November 10th, 2019

Сейерс и Кан о Брестском мире

Из книги Майкла Сейерса и Альберта Кана «Тайная война против Советской России».

В морозную ночь 18 января 1918 г. красивый молодой шотландец в меховой шубе пробирался при свете фонарика по полуразрушенному мосту между Финляндией и Россией... Этот ночной путник был Р. X. Брюс Локкарт, специальный уполномоченный английского военного кабинета…
Локкарта решили послать в Россию для установления хотя бы каких-то фактических отношений, не обязывающих к признанию Советов.
Но красивый шотландец был также и агентом английской дипломатической разведки. Его неофициальное задание состояло в том, чтобы использовать в интересах Англии оппозицию, уже наметившуюся внутри советского правительства…
[Читать далее]
Антиленинскую оппозицию возглавлял честолюбивый народный комиссар иностранных дел Лев Троцкий, мнивший себя будущим преемником Ленина. Четырнадцать лет Троцкий ожесточенно боролся против большевиков; потом, в августе 1917 г., за несколько месяцев до революции, он присоединился к партии Ленина, вместе с нею пришел к власти и теперь сколачивал внутри партии «левую оппозицию».
В начале 1918 г., когда Локкарт прибыл в Петроград, Троцкий находился в Брест-Литовске в качестве председателя советской делегации.
Направляя Троцкого в Брест-Литовск, Ленин дал ему прямую директиву — подписать мир. Вместо этого Троцкий стал обращаться к пролетариям европейских стран с зажигательными речами, призывая их к восстанию и свержению своих правительств. Советское правительство, заявлял он, ни в коем случае не заключит мира с буржуазными правительствами. Троцкий кричал: «Ни мира, ни войны!» Он заявил немцам, что русская армия больше не может воевать и демобилизация ее продолжается, но подписать мир отказался.
Ленин резко критиковал поведение Троцкого в Брест-Литовске, а его предложение — «прекращение войны, отказ от подписания мира и демобилизация армии» — назвал безумием, если не хуже.
Много позже Локкарт рассказал в своих мемуарах «Английский агент», что английское министерство иностранных дел живо интересовалось этими «разногласиями между Лениным и Троцким, разногласиями, на которые наше правительство возлагало большие надежды».
В результате поведения Троцкого мирные переговоры в Брест-Литовске были сорваны…
Троцкий вернулся в Петроград и в ответ на упреки Ленина воскликнул: «Немцы не посмеют наступать!» Через десять дней после прекращения мирных переговоров германское верховное командование предприняло большое наступление по всему Восточному фронту от Балтийского до Черного моря. На юге немецкие полчища хлынули на Украину. В центре наступление было направлено через Польшу на Москву. На севере пала Нарва и оказался под угрозой Петроград. На всем протяжении фронта остатки старой русской армии рассыпались и таяли.
Над новой Россией нависла смертельная опасность.
Вооруженные рабочие и красногвардейцы, спешно мобилизованные большевистским руководством, покидали города и шли на запад, чтобы остановить немецкое наступление. Первые соединения новой Красной армии вступили в бой. 23 февраля немцев задержали у Пскова. На время Петроград был спасен.
В Брест-Литовск срочно выехала вторая советская делегация, на этот раз без Троцкого.
Теперь Германия поставила более тяжелые условия: она потребовала передачи под ее власть Украины, Финляндии, Польши, Кавказа и огромной контрибуции русским золотом, пшеницей, нефтью, углем и минеральными богатствами.
Когда были объявлены эти условия мира, по советской стране прокатилась волна возмущения германскими империалистскими разбойниками. По словам Ленина, германское верховное командование надеялось с помощью этого разбойничьего мира расчленить Советскую республику и покончить с советской властью.
Брюс Локкарт держался того мнения, что в создавшейся обстановке единственной разумной линией поведения союзников будет поддержка России против Германии. Советское правительство не пыталось скрывать, что оно с большой неохотой идет на ратификацию Брестского договора. По словам Локкарта, большевиков, по существу, интересовало, что предпримут союзники. Признают ли они советское правительство, придут ли ему на помощь, или допустят, чтобы Германия навязала России разбойничий мир?
