November 9th, 2019

Сейерс и Кан о революции 1917 года, начале гражданской войны и интервенции

Из книги Майкла Сейерса и Альберта Кана «Тайная война против Советской России».

В середине лета знаменательного 1917 года, когда в России уже бурлил вулкан революции, некий американец, майор Рэймонд Робинс, прибыл в Петроград с весьма важным секретным заданием. Официально он был заместителем начальника американской миссии Красного Креста. Неофициально он состоял на службе в разведывательном отделе армии Соединенных Штатов. Его секретное задание состояло в том, чтобы препятствовать выходу России из войны с Германией.
На Восточном фронте положение было угрожающее. Немцы дробили на части русскую армию, плохо вооруженную и подчиненную бездарному командованию. Пал расшатанный войною и насквозь прогнивший феодальный царский режим. В марте Николай II был вынужден отречься от престола, и в России было создано Временное правительство. По всей стране пронесся революционный клич: «За мир, за хлеб, за землю!», в котором слились и новые надежды, и давнишние чаяния миллионов измученных войной, обездоленных и голодных русских людей.
Союзники России — Англия, Франция и США — со страхом ждали неминуемого развала русской армии. С минуты на минуту у немцев могла освободиться на Восточном фронте миллионная армия для переброски на Запад, против усталых войск союзников. Не меньшую тревогу вызывала мысль, что украинская пшеница, кавказская нефть, донецкий уголь и прочие неисчислимые богатства русской земли попадут в прожорливую пасть Германии.
Союзники прилагали все усилия к тому, чтобы заставить Россию воевать хотя бы до тех пор, пока на Западный фронт прибудут американские подкрепления. Майор Робинс был одним из тех многих дипломатов, военных и агентов разведки, которых спешно посылали в Петроград, чтобы всеми силами попытаться сохранить Россию в числе воюющих стран.
[Читать далее]
...
На Волге Робинс обнаружил огромные запасы гниющего на складах зерна, которое нельзя было вывезти за неимением транспорта. При царском режиме бездарное руководство совсем развалило транспорт, а Керенский ничего не предпринял для его восстановления. Робинс пробовал собрать на Волге флотилию барж для перевозки зерна, но чиновники Керенского уверяли его, что это невыполнимо. Но вот к Робинсу явился один крестьянин, отрекомендовавшийся председателем местного совета крестьян. Он сказал, что баржи будут. И на следующее утро хлеб двинулся вверх по реке к Москве и Петрограду.
Повсюду Робинс наблюдал тот же контраст между полной беспомощностью правительства Керенского и организованностью и решимостью революционных советов. Раз председатель совета что-нибудь обещал, можно было не сомневаться, что дело будет сделано…
Когда Робинс впервые попал в русскую деревню и пожелал увидеть кого-нибудь из местных властей, крестьяне в ответ только улыбнулись: «Вы бы лучше потолковали с председателем совета».
— Что это за совет? — спросил Робинс.
— Рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.
— Но это какая-то революционная организация, — возразил Робинс, — а мне нужна гражданская организация — законные гражданские власти.
Крестьяне рассмеялись: «Ну, эти немногого стоят. Вы лучше поговорите с председателем совета».
Вернувшись в Петроград, Робинс сделал предварительный доклад полковнику Томпсону. Он заявил, что Временное правительство Керенского — «власть на бумаге, навязанная сверху и опирающаяся на штыки в Москве, Петрограде и нескольких других пунктах». Подлинную власть в стране осуществляют Советы. Но Керенский стоит за продолжение войны с Германией, и поэтому он, Робинс, считает необходимым, чтобы Керенский оставался у власти.
...
Бледный, взволнованный, как всегда в доверху застегнутом коричневом френче, выпучив глаза и по-наполеоновски согнув в локте правую руку, Александр Керенский, премьер Временного правительства, шагал по своему кабинету в Зимнем дворце и кричал в лицо Рэймонду Робинсу:
— Чего они хотят от меня? Половину времени я должен проповедовать западно-европейский либерализм, чтобы угодить союзникам, а остальное время — российско-славянский социализм, чтобы сберечь голову на плечах!
У Керенского были причины волноваться. Те, на кого он опирался — русские миллионеры и англо-французские союзники, — уже сговаривались за его спиной о том, чтобы отстранить его от власти.
Русские миллионеры прямо угрожали, что откроют двери немцам, если Англия и Франция не предпримут мер для борьбы с революцией.
«Революция — это болезнь, — сказал американскому корреспонденту Джону Риду „русский Рокфеллер“ Степан Георгиевич Лианозов. — Рано или поздно иностранные державы должны будут вмешаться, как всякий вмешался бы, чтобы вылечить больного ребенка и научить его ходить».
Другой русский миллионер, Рябушинский, заявил, что видит один выход из положения — «костлявая рука голода, народная нищета схватит за горло лжедрузей народа — демократические советы и комитеты».
Сэр Сэмюэль Хор, начальник британской дипломатической разведки в России, вернулся в Лондон после бесед с этими русскими миллионерами и доложил, что лучшее разрешение русской проблемы — военная диктатура. По словам Хора, самыми подходящими кандидатами на пост диктатора были адмирал Колчак (Хор назвал его «самым близким подобием английского джентльмена, какое он видел в России») и генерал Лавр Георгиевич Корнилов, маленький и крепкий, с черной бородкой, командующий казачьими частями русской армии.
Английское и французское правительства решили сделать ставку на Корнилова — пусть именно он будет тем сильным человеком, который не даст России выйти из войны, покончит с революцией и будет отстаивать англо-французские финансовые интересы в России.
