Козлиниш Е. И. Обездоленные дети: Очерки из судебной практики. М., 1894.

10. Обнинский П. Н. О правовой защите детей: III Съезд деятелей русской группы Международного союза криминалистов // Журнал Министерства юстиции. 1900. N 1.

11. Призрение и благотворительность в России. 1913. N 4.

12. Свод отчетов фабричных инспекторов за 1911 г. СПб., 1912.

стр. 75

--------------------------------------------------------------------------------

13. Левенстим А. А. Нищие дети // Журнал Министерства юстиции. 1900. N 1.

14. Горановский М. Нищенствующие дети как питомник преступления // Журнал Министерства юстиции. 1904. N 4.

15. Жизнь и искусство. 1897. 23 июля.

16. ЦГИА. Ф. 1257. Оп. 19. Д. 2545.

17. Труды I Всероссийского съезда по семейному воспитанию. СПб. 30.12.1912 - 06.01.1913. В 2 т. Т. 1. СПб., 1914.

18. Кони А. Ф. Задачи трудовой помощи // Трудовая помощь. 1897. N 1.




А. С. Панкратов о голоде 1911-1912 гг. Часть XIII

Из книги А. С. Панкратова «Без хлеба».

В поселке Ивановском, видимо, был большой пожар. Издали видно: торчат стены домов без крыш и без окон.
Подъезжаем ближе. Тут словно «Мамай воевал». Все разбито, повалено, растаскано. Одни развалины. Они тянутся сплошь целыми улицами, навевая тоску. Мертвый поселок.
Но вот вдали вьется из землянки дымок. Слава Богу, остались еще люди. У ворот стоит неподвижный, ленивый хохол.
— Когда сгорели? — кричу ему с дороги.
— Бог миловал.
— А это что же? — указываю на пустой, разрушенный «порядок».
— Поутикали, — объяснил хохол.
Дома не сгорели, а разорены.
В Ивановском три года назад осели хохлы Каневского уезда, Киевской губернии. Построили 110 землянок. Но мать-земля оказалась «мачехой», и 61 семья через два года «утекла». Одни — в Сибирь, другие — «в Рассею», на старое, разоренное пепелище.
[Читать далее]Остались 49 семей. Но и они почувствовали, что жить здесь нельзя. Переписались в другие переселенческие участки. Из Ивановского еще не ушли. Когда уйдут, Ивановское обратится в груду развалин.
На этом кладбище, среди мертвецов будут жить лишь 13 семей. Они пока держатся за поселок, не уходят и не переписываются.
Эти семьи должны быть сейчас очень богаты. Я подсчитал количество земли, на котором они свободно могут сеять.
Оказалось — 8,100 десятин.
Паны, а не крестьяне.
Переселенческое управление открыло недавно в поселке столовую. Спрашиваю заведующую, фельдшерицу Е. С. Клеманскую:
— Кого же вы кормите?
— Почти всех. Совершенно нищий поселок...
Нищие — владельцы тысяч десятин! Явление чисто русское... В земле лежать миллионы, а есть нечего.
Трудно представить более жалкое и печальное явление, чем уральские переселенцы. Они — жертвы пашей несуразной переселенческой политики... Мученики за чужие грехи...
— У вас ныне неурожай? — спрашиваю Ивановцев.
— Полный. Ни зерна не взяли.
— А в 1910 году?
— Тоже был неурожай.
— В 1909?
— Тоже.
— В 1908?
— Родилось, но все суслик поел. Мы только что тогда пришли и сеяли мало.
— Но урожай здесь все-таки может быть?
— Нет, — уверяли ивановцы, — земля у нас неродючая...
— Зачем же ее выбрали?
— Ходоки наши зимой были, недоглядели. Поманули нас. Насказали небылиц. В переселенческой книжке мы читали: если 30 фунтов проса посеять - 400 пудов соберешь. А мы зерна не видали. Прямо обман.
— Кто же обманул?
— Казна.
— Разорили нас вчистую, - говорят хохлы, - а теперь и помощи не оказывают...
Действительно, разорение ясное. «Ни кола, ни двора». Хлеба нет. Без помощи ивановцы давно бы уж умерли с голоду.
Но интересно, что у них было, когда они явились сюда? У некоторых, говорят, было много. Они принесли сотни рублей. У большинства же от ликвидации хозяйства остались крохи.     
Уральские переселенцы в массе – те голодранцы, которые у себя «в Рассее» экономически были уже за бортом крестьянской жизни.
— У меня было 12 сажен земли, - рассказывал один.
— У меня полдесятины...
— А у меня совсем ничего не оставалось.
Но все-таки там они были на           своей, родной почве. Кое-что имели. Кое-как жили, с голода не могли умереть.        
Здесь, в Киргизской степи, им сразу дали по 15-ти десятин на душу. Богатство, о котором они никогда не мечтали. Иметь 45-60 десятин, — это ли не жизнь?
Паны!
Надо только «робить». Но и тут произошла «заминка».
— Силов нет пахать, — говорят хохлы.
Чтобы спахать десятину целины, надо иметь 6-8 быков. Но в Ивановском, например, 10 семей совершенно без всякого скота. Эти «паны», имеющие по 60-75 десятин, живут исключительно подачками, и в «крестьянском» смысле люди безнадёжные.
Остальные имеют кто лошадь, кто пару быков. Никто, следовательно, не может распахать «целину» один.
— Пашете же вы что-нибудь?
—  Как же, пашем... Старую, киргизскую распашку. Там земля мягкая, нам легко.
Иные и этого не делают. Просто идут бороной по киргизской мякоти и сеют. И по наивности думают, что земля им будет родить с 30-ти фунтов 400 пудов.
«Целина» остается почти непаханной.
— Не под силу... Обманули нас...
За четыре года в Ивановском распахали что-то около 50-ти десятин «целины». Только всего. Это весь вклад в культуру.
Культуртрегеры!
— Как же вы пахали?
— Собирались 3-4 хозяина, складывали быков и пахали.
Киргизы и казаки берут только 5-6 рублей за распашку десятины.
— Но у нас денег нет, — возражали хохлы, - обманули нас, разорили...
Земледелие их «российское», хищническое. Даже не трехпольное. Деление на три поля здесь еще в большинстве поселков не введено. Просто, кто где приткнется, там и сеет. Делят «клины» на доли.
Сеют до изнеможения земли. Ивановцы откровенно рассказывают:
— Сеяли мы три года подряд на одном и том же месте.
До них там киргиз сеял. Тоже, небось, лет 5.
Взяли из земли все соки и негодуют:
— Земля у нас неродючая. Все неудобие... Обманули нас.
— Где же вы теперь посеяли?
— Пробуем новый клин. Но которые немогущие, те посеялись опять на старом месте...
Таких «немогущих» более половины. У них и на следующий год будет голод.
Впрочем, тут у всех будет голод. Не может не быть голода.
— Сколько вы засеяли? — спрашиваю.
— Своих семян у нас не было. Дала нам казна по 5 пудов ржи на обсемененье. Этим мы и засеялись.
— Сколько же десятин?
— Одну...
— Все посеяли?
— Нет. Многие размололи и съели. Есть-то ведь было нечего.
— Как же они будут жить в будущем году?
— Надеются на весеннюю семенную ссуду.
— Но ведь весной тоже будет есть нечего?
— Что ж? Съедим и весеннюю ссуду. Казна поможет: она нас вызволила, — обязана, значит, и помогать.
Говорят с оттенком явного озлобления.
Большую хозяйственную несостоятельность трудно представить.
Все 49 семей ивановцев засеют приблизительно 80 десятин из 8,100. Ясное дело, что у них будет недостаток хлеба, если бы даже он и родился.
Но переселенцы уверены, что хлеб не родится.
С этой уверенностью они пашут и сеют. Конечно, так и пашут и сеют...
— Если не будет засухи, - говорят они, - то обязательно придёт суслик с пустых киргизских степей и уничтожит посев.
В первый год они держались гордо. Надеялись:
— Ныне плохо, в будущем году будет хорошо.
Но когда и 1910 год оказался неурожайным, переселенцы стали падать духом:
— Мы приехали пановать, а придется с сумой идти!.. Обман!..           
1911 год окончательно оборвал все нити, связывающие их с землей.
Они теперь не верят ни в землю, ни в себя.