Сперва Локкарт склонялся к мысли, что в интересах Англии было бы вступить в сделку с Троцким против Ленина. Троцкий пытался организовать внутри большевистской партии то, что Локкарт назвал «блоком священной войны», с целью получить поддержку союзников и отстранить Ленина от власти.
В своей книге «Английский агент» Локкарт рассказывает, что он установил с Троцким личную связь, как только тот вернулся из Брест-Литовска. Троцкий дал ему двухчасовую аудиенцию в своем кабинете в Смольном. В тот же вечер Локкарт записал в дневнике свое впечатление от Троцкого: «По-моему, это человек, который с радостью отдал бы жизнь в борьбе за Россию, если бы достаточно зрителей любовалось им в эту минуту».
Английский агент и советский комиссар скоро подружились. Локкарт запросто называл Троцкого «Лев Давыдович» и, как он признался впоследствии, «мечтал устроить вместе с Троцким грандиозный путч». Но затем Локкарт волей-неволей пришел к заключению, что заменить Ленина Троцкий не в силах. В «Английском агенте» он писал:
Троцкий был так же не способен равняться с Лениным, как блоха со слоном.
Если в России вообще возможно что-нибудь сделать, то только через Ленина. С этим выводом Локкарта, как выяснилось, был согласен и Робинс.
«Лично я, — говорил Робинс, — никогда не был уверен в Троцком, никогда не мог сказать, как он поступит, где окажется при тех или иных обстоятельствах, — он очень носился со своей личностью, и очень уж эта самая личность была самонадеянна».
Локкарт познакомился с Робинсом вскоре после приезда в Петроград. Смелый подход американца к русской проблеме произвел на него впечатление. Робинса раздражали доводы, приводившиеся союзниками против признания Советов. Он издевался над нелепой теорией агентов царизма, будто большевики хотят победы Германии. Он очень красноречиво описывал Локкарту ужасающие условия жизни в старой России и тот поразительный подъем, который страна переживала под руководством большевиков.
Чтобы дополнить картину. Робинс повез Локкарта в Смольный — посмотреть новую систему в действии. На обратном пути по засыпаемому мягким снежком городу Робинс с горечью заметил, что посольства союзников, пускаясь в тайные интриги против советского правительства, этим лишь поддерживают интересы Германии в России. Советская власть в стране останется, и чем скорее союзники это осознают, тем лучше.
Робинс предупредил Локкарта, что от других представителей союзников и от тайных агентов он услышит совсем иную версию и что эти лица будут подкреплять свои доводы всевозможными документами. «В России сейчас больше фальшивок, чем когда-либо и где-либо», — сказал Робинс.
К началу весны 1918 г. обстановка вокруг Советской республики сложилась следующим образом: Германия готовилась силой свергнуть советское правительство в случае, если бы русские отказались ратифицировать Брестский мир; Англия и Франция тайно оказывали поддержку силам контрреволюции, которые стягивались в Архангельске, в Мурманске и на Дону; японцы, с одобрения союзников, готовились к захвату Владивостока и вторжению в Сибирь…
В беседе с Локкартом Ленин сказал, что ввиду возможного нападения немцев на Петроград советское правительство переедет в Москву. Большевики твердо решили бороться, даже если бы им пришлось отступить до Волги и Урала. Но бороться они будут так, как сами считают нужным. Они не допустят, чтобы союзники сделали их своим орудием. Если бы союзники поняли это, сказал Ленин Локкарту, это явилось бы наилучшей основой для сотрудничества. Советская Россия крайне нуждается в помощи для сопротивления немцам.
— Но я твердо убежден, — прибавил Ленин с сарказмом, — что ваше правительство никогда не усвоит такого взгляда на вещи. Это реакционное правительство. Оно будет сотрудничать с русскими реакционерами.
Краткое содержание этой беседы Локкарт сообщил телеграммой английскому министерству иностранных дел. Через несколько дней он получил из Лондона зашифрованную депешу. Он быстро расшифровал и прочел ее. В депеше излагалась точка зрения «военного эксперта», заявившего, что России требуется одно — «небольшая, но решительная группа английских офицеров», чтобы возглавить «лояльных русских», которые быстро покончат с большевизмом.