Когда Робинс узнал об этом решении, ему сразу стало ясно, что союзники допустили серьезную ошибку. Они не понимают характера русского народа. Они играют на руку большевикам, с самого начала предупреждавшим, что режим Керенского окажется ширмой, за которой будет тайно подготовляться контрреволюция. Генерал-майор Альфред Нокс, английский военный атташе и начальник английской военной миссии в Петрограде, резко предложил Робинсу оставить свое мнение при себе.
Путч должен был состояться 8 сентября 1917 г. Утром Корнилов в качестве главнокомандующего выпустил прокламацию, в которой призывал к свержению Временного правительства и к установлению «дисциплины и порядка». На улицах Москвы и Петрограда появились тысячи листовок, озаглавленных «Русский герой Корнилов». Много лет спустя Керенский рассказал в своей книге «Катастрофа», что «эти листовки были отпечатаны на средства английской военной миссии и доставлены в Москву из английского посольства в Петрограде в вагоне английского военного атташе генерала Нокса». Корнилов отдал приказ о наступлении двадцатитысячной армии на Петроград. В рядах ее были французские и английские офицеры в русских мундирах.
Керенский был потрясен этим предательством. В Лондоне и в Париже его по-прежнему величали «героем русских народных масс» и «великим демократом». А здесь, в России, представители союзников пытаются его свергнуть! Керенский беспомощно искал выхода и ничего не предпринимал.
Петроградский совет, в котором большинство составляли большевики, по собственной инициативе отдал приказ о немедленной мобилизации. К вооруженным рабочим присоединились революционные матросы-балтийцы и солдаты с фронта. На улицах спешно возводились баррикады и проволочные заграждения. Устанавливались орудия и пулеметы. Красногвардейцы-рабочие в кепках и кожаных куртках, вооруженные винтовками и ручными гранатами, — ходили дозором по грязным булыжным мостовым.
В четыре дня армия Корнилова развалилась. Сам Корнилов был арестован солдатским комитетом, тайно созданным в его войсках. Около сорока царских генералов, участвовавших в заговоре Корнилова, в первый же день были арестованы в гостинице «Астория», где они ожидали известий о победе Корнилова. Товарищ военного министра в правительстве Керенского Борис Савинков, скомпрометированный участием в заговоре, был смещен. Временное правительство теряло почву под ногами…
Путч привел как раз к тому, что он должен был предотвратить: к победе большевиков и демонстрации силы Советов.
Фактически власть в Петрограде принадлежала не Керенскому, а Советам.
Усиление Советов, по словам Рэймонда Робинса, решило исход дела. «Советы — вот сила, победившая Корнилова».
...
7 октября полковник Томпсон отправил в Вашингтон тревожную телеграмму:
Максималисты (большевики) активно добиваются большинства на Всероссийском Съезде рабочих и крестьянских депутатов, назначенном на текущий месяц. В случае успеха будет образовано новое правительство, последствия могут быть пагубные — вплоть до сепаратного мира. Используем все ресурсы, но требуется немедленная поддержка, иначе будет поздно.
3 ноября в кабинете Томпсона состоялось тайное совещание военного руководства союзников в России. Как обуздать большевиков? Глава французской военной миссии генерал Ниссель обрушился на Временное правительство, упрекая его в беспомощности, а русских солдат обругал «собаками». Тут один из русских генералов встал и, весь красный от гнева, вышел из комнаты.
Генерал Нокс стал упрекать американцев за то, что они не поддержали Корнилова.
— К чему мне Керенский и его правительство? — кричал Нокс Робинсу. — Бездарные, никчемные люди. Вы бы должны стоять за Корнилова!
— Но, генерал, — возразил Робинс, — вы-то стояли за Корнилова!
Английский генерал вспыхнул.
— Единственное, что сейчас возможно в России, — сказал он, — это военная диктатура. Этим людям нужен кнут!
— Генерал, — сказал Робинс, — как бы здесь не получилась диктатура совсем другого рода.
— Эти красные агитаторы?!
— Вот-вот.
— Робинс, — оказал генерал Нокс, — вы не военный. Вы ничего не смыслите в военных делах. Военные знают, как поступать с такими типами. Мы их ставим к стенке и расстреливаем.
— Да, если вам удается их поймать, — сказал Робинс. — Я согласен, генерал, что ничего не смыслю в военных делах, но в народе я кое-что смыслю; я работал с ним всю жизнь. Я поездил по России и думаю, что сейчас главная проблема для вас — народ.
7 ноября 1917 г., через четыре дня после этого совещания, власть в России перешла к большевикам.
Большевистская революция, потрясшая весь мир, совершалась необычно, вначале почти незаметно. Это была самая мирная революция в истории. По улицам столицы расхаживали небольшие отряды солдат и матросов. То тут, то там раздавались случайные выстрелы. Люди собирались кучками на холодных улицах, спорили, размахивали руками, читали свежие воззвания и прокламации. Как всегда, передавались разноречивые слухи. По Невскому дребезжали трамваи. Женщины ходили за покупками. Консервативные петроградские газеты вышли в этот день обычным порядком и даже не сообщили о том, что произошла революция.
...
В Вашингтон Фрэнсис сообщил, что, по его мнению, советский режим не просуществует и месяца. Он убеждал государственный департамент не признавать русское правительство, пока большевики не будут свергнуты и их не сменят «русские патриоты»…
В то же утро Рэймонд Робинс вошел в кабинет полковника Томпсона в петроградском штабе Красного Креста.
— Начальник, — сказал Робинс, — нам надо поторапливаться! Все эти разговоры, что Керенский где-то соберет армию, что с Дона идут казаки, а из Финляндии — белая гвардия, — все это вздор. Им не дойти сюда. Слишком много вооруженных крестьян преграждают им путь. Нет, эти заправилы из Смольного еще продержатся!