Сквозь сон слышу шепот. Около печки шушукаются бабы.
— Что вы? — окликаю я их
— К вашей милости... Мы вдовы с сиротами.
— Еще не рассвело... Успеете!
— Мы до мужиков хотели все объяснить…
Слушаю бабьи слезы и чувствую, что не могу поднять головы. Угорел.
Мука останавливаться в хатах переселенцев. Не найдешь сухой.
— Неужели, — спрашивал я, — до сих пор вы не научились строить избы и класть печи?
Хочется с досады ругать этих неприспособленных к жизни, доведенных до отупения людей.
— Хоть бы у киргиз поучились...
Молчат. Потом кто-нибудь кинет обычное:
— Некрепко сидим здесь. Так и строимся.
Потолок в хате всегда сырой. Оттуда каплет. Со стен бегут ручьи. Днем холод. Все сидят на печке в шубах. Там и обедают.
Ночью, когда потопят печку, угар. Синеватый дымок расстилается по избе.
Хаты-землянки из воздушного кирпича. Но у киргиз такие же землянки, только сухие, а у хохлов неизменно сырые.
— Зато у киргиз грязно, а у нас все выбелено, — хвалятся хохлы.
Я набрел на один фельдшерский пункт. Тут три года сидит несчастная фельдшерица и терпит нестерпимую муку.
— Главное, угар, — жалуется она, — никак не могу привыкнуть...
К холоду уже «привыкла». Но сидит всегда в шубе.
Угар и безнадежность сделали из переселенцев хмурых, сумрачных людей. Стоят они сейчас в избе около стола, и мне кажется, что угарная жизнь оставила им только один вопрос:
— Даст или нет?
Все остальное, живое, человеческое вытравила.
Я слышал, как они расспрашивали моего ямщика:
— Зачем начальник приехал? Давать?
— Что вам надо? — спрашиваю у них.
— До вашей милости. Всей громадой желаем, чтобы борщ был всем...
— Какой борщ?..
В 10 из 65 уральских поселков, и в частности, в Ивановском устроены столовые. Почему только в 10, когда такая же нужда среди переселенцев везде — Аллах знает. В этих столовых варят борщ или кандер (кулеш) и раздают на дома детям и старикам. Но приварком, конечно, пользуется вся семья.
— Только по ложке достается, — жаловался здоровенный и сумрачный хохол. — Этак с голода недолго помереть,
— Дают не тебе, а твоим детям, — говорю.
— А я с голода буду подыхать? На них смотреть?
Весной прошлого года кругом обозначились  цинга и тиф. Заболевшим выдали на дом чай, сахар, кислоты, консервированную зелень, белый хлеб. Тотчас же шинки наполнились свертками чая и сахара.
— Мы к этому непривычны, — говорили хохлы о чае.
Кислоты, хлеб и зелень ели больше здоровые, чем больные. И так оправдывались:
— А мы будем с голода подыхать?
— И еще мы желаем, — говорят ивановцы, — чтобы хлеб отпускали всем. Да не по фунту, а по два. Разве фунтом в день человек сыт бывает?
В те семьи, который получили ссуду мукой, переселенческие чиновники распорядились не выдавать хлеба. Предполагалось, что хлеб в таких семьях есть. Но продовольственную муку расходуют в первых числах месяца. Отдают ею старые долги. Усиленно едят. А потом зубы на полку. Семья хлебает один приварок без хлеба.
— И то по ложке...
Ссудой они также недовольны.
— Мало выдали. Не каждому. У кого есть скотина, те не получили...
Всего в декабре поселок получил только 92 пуда.
— От них и помину не осталось.
Питаются исключительно около столовой, т.-е. за счет своих детей, у которых отнимают последнее.
Дело, оказывается, не в скотине, а в общественных работах. Уездному съезду заблагорассудилось исчислить максимум заработка в 1 р. 30 к. Кто вырабатывал эту норму, тот продовольственной ссуды лишался.
— Но я работал и тут же проживал деньги, — возражает переселенец.
— Ты должен был копить, — учит его начальство.
— Нас об этом не предупреждали, — пробует оправдаться переселенец.
— Предупреждали, но ты не слушал.
Главное, что все это несерьезно. И этот максимум, и угрозы. С переселенцем так нянчатся, что можно быть спокойным: у него будет и хлеб, и приварок. Об этом заботится и областное управление, и переселенческое. Оба наперерыв. Это не Самарская и Уфимская губернии, где нужны были героические усилия, чтобы обратить внимание на голодающих.