Робинс имел беседу с Троцким, который, публично признав, что допустил «ошибку», когда не выполнил указаний Ленина в Брест-Литовске, старался теперь реабилитировать себя в глазах Ленина.
— Вы хотите помешать ратификации Брестского договора? — спросил Троцкий Робинса.
— Разумеется, — ответил Робинс. — Но за нее стоит Ленин, а ведь признайтесь, комиссар, что все решает Ленин.
— Вы ошибаетесь, — сказал Троцкий. — Ленин понимает, как серьезна угроза германского наступления. Если он сможет получить помощь от союзников, он откажется от Брестского мира, если нужно — отступит и от Петрограда и от Москвы к Екатеринбургу, закрепится на Урале, а оттуда будет с помощью союзников воевать против немцев.
По настоятельной просьбе Робинса, Ленин согласился написать правительству Соединенных Штатов официальную ноту. Он мало надеялся на благоприятный ответ, но был готов попытаться.
Эта нота была вручена Робинсу для передачи правительству США. В ней говорилось:
В случае, если (а) Всероссийский Съезд Советов откажется ратифицировать мирный договор с Германией или (б) если германское правительство нарушит мирный договор и возобновит свое разбойничье нападение, то:
1. Может ли советское правительство рассчитывать на поддержку Соединенных Штатов Северной Америки, Великобритании и Франции в своей борьбе против Германии?
2. Какого рода помощь может быть предоставлена в ближайшем будущем, и на каких условиях военное имущество, транспортные средства, предметы первой необходимости?
3. Какого рода помощь могли бы оказать, в частности, Соединенные Штаты?..
Всероссийский Съезд Советов должен был собраться 12 марта для обсуждения вопроса о ратификации Брестского договора.
5 марта 1918 г. Локкарт отправил английскому министерству иностранных дел последнюю, умоляющую телеграмму о необходимости признать советское правительство.
«Еще ни разу с начала революции обстановка в России не была столь благоприятна для союзников, и этому способствовали те вопиющие условия мира, которые немцы навязали русским… Если правительство Его Величества не хочет немецкого господства в России, я просто умоляю вас не упускать этой возможности».
Ответа из Лондона не последовало, пришло только письмо от жены Локкарта, в котором она просила его быть осторожнее и предупреждала, что в министерстве иностранных дел распространяются слухи, будто он стал «красным»…
14 марта Всероссийский Съезд Советов открылся в Москве. Два дня и две ночи делегаты обсуждали вопрос о ратификации Брестского договора. Сторонники Троцкого не жалели сил, пытаясь нажить политический капитал на этом непопулярном договоре; но сам Троцкий, по словам Робинса, «дулся и не пожелал приехать из Петрограда».
На второй день Съезда, за час до полуночи, Ленин подозвал к себе Робинса, сидевшего на ступеньке около трибуны.
— Что вам ответило ваше правительство?
— Ничего!
— А Локкарту?
— Ничего!
Ленин пожал плечами. — Сейчас я беру слово, — сказал он Робинсу. — Я буду выступать за ратификацию договора. Он будет ратифицирован.
Речь Ленина длилась час. Он не пытался скрыть, что Брестский мир — тяжелое испытание для России. Терпеливо и последовательно он доказывал, что советскому правительству, изолированному и со всех сторон окруженному опасностями, необходимо любой ценой добиться передышки.
Брестский договор был ратифицирован.
Резолюция съезда гласила:
Съезд утверждает (ратифицирует) мирный договор, заключенный нашими представителями в Брест-Литовске 3 марта 1918 года.