Робинс просил у своего начальника разрешения сейчас же отправиться в Смольный для беседы с Лениным.
— В общем, это добрые, достойные люди, — сказал Робинс о большевиках. — Я и сам занимался политикой и имел дело с американскими политическими лидерами и уж не думаю, чтобы в Смольном нашлись люди, более продажные и скверные, чем некоторые наши политиканы!
Вместо ответа Томпсон показал Робинсу только что полученные из Вашингтона распоряжения. Его немедленно вызывали туда для личных разговоров.
Он согласился с мнением Робинса, что большевики представляют массы русского народа, и сказал, что по приезде в Америку попытается убедить в этом государственный департамент. А пока Робинс возводится в чин полковника и назначаемся начальником американской миссии Красного Креста в России. Полковник Томпсон пожал руку своему бывшему заместителю и пожелал ему удачи.
Робинс не стал терять времени. Он поехал в Смольный и был принят Лениным.
— Я стоял за Керенского, — откровенно признался Робинс, — но когда передо мною труп, я это понимаю, и я вижу, что Временное правительство умерло.
Робинс спросил Ленина, можно ли надеяться, что Россия будет продолжать войну с Германией.
Ленин ответил вполне откровенно. Россия уже вышла из войны. Она не может воевать с Германией, пока не будет создана новая армия. На это нужно время. Всю прогнившую систему русской промышленности и транспорта придется перестраивать сверху донизу.
2 декабря 1917 г. Фрэнсис послал в Вашингтон первое секретное сообщение о деятельности атамана донских казаков генерала Алексея Каледина. Фрэнсис назвал его «командующим казачьими частями, насчитывающими 200 тыс. казаков». Генерал Каледин организовал на юге России белую контрреволюционную казачью армию, провозгласил «независимость Донской области» и готовился идти на Москву, чтобы свергнуть советскую власть. Группы офицеров царской армии вели для Каледина шпионскую работу в Петрограде и в Москве и поддерживали связь с Фрэнсисом.
Через несколько дней американский генеральный консул в Москве Мэддин Саммерс по просьбе Фрэнсиса послал в государственный департамент более подробные сведения о численности войск Каледина. Саммерс, женатый на дочери богатого русского дворянина, был настроен к советскому режиму еще более враждебно, чем Фрэнсис. В его сообщении говорилось, что Каледин уже объединил под своим знаменем все «честные» и «лойяльные» элементы южной России.
Государственный секретарь Лансинг в телеграмме американскому послу в Лондоне дал указание тайно предоставить Каледину заем, используя для посредничества английское либо французское правительство.
«Вы, конечно, понимаете, — добавлял Лансинг, — что следует действовать без промедления и внушить. тем, с кем вы будете разговаривать, необходимость. держать в тайне сочувствие, а тем более финансовую помощь Соединенных Штатов движению Каледина».
Фрэнсису предлагалось также соблюдать величайшую осторожность в сношениях с петроградскими агентами Каледина, чтобы не возбудить подозрений у большевиков.
Однако советское правительство, отлично учитывавшее вероятность интервенции союзников, узнало про этот заговор. В середине декабря советская печать выступила с обвинением американского посла в тайных сношениях с Калединым. Фрэнсис заявил, что знать не знает казачьего атамана…
Советское правительство, изолированное враждебностью союзников и слишком слабое, чтобы один на один бороться с немецкой военной машиной, было вынуждено защищаться всеми возможными средствами. Ближайшую угрозу для него представляла Германия.
Чтобы спасти новую Россию и выиграть время для проведения самой необходимой реорганизации и для создания Красной армии, Ленин предложил немедленно заключить мир на германском фронте.
— Мир придется все равно заключать, — сказал Ленин своим соратникам, подвергнув подробному обсуждению плачевное состояние русского транспорта, промышленности и армии. — Нам необходимо упрочиться, а для этого нужно время… Если немцы начнут наступать, то мы будем вынуждены подписать всякий мир, а тогда, конечно, он будет худшим.
По настоянию Ленина советская делегация спешно выехала в Брест-Литовск, в ставку восточной группы германской армии, чтобы ознакомиться с германскими условиями мира.
23 декабря 1917 г., на следующий день после первого заседания предварительной мирной конференции в Брест-Литовске, представители Англии и Франции встретились в Париже и тайно сговорились расчленить Советскую Россию. Соглашение их называлось «L'accord Franco-Anglais du 23 decembre 1917, definissant les zones d'action francaises et anglaises».
Условия его гласили, что Англия получает в России «зону влияния», дающую ей кавказскую нефть и контроль над Прибалтикой; Франция — тоже «зону», дающую ей железо и уголь Донбасса и контроль над Крымом.
Этот тайный англо-французский договор лег в основу политики, которую Франция и Англия проводили в отношении России в течение нескольких последующих лет.

Дмитрий Лехович о Деникине


В академии Антон Иванович учился плохо; он окончил ее последним из числа имеющих право на производство в Генеральный штаб.
...
В… докладе в декабре 1938 года Деникин, считавший войну с Германией неизбежной, дал разбор нескольких ситуаций, где эмиграция могла принять участие в "час войны" в "русском деле".
В главном прогнозе своем он ошибся. Ему казалось невозможным, чтобы русский народ, вооруженный во время войны, не восстал бы против коммунистической власти, поработившей его. В таком случае, считал он, место эмиграции там, в рядах армии и народа, сбросивших советскую власть, чтобы стать на защиту родины.