Это, наконец, не киргизы, до которых ни областному, ни тем более переселенческому управлению нет дела. Умерли они или еще живут — это никого не беспокоит…
Конечно, хорошо, что заботятся о прокормлении переселенца. Он, действительно, голодающий. Бьет в глаза лишь неравенство отношений. Переселенцу все, а башкирину Уфимской губернии или несчастному киргизу — ничего.
— Как хотите, так и вывертывайтесь из беды!
Ивановцы строили плотину, но не у себя, а где-то за 15 верст. Там жили и ночевали в кибитках. Они рассказывают:
— Холодно, сыро... да и невыгодно. Многие так и не пошли.
— Рассуди сам, — говорил старый хохол с чубом, — у меня 10 душ семьи. Заработал я на плотине 8 рублей. Их вычли из ссуды, и я получил на 10 душ всего 3 1/2 пуда муки. Как я могу прокормиться месяц?
— А борщ?
— То другое дело.
— А с киргиз взяли за выпас?
— То опять совсем другое дело...
Но ивановцы, действительно, нуждающиеся люди. В хатах у них одни слезы. Для скота имеется колючка (катун) и кое-где сено (корма тут все-таки уродились), а для людей часто не хватает куска хлеба.
Я наблюдал, как проводят они время. Утром встают и начинают по очереди выбегать на улицу, смотрят:
— Не поднять ли флаг над столовой?
Это условный знак, что борщ поспел.
Как только извивался национальный флаг, ребята с чашками мчались в столовую. Приносили борщ, разводили водой, чтобы увеличить количество, подогревали, и семья садилась обедать. Это самый светлый момент дня. В остальное время хохлы сходились у ворот и говорили:
— На какие земли лучше переселяться: на кабинетные или крестьянского банка?
Чая они не пьют. Во всем поселке не найдешь 3 самоваров. Вечером пекут картошку. Ложатся рано, чтобы «провести время». Спят часов 9—10. Затем снова смотрят:
— Поднят флаг или нет?
«Хорошее житье». От него уже сбежали 60 семей в Ивановке. Здесь нет поселка, откуда бы не «утикали» переселенцы. Оставшиеся говорят:
— Ничего бы мы больше не попросили. Пусть отдадут то, что мы истратили при переселении. Возьмем и уйдем. Ну их с борщом!
От хорошей жизни не убежишь.
Скота мало. Он убывает.
Скот имеет здесь особое значение. У «российского крестьянина» он еще не самое последнее. Последнее — земля, которую можно продать. Переселенец не имеет права ни продавать земли, ни отдавать ее в аренду.
Оп «пан» только на посев.
Тут, значит, скот все.
Если его нет или мало, то нет, в сущности, и крестьянина. Остается вечный нахлебник переселенческого управления... Пенсионер.
Таковы почти все ивановцы и сотни переселенцев других поселков.
Одна мысль у уральского переселенца:
— Уйти отсюда.
Многие уже ушли, вернее — в панике бежали. Унесли остатки того, что принесли из «Рассеи». Но некоторые из них вернулись обратно.
— Тут плохо, а на родине еще хуже... Здесь хоть кормят...
Оторванные от почвы, разоренные переселенцы стали чужими людьми для своего родного угла. Купить земли не на что, а работы не найдешь — своих коренных людей там много.
Некоторые ушли в Сибирь.
Но большинству уйти нельзя. Без денег с места не сдвинешься. Голодные года унесли скотину и все старые, «рассейские» запасы. А землянкам цена грош…
Продовольственную помощь здесь начали оказывать еще с прошлого года, когда о голоде не было даже слышно. Был везде урожай. А тут уж был голод...
Зимой кормили. Три месяца выдавали по пуду зерном на каждого.
Ранней весной бросили было выдавать. Переселенцы, попятно, стали голодать. Открылись болезни. В одном Уральском уезде было 2,000 больных.
Цинга. Тиф…
Голод здесь злой. А главное — он бесконечен. Кормить надо годы, может быть, века...
Кто виновник этой страшной комедии?
Меньше всего переселенец... Он движется стихийной силой нужды. Что с него спросить?
Тот, кто переселяет, должен знать, кого и куда он переселяет.
Нельзя же играть в жмурки. Тут, в самом деле, живут люди, тысячи людей, а не суслики...