Съезд признает правильным образ действий Ц.И.К. и Совета народных комиссаров, постановивших заключить данный, невероятно тяжелый, насильственный и унизительный мир, ввиду неимения нами армии и крайнего истощения войною сил народа, получившего от буржуазии и буржуазной интеллигенции не поддержку в его действиях, а корыстно-классовое использование их.…
Возвратившись в Вашингтон, Робинс представил Лансингу доклад, в котором резко осуждал идею военной интервенции союзников в Советской России. К своему докладу Робинс приложил подробную программу развития русско-американских торговых отношений. Ленин передал эту программу Робинсу перед самым отъездом его из Москвы. Она предназначалась для президента Вильсона. Вильсон так и не увидел этой программы. Робинс сам пытался попасть к президенту, но безуспешно. Он повсюду натыкался на рогатки. Он пробовал выступить в прессе. Газеты либо не принимали его материала, либо искажали его…
Робинс был вынужден предстать перед сенатской комиссией по расследованию «большевизма» и «немецкой пропаганды».
«Если я говорил правду, не лгал и не клеветал на людей, не называл их немецкими агентами, ворами, убийцами, злостными преступниками, это не значит, что я большевик! — заявил Робинс. — Но из всех представителей союзников в России никто не видел и не знает столько, сколько я, и я старался трезво смотреть на вещи. Я хочу говорить правду о людях и о политических движениях, без волнения и без злобы, даже если я с ними и не согласен… По мне пусть русские сами выбирают себе систему правления, независимо от того, совместима ли она с моими принципами… Нам прежде всего важно знать, что именно произошло в России, и мы и наша страна должны отнестись к ней честно и справедливо, без предвзятости и предубеждения… Пытаться победить идеи штыками — безнадежное дело… Единственный ответ на стремление к лучшей жизни — это лучшая жизнь».
Но честный голос Робинса потонул в нараставшем вихре клеветы и дезинформации.
Летом 1918 г., хотя Соединенные Штаты воевали не с Россией, а с Германией, «Нью-Йорк таймс» уже писала, что большевики — «наши злейшие враги».


Дмитрий Лехович о Революции 1905 года

Из книги Дмитрия Владимировича Леховича "Белые против красных".

Революционное движение 1905-1906 годов, широкое в смысле недовольства существующим строем, включало в себя людей со слишком различным подходом к конечной цели. Не было ни ярко выраженного вождя, ни объединяющего начала, кроме разве общего желания свергнуть самодержавие. Политические партии, лишь недавно появившиеся на русском горизонте, не успели еще окончательно выработать свои программы; среди них происходили постоянные ссоры и расколы по вопросам тактики.
И хотя большевики приписывают теперь себе руководящую роль в событиях того времени - это неправда. Левые политические группировки являлись тогда скорее активными подстрекателями к народному мятежу, чем руководителями организованного движения.


Григорий Раковский о белых. Часть XXII: Распыление остатков вооруженных сил юга России (окончание)

Из книги Григория Раковского «Конец белых».

Открытие «Русского Совета», главной целью которого яв­лялось «закрепление существования Русской армии, как таковой, а также сохранение идеи государственной власти, на эту армию опирающейся», послужило окончательным толчком к тому, что 17 апреля 1921 года французское правительство опубликовало следующее официальное сообщение:
- Генерал Врангель образовал в Константинополе своего рода русское правительство и претендует сохранить на положении армии вывезенные им из Крыма войска.
- Он оказывает сопротивление всем мерам, которые военные французские власти принимают для того, чтобы прекратить рас­ходы, взятые на себя правительством республики с гуманитарным желанием не дать умереть крымским беженцам от голода и нищеты. Он не только не понимает, что меры эти внушены заботой о подлинных интересах беженцев, но оказывает посто­янное давление на своих бывших солдат, чтобы внушить им не следовать нашим советам. В своих заявлениях он выставляет Францию, как не интересующуюся больше судьбой России, и доходит даже до обвинения нас в том, что мы выдаем больше­викам казаков, вынужденных вопреки своей воле вернуться в Россию.
[Читать далее]- Такое отношение недопустимо. Франция имела право рассчитывать на лучшее признание значительных финансовых жертв, которые ей пришлось уже принести для облегчения уча­сти беженцев.