Считал он также, что Красная армия под ударами внешнего врага разложится и в стране наступит хаос, с повторением во втором издании, под другими именами, но в той же сущности происходившего в России в 1918 году. И в этом новом калейдоскопе гражданской смуты, так же, как и тогда, предполагал он, выделится вооруженное национальное движение, в котором сольются лучшие элементы армии и народа. И если стимулом этого движения будет "свержение советской власти и защита родины", то место эмиграции в его рядах.
Но если бы этого не случилось?
[Читать далее]
"Что делать, - ставил он вопрос, - если в случае войны народ русский и армия отложат расчеты с внутренним захватчиком и встанут единодушно против внешнего (врага)?"
На этот вопрос Деникин дал следующий ответ: "Я не могу поверить, чтобы вооруженный русский народ не восстал против своих поработителей…"
/От себя: то есть самоуверенный генерал так ничего и не узнал и не понял о России и русском народе./

Гражданская война в Испании вызывала в нем живейший интерес, и вполне естественно, что симпатии его были на стороне генерала Франко. Он от души желал ему победы…
…политика французского правительства… приводила Деникина в уныние. Он не мог мириться с мыслью, что жертвы, принесенные Россией во время первой мировой войны, позабыты, что из-за желания наладить отношения с Советским Союзом прошлая "национальная" Россия вычеркнута из памяти.
/От себя: в международной политике тоже так и не научился разбираться./

Удручало Деникина появившееся во время войны и усилившееся к концу ее движение в некоторых кругах эмиграции на сближение с советской властью…
Осуждал он группу видных парижских эмигрантов, принявшую приглашение посетить советское посольство в Париже. Возмущался Деникин поведением историка и политика Милюкова, который за долгую свою жизнь, переменив немало "ориентаций", под конец признал Октябрьскую революцию органической частью национальной истории и, оценивая высоко советское достижение, считал, что "народ не только принял советский режим, но примирился с его недостатками и оценил его преимущества". Чего Деникин не мог простить Милюкову - это его утверждения, что "когда видишь достигнутую цель, лучше понимаешь и значение средств, которые привели к ней"…
В Париже к длинному перечню разочарований прибавилось еще одно, и, пожалуй, самое горькое и жестокое, - среди близких людей и соратников, членов Добровольческого союза, с кем связывало не только прошлое, но и единомыслие в исповедовании белой идеи, среди этих людей Деникин почувствовал отчуждение. Они относились к нему с той же любовью, с тем же уважением, как прежде. Но это была любовь к прошлому, к героическим страницам белой борьбы и ее вождю Деникину.
Теперь же, после блестящих побед Красной армии, когда заходил разговор о непримиримости к советскому строю, некоторые из них молчали и даже находили какое-то оправдание.

На вопрос: чем вызван его отъезд из Франции, А. И. Деникин ответил, что "во Франции стало душно", что нет свободной русской печати, что русские газеты выходят там под "прямым или косвенным советским контролем" и что, следовательно, ему, Деникину, там закрыта возможность высказывать свои взгляды в печати.

Деникин с волнением следил за ростом коммунистического влияния на всем огромном пространстве Европы и Азии. Он опасался, что американская демобилизация и разоружение создадут условия, при которых правительство Сталина поставит Соединенные Штаты и Англию перед необходимостью вместо дипломатических протестов начать вооруженную борьбу.
/От себя: нелегко понять логику антисоветчика - демобилизация и разоружение создадут необходимость начать вооруженную борьбу…/
Подобное столкновение грозило бы русскому народу неисчислимыми бедствиями. Предотвратить столкновение казалось ему почти невозможным. И потому он решил высказать власть имущим в демократических странах те меры, которые в случае войны оградили бы страну его - Россию - от раздела и чужеземного ига. И он решился на посылку записки-меморандума правительствам Англии и Соединенных Штатов.
/От себя: опять же замечательная логика – Запад разоружится, из-за этого столкнётся с Россией и победит её, поэтому нужно подсказать ему, как лучше Россию разбомбить./
В этом решении было что-то патетически нереальное. Казалось бы, чего мог добиться человек, имя которого в Соединенных Штатах (если и не окончательно позабытое) ошибочно связывалось в глазах американской читающей публики с понятием злостной реакции и обскурантизма?
И в то же время в решении Деникина было желание "служить России, бороться все за ту же "великую, единую, неделимую...". Он считал нужным довести до сведения Вашингтона и Лондона мнение тех, кто, с его точки зрения, представлял интересы не СССР, а подлинной России.
Записка генерала Деникина, озаглавленная "Русский вопрос", была отправлена 11 июня 1946 года. Разбирая в ней внутреннее положение Советского Союза, Антон Иванович говорил, что в данное время третья мировая война Советскому правительству нежелательна, но что мировая революция остается конечной целью коммунизма, а потому правительство Сталина будет стремиться "взорвать мир изнутри" или по крайней мере ослабить его в такой степени, чтобы он стал легкой добычей. Деникин указывал, что Франция и Италия после морального потрясения последних лет и Испания, только что пережившая гражданскую войну, могут легко поддаться соблазну коммунизма.
И тут Антон Иванович сосредоточился на главной теме своего меморандума.
"Если западные демократии, - писал он, - спровоцированные большевизмом, вынуждены были бы дать ему отпор, недопустимо, чтобы противобольшевистская коалиция повторила капитальнейшую ошибку Гитлера, повлекшую разгром Германии. Война должна вестись не против России, а исключительно для свержения большевизма. Нельзя смешивать СССР с Россией, советскую власть с русским народом, палача с жертвой. Если война начнется против России, для ее раздела и балканизации (Украина, Кавказ) или для отторжения русских земель, то русский народ воспримет такую войну опять как войну Отечественную.