Троцкий и децимация

Взято у aloban75

Со времён перестройки повсеместно упоминается факт применения Троцким децимации — казни каждого десятого солдата по жребию. Публицисты и некоторые историки пишут об этом факте, намекая на систематический характер применения децимации во время Гражданской войны. Однако такие выводы есть самая настоящая фальсификация истории.

В википедийной статье «Децимация» написано следующее:

«Во время Гражданской войны в России децимация неоднократно применялась Наркомом по военным и морским делам Л. Д. Троцким. В августе 1918 года он использовал для наказания 2-го Петроградского полка Красной Армии, самовольно бежавшего со своих боевых позиций».

Исторические источники для обоснования такого вопиющего случая кровожадности и излишней жестокости не указаны.

[Читать далее]
«Железобетонный факт» применения Троцким децимации также присутствует в публицистических текстах, исторических журналах, СМИ и даже научных статьях. Авторы таких статей ссылаются на публицистические, художественные или исторические работы, в которых также отсутствуют ссылки на исторические источники.

Например, писатель Широкорад в книге «Великая речная война» раскрывает подробности применения Троцким децимации:

«Под Свияжском Троцкий ввел первые заградительные отряды, позже успешно использованные Сталиным. Тогда же наркомвоенмор осуществил и первую децимацию — расстрел каждого десятого бойца вместе с командирами. В ночь на 29 августа 1918 г. 2-й Нумерной Петроградский полк под натиском превосходящих сил В. О. Каппеля оставил позиции и бежал. Разъяренный Троцкий потребовал расстрелять комиссара полка Пантелеева и командира Гнеушева. В три приема расстреляли 41 человека. Вблизи Вязовых трупы расстрелянных побросали в воду и для верности поутюжили винтами катеров».

В книге уважаемого писателя отсутствуют сноски на документы или иные исторические источники. В ней вообще ничего нет, кроме фантазий автора и более 40 расстрелянных человек, поутюженных для достоверности винтами катеров. Автору публицистического текста простительно пренебрежение правдивостью исторического процесса. Однако изумительно, что Википедия в статье «Троцкий в Свияжске» ссылается на эту публицистику, не указывая никаких альтернативных источников.

Также в книге «Реввоенсовет Республики», вышедшей в 1991 году, доктор исторических наук Юрий Иванович Кораблёв приводит эпизод децимации:

вернуть
«Первый случай массового расстрела имел место 29 августа 1918 года под Свияжском по приговору военно-полевого суда 5-й армии, проведенного по указанию Троцкого. Расстреляно было 20 человек, впервые был применен принцип так называемой децимации, то есть казни каждого десятого, введенной еще в армии древних римлян. Эта трагедия случилась с необстрелянным Петроградским рабочим полком, который бежал, создав угрозу захвата каппелевцами Свияжска и других важных пунктов».

Автор указывает много ссылок на различные исторические источники как мемуарные, так и документальные. Однако именно этот сюжет отставлен без сносок. Невольно возникает ощущение, что с фактом децимации всё не так гладко.

Применение Львом Троцким децимации подтвердить документальными источниками невозможно, потому что они не найдены. А скорее всего вообще не существуют.

Однако в научный оборот введены два мемуарных источника с упоминанием расстрела личного состава частей 5-й армий: мемуары белогвардейца-каппелевца Василия Вырыпаева и автобиография Троцкого.