- Совершенно неожиданно, не будучи предупреждена, и без того, чтобы с ней посоветовались, она оказалась перед налич­ностью факта массового бегства солдат и беженцев из Крыма. Одна из всех наций миpa, без колебаний, из чувства человечно­сти и из чувства верности России, она, несмотря на все громадные трудности задачи, организовала помощь, потребовавшу­юся исходом 135.000 человек. Она израсходовала, таким образом, свыше двухсот миллионов, из которых едва лишь четверть была покрыта пароходами и товарами, принадлежавшими бывшему южнорусскому правительству и данными ей в залог.
- Но французское правительство в согласии с державами определенно признало и без всяких обиняков настаивало на том, что вывезенные беженцы не составляют больше армии, и что по­мощь им оказывалась лишь временно и из гуманитарных соображений. Точно так же, едва лишь южнорусское правительство покинуло Крым, мы перестали признавать его существование, и раньше, впрочем, признавая его лишь в качестве фактически существующего правительства.
- Нет кредитов на обеспечение нужд организованной русской армии в районе Константинополя. Существование такой армии на оттоманской территории противоречило бы международному праву и представляло бы опасность для мира и спокойствия Константинополя и его окрестностей, охраняемых союзной оккупацией в трудных условиях. Является, впрочем, иллюзией пола­гать, что можно успешно бороться с большевизмом вооружен­ной силой, русской или иностранной, имеющей свою базу вне России, и особенно при помощи войск, которые в момент своей наибольшей организованности в Крыму, на родной земле, не смогли защитить ее от советского нападения.
- Ввиду позиции, занятой генералом Врангелем и его гене­ральным штабом, лежащая на нас международная ответствен­ность заставляет нас избавить крымских беженцев от его лич­ного влияния, порицаемого, впрочем, всеми серьезными русскими элементами. Не прибегая ни к какому насилию по отношению к нему и русским офицерам, необходимо прервать их связь с русскими солдатами, нашедшими убежище в лагерях Галлиполи и Лемноса.
- Большевистская радиотелеграмма от 7 апреля обещает амнистию солдатам, казакам, мобилизованным крестьянам и мел­ким чиновникам, входящим в состав врангелевской армии и желающим возвратиться в Советскую Россию. Мы не беремся га­рантировать выполнение этого обещания. Пусть беженцы сами оценят его и определят свое поведение. Мы должны лишь разъяснить им те меры, которые могут избавить их от нежелательного воздействия на них их начальников. В то же время необ­ходимо указать им, что Франция не может продолжать до бесконечности снабжать их продовольствием, даже при условии максимального сокращения лагерных пайков.
- На эвакуированных не было и не будет оказано никакого давления в смысле принуждения их возвратиться на родину.
- Им представляется полная свобода выбора — либо эмигри­ровать в Бразилию (где штатом Сан-Паоло предоставлено вели­кодушное гостеприимство 20 тысячам земледельцев с оплатой путевых расходов), либо добывать средства к существованию в соседних странах. Не следует забывать, что в настоящее время около миллиона русских беженцев проживает в Польше, где они сами зарабатывают себе пропитание. Почему какой-нибудь десяток тысяч русских не мог бы поступить точно так же в Турции или в балканских странах?
- Все русские, находящееся в лагерях, должны знать, что армия Врангеля больше не существует, что их бывшие начальники не имеют больше права отдавать им приказания, что они совер­шенно свободны в своих решениях, и что продовольствование в лагерях впредь продолжаться не может.
- Франция, которая помогала им в течение пяти месяцев це­ною больших затруднений и тяжелых жертв, пришла к пределу возможностей в этом отношении. Сохранив существование бе­женцев, Франция дает им теперь возможность поддерживать его собственными средствами.
Этот акт французского правительства явился кульминационным пунктом, завершением, можно сказать, босфорской эпопеи главного командования.
Правда, период длительных переговоров с Сербией и Болгарией о расселении остатков Вооруженных Сил Юга России (Бразилия отказалась принять русских беженцев, и шумиха, подня­тая вокруг этого вопроса, как выяснилось, была в значительной мере основана на недоразумении) затянулся на несколько ме­сяцев. В течение этого времени измученные морально, изнурен­ные физически люди, только мечтали о покое, об отдыхе. Они могли лишь лелеять мысль о том, чтобы освободиться из-под опеки главного командования и «Русского Совета». Армии, воин­ских частей, как таковых, давно уже не было. Люди хотели за­быть всякую военщину, стать обыкновенными частными людь­ми, и жить своим производительным трудом в Болгарии ли, в Сербии ли, в Африке, в Турции, — где? безразлично.