Если война будет вестись не против России и ее суверенности, если будет признана неприкосновенность исторических рубежей России и прав ее, обеспечивающих жизненные интересы империи, то вполне возможно падение большевизма при помощи народного восстания или внутреннего переворота".

Деникин, как это ни странно, до последней почти минуты верил в какое-то чудо, ибо последние его слова жене были: "Вот не увижу, как Россия спасется!"
/От себя: ну, вот, чудо свершилось, Россия спаслась от безбожных коммуняк. Теперь всё как встарь – церкви и кабаки вместо школ и больниц, деление на холопов и господ вместо непотребного равенства, в общем, сплошной хруст французской булки. Эх, жаль его высокопревосходительство не дожил!/




Григорий Раковский о белых. Часть XXI: Распыление остатков вооруженных сил юга России (начало)

Из книги Григория Раковского «Конец белых».

До французского ультиматума главное командование суще­ствовало как бы вне времени и пространства, совершенно иг­норируя тот факт, что крымская катастрофа завершила собою целый исторический этап, что в умах и сердцах противников большевизма произошел огромный сдвиг, что роль главного командования уже сыграна бесповоротно.
Вместо того чтобы отбросить воинственные замыслы, стать ближе к действительности, приложить все заботы к тому, чтобы расселить военных и гражданских беженцев и поставить их на собственный производительный труд, главное командо­вание, применяя все усилия к сохранению армии, тешило себя призрачными, ни на чем не основанными надеждами на возобновление вооруженной борьбы против советской власти в России под командованием генерала Врангеля, сознательно и преднамеренно вводило в заблуждение на этот счет казаков и сол­дат, увлекая их несбыточными обещаниями скорой высадки десанта и возврата домой.
Неудивительно, что международные гуманитарные организации вроде Американского Красного Креста, весьма охотно приходившие на помощь беженцам, не могли делать того же в отношении армии, которая, как писалось и говорилось от ее имени, готова была изо дня в день выступить в поход и открыть военные действия.
Ультимативное по своему содержанию выступление предста­вителя Франции во врангелевских кругах произвело впечатление грома среди ясного неба.
[Читать далее]Ему просто не поверили в первый момент: так оно мало вязалось с теми надеждами, которые возлагались на события в России, на возможность нового военного выступления Врангеля, на формирование «Русского Совета».
Когда я встретил на улице Константинополя одного из виднейших чинов штаба Врангеля, то, в ответ на мой вопрос о французском ультиматуме, он только весело улыбнулся:
- Чепуха все это... Ни в Совдепию, ни в Бразилию нас не отправят...
В действительности же положение создавалось прямо ката­строфическое, так как французский ультиматум явился резуль­татом твердого и бесповоротного решения Франции разрубить Гордиев узел, завязавшийся на берегах Босфора. Помимо всяких других соображении, немалую роль здесь играло и давление Англии, которая в эти дни подписывала торговый договор с пред­ставителем Советской России Красиным, энергично настаивав­шим на ликвидации остатков Вооруженных Сил Юга России.
Теперь французы в Константинополе занимают определен­но враждебную позицию в отношении главного командования. По­пытки врангелевских кругов сорганизовать «Русский Совет» и какое-то новое общерусское правительство рассматриваются ими, как бесполезная и вредная политическая игра, которой нуж­но положить конец. Уже французская цензура не пропускает в печать даже информационных сведений о «Русском Совете» и впервые разрешает печатание критических статей по поводу главного командования.
- Можете «ударить» по Врангелю, — милостиво разре­шают редакторам константинопольских газет французские цензора.
В Константинополе начинают, наконец, понимать всю серь­езность создавшегося положения.
Врангель пишет Пелле пространное письмо…
Конечно, предложение Врангеля о десанте в Советскую Россию было категорически отклонено. Пелле заявил, что «для Франции представляется совершенно невозможным отправить в Россию русскую вооруженную армию, так как это категорически противоречило бы принятой Францией политике воздерживать­ся в дальнейшем от всякого вмешательства в дела России».
Тревожные дни настали на берегах Босфора.
Уже забыли о восстаниях в Советской России, забыли о только что ликвидированном (18 марта) восстании кронштадт­цев. В политических и общественных организациях шли бесконечные заседания, где обсуждалось создавшееся положение. Уль­тимативное требование представителей французского правитель­ства немедленно ехать или в Советскую Россию, или в Бразилию, вызвали у всех, включая и сторонников распыления армии, чувство глубокого возмущения. Острое возбуждение, которое ежеминутно могло вылиться в целый ряд кровавых эксцессов, царило и в лагерях, в особенности на Галлиполи, где главную массу корпуса Кутепова составляли офицеры и юнкера.
Французы, между тем, изыскивали корректные способы к тому, чтобы окончательно обезвредить представителей главного командования.
22 марта к Врангелю прибыл на яхту «Лукулл» французский адмирал де Бон.
Выразив свое сожаление, он предложил Врангелю выход из создавшегося положения.
- В чем же заключается этот выход? — заинтересовался Врангель.
В ответ на это де Бен посоветовал Врангелю сложить звание главнокомандующего, что облегчит французам задачу распыления армии.
- Я не сложу с себя звание главнокомандующего, — от­ветил Врангель, — ибо этим не разрешается вопрос об участи войск и беженцев, и все дело отдается в руки тех, кто заинте­ресован лишь в том, чтобы свалить обузу с своих плеч. Я бу­ду оставаться на своем посту до той поры, пока не удалят ме­ня силой, и буду употреблять все свое влияние для того, чтобы задержать русских от гибельного шага — переселения в Бразилию или возращения в Совдепию.