Участник белого движения так описал события августа 1918 года:

«8-го августа на красный фронт прибыл комиссар по военным делам Лев Троцкий. Он нашёл красную армию в состоянии полного развала, паники и деморализации и начал полную реорганизацию. Его методами были непрестанная пропаганда среди красных войск, усиление организационной работы и беспощадные меры по отношению к дезертирам и трусам. Во время своего пребывания в Свияжске он издал приказ о том, что комиссары и командиры бегущих с фронта отрядов будут расстреливаться на месте. Ждать первого случая применения этого приказа долго не пришлось: отряд петроградских рабочих, неопытных, не пристрелянных, был атакован одной из наших групп и постыдно бежал, и не только бежал, но захватил пароход, на котором рабочие-солдаты намеревались доехать до Нижнего Новгорода. Троцкий окружил этот пароход судами Волжской речной флотилии, оставшимися верными советам, заставил повстанцев сдаться и расстрелял на месте не только командира и комиссара отряда, но каждого десятого солдата. В боях под Казанью он расстрелял более двадцати красных командиров, неспособных занимать свои должности. Он не щадил никого. В войсках вводилась такая дисциплина, какой не было и в старой армии».

Лев Троцкий так писал об этом в своих мемуарах «Моя жизнь»:

«Как раз в этот момент положение на фронте сразу ухудшилось. Свежий полк, на который мы так рассчитывали, снялся с фронта во главе с комиссаром и командиром, захватил со штыками наперевес пароход и погрузился на него, чтобы отплыть в Нижний. Волна тревоги прошла по фронту. Все стали озираться на реку. Положение казалось почти безнадежным. Штаб оставался на месте, хотя неприятель был на расстоянии километра-двух и снаряды рвались по соседству. Я переговорил с неизменным Маркиным. Во главе двух десятков боевиков он на импровизированной канонерке подъехал к пароходу с дезертирами и потребовал от них сдачи под жерлом пушки. От исхода этой внутренней операции зависело в данный момент все. Одного ружейного выстрела было бы достаточно для катастрофы. Дезертиры сдались без сопротивления. Пароход причалил к пристани, дезертиры высадились, я назначил полевой трибунал, который приговорил к расстрелу командира, комиссара и известное число солдат. К загнившей ране было приложено каленое железо».

Два текста личного происхождения — всё, что позволяет публицистам и недобросовестным историкам рассказывать о массовом применении децимации в Красной Армией. Мемуары, как известно, самый неточный и лживый источник. Они издаются спустя некоторое время, а люди, которые их пишут, обычно жаждут что-то специально исказить, либо чего-нибудь приврать.

Если же полностью взять на веру версию событий Вырыпаева, тогда можно говорить только об одном факте применения, но никак не о массовом характере децимации. Систематической децимации, вопреки уверениям публицистов, не существовало. Даже факт одного применения вызывает сомнения. Поэтому, чтобы уверенно заявлять о децимации поставленной на конвейер во время Гражданской войны, надо быть излишне самоуверенным, либо руководствоваться желанием кого-нибудь или что-нибудь очернить.
цинк


Григорий Раковский о белых. Часть XVII: Переоценка ценностей и исход из стана белых (начало)

Из книги Григория Раковского «Конец белых».