Только бы вырваться на волю, только бы дышать свободным воздухом, а не смрадной атмосферой военных лагерей. Только бы не видеть «обожаемых вождей»... Только бы не слышать их фамилий. Только бы... не думать, не вспоминать обо всем том, что привело их на берега Босфора.
Этих людей все еще не пускают. Держат всеми силами всеми средствами, несмотря на приказы, распоряжения...
Но всему приходит конец, и постепенно остатки Воору­женных Сил Юга России частью распыляются на положении ря­довых беженцев, главным образом, в Сербии, Болгарии, частью просачиваются на запад, в Чехо-Словакию, в Польшу, в балтийские государственные образования, частью, наконец, возвраща­ются в Советскую Россию.
Что касается последних руководителей стана белых, то даже и после акта французского правительства от 17 апреля Врангель со своими приближенными, единомышленниками и пре­словутым «Русским Советом», с тем, что обыкновенно сопро­вождало главное командование, никак не хотят сойти со сцены. Все они от времени до времени еще напоминают о своем су­ществовании, шумят, интригуют, назойливо липнут к русским беженцам и вообще никак не могут примириться с фактом своей ликвидации.
От времени до времени «Русский Совет» выступает с «го­сударственными актами», вроде майского акта о разрыве с ата­манами и правительствами Дона, Кубани и Терека с тем, чтобы говорить с казаками «через головы их официальных предста­вителей». Подобные демагогические, заимствованные у большевиков приемы, равносильны были, правда, уже запоздавшему акту самоубийства, так же, как шумные собрания, вроде июньского «Национального Съезда», устроенного политической группой «Общего Дела» с Бурцевым во главе, как всевозможные новые выступления Врангеля, лишний раз напоминали о том, что че­тырехлетняя война между красными и белыми закончилась, и в истории борьбы за возрождение России наступил новый период.
10 февраля 1921 года в беседе со мной на яхте «Лукулл» в Константинополе генерал Врангель так охарактеризовал значение крымского периода борьбы с большевиками.
- В Крыму происходила гальванизация трупа. Все, что там делалось, было лишь искусственным поддержанием жизни умирающего организма. Но ежели бы внешние условия оказались более благоприятными, этот организм мог бы окончательно воз­родиться. Нужно было вспрыскивать живительную сыворотку. «Сыворотка» — это деньги и материальное снабжение. По­мощь запада явилась бы той сывороткой, которая могла бы спасти все...
- Восьмимесячная наша борьба, — говорил генерал Вран­гель, — принесла колоссальные результаты, ибо она сохранила честь русского имени. Ежели бы мы кончили борьбу весной, когда ушел Деникин, мы кончили бы ее с позором, раздираемые внутренними междоусобиями, ненавидимые населением, утратив­шими воинский облик... Мы ушли бы утратившими русскую честь... Сейчас мы ушли, вынужденные к тому силой, но мы гордо вынесли наше знамя. Мы спасли общее положение...
Вран­гель замечательно верно определил сущность того периода борьбы с большевиками, который наступил после Новороссийской катастрофы. Да, это было ничто иное, как «гальванизация трупа». Мертвый организм нельзя было оживить «сывороткой», в каком бы количестве она ни вспрыскивалась.
Того, что, по заявлению Врангеля, спасло общее положение, в действительности не было.
Мы знаем, к каким «колоссальным результатам» привел восьмимесячный период борьбы с большевиками. Мы видели, как «охранялась честь русского имени». Уяснив себе характер борьбы с большевиками в Крыму, можно ответить на вопрос, нужна ли она была. Мы видели, каково было при Врангеле внутреннее положение в стане белых, как создавался единый антибольшевистский фронт, как себя чувствовало население, во что выродился воинский облик армии и как вообще «спасалось общее положение».