Этим разговор закончился. Как результат этого, в Кон­стантинополе начали циркулировать упорные слухи о предсто­ящей «мученической кончине» главного командования, т. е. об аресте Врангеля французами.
- Это наилучший выход для Врангеля, — говорили в бе­женских массах. Французы сделают большую глупость, если станут на этот путь...
Французы, однако, отказались от мер репрессивного воздействия на главное командование и решили ожидать новых инструкций из Парижа.
Представители константинопольской общественности всеце­ло одобрили позицию, занятую Врангелем во время его беседы с де Боном.
В тот же день «Объединенный Комитет Российского Обще­ства Красного Креста, Всероссийского Земского и Городского Со­юзов» обратился через своего председателя Юренева к предста­вителю Франции с письмом, в котором во имя гуманности и человеколюбия просил об отмене ультиматума, в крайнем случае об отсрочке его.
- Я должен незамедлительно уведомить вас, — писал в ответ Пелле, — что не может быть и речи об отмене, или да­же об откладывании мep, назначенных правительством респуб­лики для скорого расселения русских войск, расположенных в окрестностях Константинополя.
Ссылаясь на то, что русское командование уже было под­готовлено к этому, и что решение французского правительства не застает его врасплох, Пелле сообщает, что французское пра­вительство обращалось в это время ко всем правительствам Европы и Америки, уведомляло их о шаткости положения рус­ских беженцев и просило оказать помощь или открыть свои границы. Пелле умалчивает о том, что великие державы воз­держались от помощи эвакуированным. Он пишет только о Бразилии.
Указывая, что пренебрегать предложением Бразильского пра­вительства принять значительное количество беженцев не сле­дует, и что опасения, будто русские попадут в положение «белых рабов», неосновательны, — со слов адмирала де Бон Пелле со­общает по поводу возвращения в Советскую Россию, что «три тысячи солдат и казаков, выгруженных в Новороссийске по их просьбе, не были тронуты своими соотечественниками».
- Русские, — заканчивает представитель Франции, — не мо­гут более вести в лагерях жизнь солдат. Они должны рассеяться и работать на удовлетворение своих нужд. Пожелают ли они эмигрировать или вернуться на родину, — французские власти позаботятся о представлении им транспортных средств. Мы дол­жны объединить наши силы, чтобы указать им их долг...
Положение для главного командования и поддерживавших его организаций создавалось безвыходное.
В Париже в эти дни идет такая же сумятица. Русская ко­лония с глубочайшим негодованием узнала о французском уль­тиматуме. Началась яростная компания в защиту Врангеля и армии.
«Общее Дело» и «Последние Новости», как выразители двух противоположных точек зрения, посвящают этому вопросу целые газетные страницы.
- И ты, Брут, — с негодованием восклицает Бурцев по адресу французского правительства, посылая в то же время привет «Русской Армии» и еще раз пытаясь доказать, что «для борьбы с большевиками, опасными также для России, как и для Франции, для будущих отношений Франции с Россией фран­цузы должны стремиться к тому, чтобы русская армия близ Кон­стантинополя была сохранена, как армия, как боевая единица, с ее вождями, с ее дисциплиной, с ее вооружением, с ее боевой готовностью».
Еще раз «Общее Дело» напоминает о заслугах Врангеля, о спасении Польши от большевиков. Еще раз ссылается на ин­триги Англии и Ллойд-Джорджа, действующего по указанию пред­ставителя «Совнаркома» Красина.
«Последние Новости» с Милюковым во главе, являясь вы­разителем противоположного течения зарубежной русской обще­ственности, ушедшей из стана белых, энергично поддерживают свою точку зрения, доказывая необходимость ликвидации армии, которая вытекает из факта крымской катастрофы и эвакуации на берега Босфора. Однако форма ликвидации армии неприемлема и для виднейших представителей парижских к. д., которые указывают в своей резолюции, что «французское правительство предлагает слишком стотысячному русскому населению решиться в течение десяти дней на одно из двух: либо возвратиться в большевистскую Россию, либо переселиться в Бразилию. Ни один русский че­ловек не может без содрогания думать об этих перспективах»...
Выход сторонники этой точки зрения усматривали в том, чтобы, при содействии русской общественности и путем устрой­ства международной организации, найти приложение производительному труду и расселить эвакуированных на новых местах.
Медвежью услугу, поэтому, по мнению «Последних Новостей», оказывают армии те, кто советует Врангелю «держаться стойко» и не принимать предложений французского правительства. Они продолжают политику, которая сделала положение безвыход­ным, и тем самым признают, что не забота о людях, а спасе­ние во что бы то ни стало обанкротившейся идеи руководит теми, кто так много кричал о спасении армии…
В газете «Le Temps» появляется официальное разъяснение, в котором указывается, что повелительная финансовая необходи­мость заставляет Францию прекратить свою гуманитарную помощь. Вследствие этого беженцы получили предупреждение, что они свободны в своих передвижениях для отыскания при помощи благотворительных учреждений, в частности русского Союза Зем­ств и Городов, средств существования. Но французское прави­тельство облегчит как возвращение в Россию тем, кто хочет вер­нуться на родину, так и отъезд в Бразилию тем, кто будет склонен принять предложения штата Сан-Паоло…
В результате в конце марта французское правительство телеграфно известило генерала Пелле, что довольствование крым­ских беженцев продлено еще на один месяц, до 1 мая.