Падение Крыма, окончательная ликвидация белых на тер­ритории России, наложили глубокий отпечаток на идеологию ши­роких масс русских беженцев и эмигрантов. В то время, как руководящие константинопольские круги во главе с «Комитетом Политического Объединения» и «Общим Делом» в Париже упо­требляют все силы, чтобы создать иллюзию продолжения воору­женной борьбы между белыми и красными, в это время весьма сложный внутренний процесс переоценки ценностей, который уже давно наблюдался в стане белых, начинает выкристаллизо­вываться, выливаться в конкретные очертания новой политической идеологии.
По существу своему эта переоценка ценностей, которая происходит всюду, куда докатились волны русских беженцев, на первых порах начинает выявляться в виде идейного исхода из стана белых.
[Читать далее]Выступления константинопольских деятелей были если не причиной, то поводом к тому, что руководящее круги русской «белой» эмиграции раскололись на два лагеря, между которыми начинается ожесточенная борьба. Уже в первые дни после падения Крыма в противоположность «Общему Делу» в Парижской газете «Последние Новости», до крымской катастрофы принципиально поддерживавшей Врангеля, печатается ряд статей, которые определенно свидетельствуют об огромном идейном сдвиге, происходившем в массе либеральной и радикальной рус­ской эмиграции. В отличие от врангелевцев эта эмиграция выста­вляет на своем знамени новые лозунги и базируется на новых позициях.
- Власть генералов да подчинится власти демократии.
- Пора извлечь поучение из тяжелых уроков прошлого. Нельзя бесконечно проливать кровь, если это приводит только к укреплению большевиков. За каждым из генералов остались тысячи безвестных могил и страшно, что мы не знаем, как ответить живым и мертвым, за что они погибли...
- Погиб не только «последний генерал». Погибла послед­няя надежда на былую Россию. Старой России нет. Она умерла.
- Военная диктатура фатально превращалась в центр объединения реакционных сил. Сила же — только в демократии, ко­торая не пошла за крымскими деятелями.
Что же такое представлял из себя с этой точки зрения Крым, где левую политику делали правыми руками?
- Никогда, — отвечают теперь «Последние Новости», — он не представлял собою русской демократии, даже в самом расши­ренном, даже в самом надпартийном смысле этого слова. Разве во имя демократии работало крымское правительство Врангеля? Кривошеин и Глинка, могли ли они по чистой совести провести план утверждения за крестьянами захваченной последними земли? Мог ли Струве, идеологически обосновавший антисемитизм и так обостривший и запутавший украинский вопрос без задней мысли осуществить федеративное начало в России? Мог ли Кли­мович ввести разумный порядок и создать честную полицию, когда с молодых лет он мыслил Россию как объект для охран­ного отделения?
- Единый антибольшевистский фронт должен образоваться не по классовому принципу, как того хотят большевики и пра­вые, а по принципу политическому — признанию мартовской ре­волюции; не приемлющие ее должны быть сняты с политиче­ских счетов и сметены без остатка.
Выступление в парижской печати лидера к. д. Милюкова с аналогичными заявлениями окончательно закрепило этот пово­рот, Представитель партии, которая вдохновляла и неуклонно поддерживала всех военных диктаторов — Колчака, Деникина, Юденича и Врангеля — поставил точки над «i» и назвал вещи своими именами.
Он отказывается видеть в последовательном поражении трех антибольшевистских армий — Колчака, Деникина и Врангеля — случайность, трижды повторявшуюся. Механические объяснения этих поражений его не удовлетворяют. Есть, значит, какой-то основной порок в самой системе гражданской войны, как она организовывалась и велась до сих пор. Порок этот — отсутствие настоящей внутренней связи между группами, руководившими борьбой, и народными массами. Основная задача момента — восстановить единство либеральных, демократических сил России. Во имя этой цели надо оказаться от иллюзии, что вооруженная борьба с большевиками может продолжаться с Лемноса, Чаталджи и Галлиполи…
В конечном итоге Милюков приходит к выводу, что к старому нет возврата ни в каких формах, что нужно отмеже­ваться от тех, кто старыми способами ищет путей к старому, от тех групп и течений, которые связаны с пережитыми ката­строфами…
Выступая с подобным сообщением в газетах, Милюков явился выразителем мнения значительной части парижской группы членов партии Народной Свободы… окончательно выкристаллизовав­шегося и зафиксированного в особой «записке», принятой после Крымской катастрофы (21 декабря). Эта «записка» заключала в себе основы так называемой «новой тактики», вокруг которой в стане белых разгорелась ожесточенная полемика.
Основы «новой тактики» сводились к тому, что период вооруженной борьбы с большевиками в тех формах, в которых она велась Деникиным, Колчаком, Врангелем и др., закончился.
Первой чертой нового плана борьбы должно быть отделение военных сил и их командования от того политического сопровождения, с которым они неизбежно являлись. Политиче­ская власть должна быть отделена от военной и должна быть передана какому-либо органу гражданской власти, имеющему общественную санкцию.
Второй чертой «новой тактики» должно явиться разрешение в определенном смысле теперь же, т. е. до Учредительного Собрания, ряда основных вопросов внутренней политики: во­проса аграрного, национального, о форме государственности. Учредительное Собрание может принять или отвергнуть пред­лагаемые решения. Но надо теперь же занять определенное место, чтобы страна знала, куда хотят ее вести. Оставлять открытыми эти вопросы — значит не столько уважать права на­рода, сколько отрицать данные жизнью решения. Аграрный во­прос должен быть разрешен в интересах крестьянства. Требования отделившихся от Советской России народностей должны быть удовлетворены. Форма правления в России должна быть республиканская. В России должна быть проведена программа глубокой экономической и социальной реконструкции.

В пылу этой борьбы ставка и те круги, на которые она опирается, пропускают мимо ушей предупреждение французов о том, что с 1 января они прекращают содержание беженцев и армии. О возможности расформирования армии, о необходимости заблаговременного ее расселения никто серьезно не думает.
Правда, в смысле урегулирования материального вопроса кое-что делается... С момента оставления Крыма и расфор­мирования правительства в Константинополе возникает вопрос о создании общественно-политической организации, которая, идя на поводу у главного командования, взяла бы в свои руки всю работу по обеспеченно армии и беженцев. Эта организация дол­жна была управлять и русским государственным имуществом, и средствами, находящимися за границей. В ее распоряжение дол­жны были поступать все суммы, ассигнуемые на эвакуирован­ных русских иностранными государствами. В конечном итоге предполагалось создать под флагом общественности орган правительственного характера, ответственный только перед буду­щим общероссийским правительством.
Представители Врангеля в Париже — Бернацкий, Струве и работавший за кулисами Кривошеин — энергично взялись за создание такого «Русского Делового Комитета». Однако мораль­ная изоляция главного командования уже дает весьма определен­ные результаты.
Представители Врангеля должны были договориться с про­мышленниками. Последние, как ожидалось, представят комитету большие средства, что вместе с остатком правительственных сумм даст в руки главного командования и поддерживавших его политических групп главный нерв власти — крупные денежные суммы.
Все эти планы не получили реального осуществления. Про­мышленники перессорились между собою, обвиняя друг друга в корыстных намерениях, в стремлении набить карманы при реализации русского имущества. К тому же выяснилось, что они желают помочь делу только путем ликвидации вывезенных цен­ностей. Самая идея бюрократического комитета, в особенности, когда выяснилось, что представители Врангеля желают играть в нем руководящую роль, была встречена с предубеждением. «Деловой комитет… распался в мо­мент своего зарождения, тем более, что французское прави­тельство отказалось иметь с этим комитетом какие бы то ни было сношения.
Ставка врангелевцев в Париже была бита.

Но перед русскими общественно-политическими кругами стояла гораздо более сложная и ответственная проблема. Ввиду того, что Крымское правительство оказалось ликвидиро­ванным, необходимо было создать какой-нибудь достаточно ав­торитетный орган для защиты и представительства общерус­ских интересов заграницей.
Вокруг этого вопроса разгорается ожесточенная борьба. Непосредственно после падения Крыма как в Константинополе, так и в Париже идут усиленные разговоры на тему о создании «Национального Русского Собрания», «Национального Русского Комитета»…
Ревниво оберегая свою призрачную власть, Врангель никак не может примириться с тем, что его забыли, отодвинули куда-то в сторону. Ему непонятно, как это в Париже, без его участия, создается какое-то собрание, комитет, который будет пред­ставлять собою антибольшевистскую Россию.
Этому нужно положить конец.
И вот бывший диктатор приказывает своим подчиненным «принять надлежащие меры», а сам посылает Струве телеграм­му с многозначительным предостережением.
- Русская армия, — пишет он, — ни в каком отношении не может быть в зависимости от «Национального Комитета».
В беседе же с константинопольскими журналистами Вран­гель заявил:
- Мысль об организации такого собрания я всецело при­ветствую, поскольку речь идет об объединении русских обще­ственных кругов, желающих «мне» помочь и оказать «мне» поддержку в «моей» работе. Ни о каких законодательных функциях такого образования не может быть и речи в силу сложив­шихся обстоятельств.
Однако тревога оказалась преждевременной, так как мысль об организации «Национального Собрания», «Национального Ко­митета» не встретила общего сочувствия и уступила место другим проектам. Во врангелевских кругах тем временем рабо­та идет в другом направлении. По инициативе Гучкова в Пари­же устраиваются собрания бывших членов Государственной Думы и Государственного Совета. Однако попытка оживить деятель­ность представителей правых кругов этим способом успеха не имела уже по одному тому, что сторонники «новой тактики» выдающееся русские парламентарии отказались принять участие в фальсификации общественного мнения. Тем не менее, после дол­гих и сложных переговоров, в Париже из числа бывших чле­нов Государственной Думы и Государственного Совета по вы­борам, в декабре месяце, создается «Парламентский Коми­тет». Такие же комитеты организуются в Константинополе и Берлине. Представляя собою старую цензовую Россию, парламентские комитеты официально ставят себе следующие две основных задачи: осведомлять заграничные парламенты и пра­вительства о том, что происходит в России, и стремиться к установлению в России государственного и правового порядка на на­чалах народного представительства. В действительности коми­теты энергично поддерживают Врангеля, считая это главной своей задачей, и вместе с тем отстаивают необходимость вме­шательства иностранцев в русские дела, их всемерную помощь антибольшевистским силам, т. е. Врангелю, вплоть до помощи армией.
Никакого влияния на массу русских, находившихся за гра­ницей, в частности на берегах Босфора, эти комитеты не имели, и попытка осколков старой цензовой России напомнить о своем существовании проходит незамеченной. Все внимание широких общественно-политических кругов и вообще русской эмиграции сосредоточивается на попытке представителей противоположной точки зрения созвать совещание членов Учредительного Собрания…
Ожесточенно нападает на учредиловцев «Общее Дело»…
«Общее Дело» энергично доказывает, что нужно во что бы то ни стало сохранить крымскую армию и генерала Вран­геля.
Но и сам Врангель, сознавая опасность, в своих печатных выступлениях, в своих речах и беседах старается всячески ди­скредитировать учредиловцев и за неимением кого бы то ни было противопоставляет им... «Константинопольский Парла­ментский Комитет».
Отождествляя как врагов своих и «Русской Армии» Милю­кова, Керенского, Минора, Чернова, Врангель заявляет, что он не может признать за теми, кто вел тайную или явную борьбу против русской армии, «кто играл в руку Ленина», права говорить от имени русского народа.
Объезжая лагери в Галлиполи и на Лемносе, Врангель вы­ступает перед войсками в качестве митингового оратора и ру­гает последними словами предателей, «которые как шакалы собрались в Париже и стали говорить, что русской армии нет, а есть только толпы беженцев».
- Россия здесь, среди вас, — восклицает он. Уже идут к нам русские люди и объединяются вокруг вас и меня. Не та дрянь, что собралась в Париже, а настоящие честные люди. Я привез вам из Константинополя привет избранников земли рус­ской, когда Россия была еще велика и могуча, — от членов Государственной Думы всех составов и выборных членов Го­сударственная Совета. Все они шлют вам привет и собира­ются вокруг нас...
А в это время не только в беженских и эмигрантских мас­сах, но и в высших военных кругах новые настроения вылива­ются в форму глубокой ненависти и отвращения к тому, что возглавляло собою стан белых.