- Вместе с тем, — как писал председатель совета мини­стров Бриан председателю Земско-Городского Комитета князю Львову, — нужно иметь в виду, что содержание на иностранной территории армии является недопустимым с международной точки зрения. Поэтому необходим ее роспуск. Он рассеет предубеждения некоторых иностранных держав, которые, конечно, не откажут в своей помощи, если она будет испрашиваться про­сто для частных лиц, находящихся в нужде.
- Французское правительство, солидарное в этом отноше­нии с правительством Соединенных Штатов, продолжает думать, что лучшим выходом из положения было бы обратное возвращение в Россию. Вместе с вами французское правительство полагает, что вопрос об отправке на родину может возникнуть лишь в отношении тех, которые свободно выскажут соответст­вующее желание, согласятся вернуться на родину на собствен­ный риск и страх...
Французы энергично теперь настаивают на том, чтобы расселение было произведено как можно скорее. Медлить было нельзя. В Париже и в Константинополе усиленно разрабаты­вается план расселения, и ведутся переговоры с балканскими странами… Одновременно с этим Врангель обращается к Лиге Наций, а равно и к иностранным правительствам и народам с призывом облегчить положение солдат русской армии. В противоположность всем парижским организациям, став­шим на чисто гуманитарную точку зрения, Врангель даже те­перь все еще продолжает убеждать «правительства и наро­ды», что необходимо сохранить дисциплинированные элементы, эвакуированные из Крыма, для продолжения борьбы с больше­визмом и для охраны порядка в России, «когда большевизм рухнет и его неминуемо сменит эра хаоса и полной анархии».
А в это время французы уже приступили к распылению остатков Вооруженных Сил Юга России и, в первую очередь, ка­заков.
24 марта представители французского командования отдают распоряжение о перевозке донцов, остававшихся в Чаталджинских лагерях, на остров Лемнос. На турецкий пароход «Решид-Паша» было погружено до трех тысяч казаков. Характерно, что некоторые из французских солдат, присутствовавших при пог­рузке, высказывали свое удивление казакам, указывая на то, что раньше, когда грузиться было можно, они устраивали бунты и не хотели ехать на Лемнос, а теперь, когда ехать нельзя, ка­заки не проявляют никакого протеста.
- Почему же нельзя туда ехать?
- Да потому что вас отправят в Россию, к большевикам.
Это говорили втихомолку, и казаки на эти предупреждения не обращали никакого внимания.
Действительно, на пароходе, во время мути на Лемнос, французы начали агитировать за возвращение в Советскую Россию...
Когда пароход прибыл к Лемносу, казакам объявили что «Решид Паша» пойдет прямо отсюда в Советскую Россию. Кто не хочет туда ехать, тот должен сойти с парохода.
- Но, — предупреждали французы, — вы должны иметь в виду, что, по распоряжению французского правительства, содержание русских на наш счет прекращается. Если не найдете се­бе работы на острове, то вам грозит смерть. Лучше всего воз­вращаться в Россию.
Казаки заволновались. Стали шумно обсуждать положение. Всем хотелось на родину, никому не хотелось тянуть жалкого существования на чужбине. Но... что ждет там, на родине...
А с парохода уже шла разгрузка не желавших возвращать­ся домой. Сгрузилось не менее половины всех, приехавших на Лемнос. Остальные решили возвращаться домой. Некоторые из оставшихся, однако, заколебались и просили спустить их на берег. Но было уже поздно. Французы отказались исполнить их просьбу.
На борту парохода разыгралось несколько тяжелых сцен. Отдельные казаки бросались в море и вплавь достигали берега. Тогда «Решид-Паша» был отведен от берега на рейд.
А в это время, 25 марта, начальник гарнизона на острове Лемносе, генерал Бруссо, бывший в Крыму начальником французской военной миссии при Врангеле, официально за № 1545 со­общил командирам кубанского и донского корпусов, что гене­рал Шарпи, командующий Оккупационным Корпусом в Константинополе, поставил его в известность о прекращении в ближай­шем будущем французским правительством всяких кредитов на содержание русских беженцев. Шарпи сообщил затем Бруссо, что французское правительство не намерено также поддерживать и даже допустить новые действия армии Врангеля против Со­ветской власти.
- Генералу Врангелю, писал Бруссо, — сообщено, что при этих условиях беженцы должны выбирать один из трех следующих выходов: или возвратиться в Советскую Россию, или отправиться в Бразилию, или самим обеспечить свое существование.
Указав, что теперь не должно быть разницы между граж­данскими и военными беженцами, сославшись на то, что прибывшие в Новороссийска с первым пароходом были приняты хорошо и что «условия существования в Бразилии, по-видимому, хороши», Бруссо предлагает выяснить число людей, желающих ехать в Советскую Россию и в Бразилию. Вместе с этим он предупреждает о необходимости предоставить всем свободу мнений...
Французские офи­церы приступили к опросу выстроившихся в боевом порядке казаков. Хотя казаки и были безоружны, но, наученные горьким опытом Чаталджи, французы приняли ряд мер на случай осложнений. Наготове стояли французские караулы. Миноносец и во­оруженные катера по очереди крейсировали возле тех участков, где происходила сортировка казаков.
Во избежание всякого противодействия и, в особенности, агитации командного состава, офицерам приказано было выйти из рядов и стать спиной к казакам.
А французы начали обходить ряды войск и производить опрос казаков: желают ли они возвратиться в Россию или оста­ваться на острове при наличии прекращения прокормления. Как накануне, так и теперь, они говорили о том, что офицеры обманывают казаков несбыточными надеждами. Им, офицерам, быть может, н действительно нельзя ехать. В случае прекра­щения питания офицеры, конечно, устроятся. Их накормят. Ка­заки же будут брошены на произвол судьбы, так как ни одна держава их кормить не станет. Нужно возвращаться в Россию, тем более что большевики хорошо принимают реэвакуируе­мых.