Да иначе и не могло быть в Константинополе и на берегах Босфора, где на глазах стотысячной массы русских происходил процесс уже не разложения, а смрадного гниения того, что осталось от старой России. Здесь, где официальные круги не имели воз­можности втирать очки так, как это делалось в Крыму, где не было за исключением «Общего Дела» газет, которые залечи­вали и приукрашивали бы мрачную действительность, в полной мере выявилась реакционная и реставрационная сущность тех, кто хотел воссоздавать Россию. Они продолжали еще лепетать что-то невнятное о национализме, о великой России, о своем патриотизме, — и здесь же, на глазах того «народа», которым они считали вывезенных из Крыма, с невероятным цинизмом обде­лывали свои гнусные, шкурные делишки. В константинопольских кафе и притонах оптом и в розницу распродавали казенное иму­щество, вплоть до судов несчастного Черноморского флота. На глазах у всех хищники, именовавшие себя русскими патриотами, яростно поддерживавшие Врангеля и «Русскую Армию, обкрады­вали эту армию и вывезенный «народ». Куда-то исчезали грандиозные суммы. Вакханалия взяточничества и казнокрадства разы­грывается вокруг ликвидации вывезенного из Крыма имущества, чем ведала особая ликвидационная комиссия. Чувствуя в душе, что последний «стан белых» разваливается, те, кто играл руководящую роль в этом стане, энергично запасались валютой, а затем, по­лучив, благодаря деньгам и связям визы, улетучивались на запад. Цинизм в этом отношении превосходил все границы. До­статочно было потолкаться возле консульского суда, погово­рить с одним, двумя адвокатами, чтобы услышать о гнусней­ших проделках, о взяточничестве и мошенничестве тех лиц, которым вверены были судьбы десятков тысяч человек и ко­торые под флагом любви к России, под покровом идейности, самоотверженного патриотизма, и здесь продолжали спекулиро­вать жизнями, торговать кровью несчастных, обманутых и бро­шенных на произвол судьбы людей. Если бы из гроба встали первые вожди антибольшевистской армии, они с ужасом отшат­нулись бы от тех, кто ныне завершал их дело, кто прикры­вался до сих пор их именами...
Неудивительно, что в беженских кругах с каждым днем нарастало озлобление против того, что называлось «ставкой». И это явление наблюдалось не только в низах. Даже генералы, игравшие весьма видную роль в течение последних лет на юге России, и те заявляли:
- Чем скорее кончится этот процесс гниения, тем будет лучше для общего дела. Нужно «добивать» Врангеля, — вот за­дача момента.
Это добивание генералами друг друга на практике вылива­лось в форму выступлений чисто личного характера, что про­изводило отталкивающее впечатление.
Особенно типична в этом отношении была потасовка, ко­торая разыгралась между Врангелем и Слащевым.
Очутившись не у дел и, по его выражению, «без пиастров» в Константинополе, Слащев со своими приближенными откры­то выступает против главного командования. Он требует от Вран­геля денег на основании тex обязательств, которые, как пишет Слащев в своем рапорте Врангелю, «вы взяли на себя, прини­мая должность главнокомандующего».
- На основании изложенного доношу, — пишет Слащев, — 1) голодаю, 2) голодают офицеры и солдаты, 3) спрашивают у меня — за что...
Не получив ответа на свой рапорт, он письменно проте­стует против того, что «Политический Объединенный Комитет» выступает на поддержку «виновника потери нашей земли».
Врангель не остается в долгу и предает Слащева специально организованному суду, который, по словам Слащева, соста­влен был из неоднократно ошельмованных им, Слащевым, лиц. Суд лишает Слащева мундира и исключает со службы. Этим дело не заканчивается. Слащев ударяется в сферу всяких ра­зоблачений, издает отдельной брошюрой свои рапорты Вранге­лю, хвалебные вырезки из газет и прочий материал, который, по мнению автора, должен был, по-видимому, дискредитировать Врангеля, Шатилова, Коновалова и др. и возвести на пьедестал его. Слащева. В своем последнем письме Врангелю он критикует незаконный суд и задает в конце вопрос главнокомандующему:
- Обсудим, — пишет он в ответ на то место приказа о Слащеве, где говорилось о поступке, «недостойном русского человека», — кто русский человек: тот ли, кто с горстью лю­дей удержал Крым, дал приют бежавшим из Новороссийска и сдал управление старшему назначенному начальнику, или тот, который провозгласил Крым неприступной крепостью, имел почти равные противнику силы, и со своими приближенными, несмотря на мои предупреждения о преступности их действий, довел войска до эвакуации в Константинополь.
Выпуском своей брошюры под претенциозным заголовком «Требую суда общества и гласности» Слащев, впрочем, достиг не тex результатов, каких ожидал.
- Пусть поедают друг друга, как пауки в банке, - такую злорадную оценку получила брошюра среди русских «низов».
Факт потасовки двух виднейших генералов не прошел, однако, бесследно в военных кругах, где все чаще и чаще на­чинают вспоминать Деникина, а группа видных генералов даже посылает ему не то в Англию, не то в Бельгию демонстративную приветственную телеграмму, как «единственному честному че­ловеку».