Сначала казаки сильно колебались и отказывались выхо­дить из рядов. Вышло всего несколько десятков человек. Но, когда оставшиеся казаки увидели в числе съезжавших своих станичников, у них возникли опасения: как бы большевики, узнав от прибывших о тех, кто не пожелал возвратиться, не стали бы преследовать членов их семейств и не запретили бы остав­шимся надолго возвращения на родину.
Казаки теперь уже массами выходили из рядов. Желавших уехать нашлось свыше семи тысяч. Унизительная для командного состава процедура опроса закончилась. Быстро шла погрузка на пароходы «Решид-Паша» и «Дон», которые и направились через Константинополь в Одессу.
Полученные из Лемноса сообщения о массовой отправке казаков в Советскую Россию, об агитации, о моральном давлении буквально ошеломили всех, находившихся в Константинополе.
Однако, обсудив положение, константинопольские организации воздержались от всяких протестов, так как к французам нельзя было придраться, ибо не было никаких внешних фактов, свидетельствовавших о физическом насилии. Когда на заседании «По­литического Объединенного Комитета» был поставлен вопрос о том, чтобы просить Пелле разрешить желающим сойти на бе­рег с «Решида-Паши» и «Дона», то такое предложение не встре­тило сочувствия. Объяснялось это опасениями, что уезжавшие в Советскую Россию уже примирились с своей участью, и возмож­но, что не найдется ни одного человека, который пожелал бы сойти на берег. Предложение было отвергнуто.
По поводу лемносской реэвакуации Врангель написал Пелле пространное письмо, где описывал обстановку опроса и погрузки и доказывал, что воинские части такими способами быстро раз­лагаются, что отправляемым в Россию грозят репрессии, что, на­оборот, события в России диктуют необходимость сохранения армии, что этим вгоняется клин между французским и русским на­родом и т. д.
Представители казачьей общественности в лице «Союза Возрождения Казачества» сделали несколько иные выводы из лемноских событий.
В своем меморандуме казачьим правительствам от 3 апреля центральный комитет Союза, высказав глубокое негодование по поводу печальных событий на Лемносе, оценивает эти события как результат не столько утраты чувства гуманности и спра­ведливости у союзников, сколько политики главного командова­ния и казачьих правительств.
Политику главного командования и реакционных константи­нопольских общественных и политических организаций поддер­живали и казачьи правительства, которые, несмотря на фор­мальную эмансипацию, продолжая по прежнему занимать зави­симое и подчиненное положение по отношении к главному ко­мандованию, «не проявляли никакой самостоятельности и реши­тельности по ограждении интересов казачества в настоящем и по обеспечению их в будущем».
- Французское командование, — читаем мы в меморанду­ме, — по-видимому, учтя такое положение казачьих правительств, направило удар по лиши наименьшего сопротивления и, в пер­вую очередь, насильственно реэвакуировало казаков.
- Только теперь главное командование и с ним поддержи­вающие его константинопольские общественные и политические организации и казачьи правительства поняли трагизм положения русских и гибельность своей политики…
- Центральный Комитет «Союза Возрождения Казачества» предвидит, что… если казачьи правительства окончательно и бесповоротно не порвут с главным командованием и не предпримут самостоятельных мер, казаки будут за­быты, как это неоднократно имело место в прошлом...
Несмотря, однако, на всю трагичность создавшегося поло­жения, «константинопольское действо» завершается своим логи­ческим концом.
5 апреля (25 марта ст. ст.), в день годовщины вступления Врангеля на пост главнокомандующего, в Константинополе, в здании Русского Посольства состоялось открытие «Русского Со­вета», несмотря на то, что официальные представители казаче­ства отказались прислать туда своих депутатов.
Сам Врангель председательствовал на первом заседании «Русского Совета».
Запах тления догнивающей старой России носился над собранием.
На развалинах стана белых последние из могильщиков анти­большевистского движения завершали свою разрушительную, тле­творную работу.
В здании Русского Посольства собрались ничему не научив­шееся люди, тешившие себя миражом уже ускользнувшей от них власти.
Врангель, Кутепов, Фостиков, граф Уваров, Пильц, Лашкевич, Скоропадский, Савицкий, Шульгин, Алексинские и др. — всем им нужно было хоть что-нибудь создать на месте об­разовавшейся пустоты, еще раз втереть очки, если не другим, то хоть самим себе.
Казенные, бесконечно опошленные, утратившие всякое жи­вое содержание речи, звонкие, пустые и лживые слова...
Снова на сцене наш старый крымский знакомый — епископ Вениамин. Снова старые, знакомые фразы…
- Ты — центр. И что бы ни говорили твои враги и не­други, ты являешься объединителем русских сил, — обращается он к Врангелю.
И вспоминается, как ровно год тому назад, на Нахимов­ской площади тот же Вениамин восклицал, обращаясь к Вран­гелю:
- Ты Петр, и на этом камне и т. д.
Мертвые хоронили теперь своих мертвецов.
- Кому это нужно? — казалось, задавали себе вопросы и сами присутствовавшие.
Лишь в речи Шульгина сорвалось меткое, правдивое сло­во, когда он, охарактеризовав создавшееся положение, сравнил его с разбитой вазой, но нашел, что его мысль лучше выра­жается по-украински словами: «разгепана макитра».
Эти летучие слова в применении к «Русскому Совету» по­шли гулять по Константинополю.
Впрочем, об этой организации в широких беженских мас­сах почти не говорили, и работами ее никто не интересовался, тем более что полным темпом шло распыление остатков Во­оруженных Сил Юга России.