Итоги налицо. Мучительный процесс вырождения, агонии и ликвидации стана белых закончился…
Этот стан состоял из двух органически враждебных друг другу сил, вступивших в противоестественное сотрудничество благодаря тому, что создавшаяся обстановка и общий ход событий толкали их на совместную борьбу с большевиками, тогда как конечные цели борьбы не имели между собой ничего общего…
Каждая из этих сил самостоятельно вступила в борьбу с большевиками, но на первых же порах, убедившись в своей слабости, реакционеры, реставраторы и те, кто, будучи органи­чески связан со старой царской Россией, еще не осознал себя в этом отношении, — все они начали упорно стремиться к тому, чтобы приблизиться к демократии и увеличить за ее счет силы реакции…
Противоестественное сотрудничество, явившееся результа­том неорганизованности демократии, привело к искажению истин­ной природы здорового по своему существу антибольшевистского демократического движения в его наиболее активных проявлениях. Этот союз парализовал развитие враждебного большевикам движения во всероссийском масштабе. Он привел к образованно стана белых с его своеобразной военно-гражданской конструкцией в форме генеральской диктатуры и ее неизбежного реакционного антуража.
В этом состоянии стан белых… просуществовал значительный промежуток времени, в течение которого, под влиянием тяжелого опыта, из­живались иллюзии противоестественного соглашательства. Пред­ставители демократии — одни раньше, другие позже - стали разбираться в истинной сущности того, что скрывалось под понятием главного командования. Руководствуясь больше инстинк­том, чем разумом, разбирались в этом и широкие демократиче­ские массы, как находившиеся в стане белых, так и вне его.
И по мере того, как развивался общий ход событий, все еще недостаточно осознавшая себя, не сплоченная, не сорганизованная в однородную среду демократия начинает отмежевывать­ся от главного командования, на первых порах идейно, а потом физически уходит из стана белых. Это расслоение, происходившее внутри стана белых, сопровождалось ожесточенной борьбой между представителями демократии и теми группами и течениями, которые возглавлялись главным командованием.
Реакционеры разлагали демократический фронт и наобо­рот...
В таком состоянии, раздираемый внутренними междоусобиями, стан белых не мог быть устойчивым, и военный разгром лишь завершил собою ликвидацию того, что при самом своем зарождении было обречено на гибель…
Скорее подсознательный, чем сознательный массовый про­цесс исхода из стана белых завершился Новороссийском.
В течение всего крымского периода демократические элемен­ты участвовали в борьбе лишь постольку, поскольку они вы­нуждены были к этому внешней обстановкой, безвыходностью положения. Атмосфера изоляции, которая образовалась вокруг антибольшевистского движения, возглавляемого главным коман­дованием, привела к вырождению стана белых. Морально, идей­но, здесь оставались лишь реакционеры, все еще старавшиеся скрыть свое истинное существо и даже разыгрывать из себя де­мократов.
Стан белых теперь становился станом черных, и лишь, по­вторяю, безвыходность положения оправдывала дальнейшее в нем пребывание демократических элементов.
Но только после длительной агонии, после крымской ката­строфы, когда остатки Вооруженных Сил Юга России с десятками тысяч беженцев очутились на берегах Босфора, когда ликвиди­рованы были последние разветвления стана белых на востоке и на западе, когда окончательно были изжиты последние иллюзии соглашательства, — тогда наступил период сознательной пе­реоценки ценностей и окончательный массовый идейный и чи­сто физический исход из стана белых, где оставались лишь реакционеры, авантюристы, кондотьеры или несчастные измучен­ные люди, которые находились в положении белых рабов.
Ясно было, однако, что в таком виде стан белых терял всякую свою ценность для черных, тем более, что объективные условия вели к распылению того, что являлось для них «пушеч­ным мясом», материалом для очередной авантюры.
И вот, параллельно исходу демократических элементов раз­вивается процесс массового исхода из стана белых элементов, органически враждебных демократии. Тесная, жестокая для них демократическая маска, которую они пытались, хотя и неудачно, натягивать на себя в течение нескольких лет, начинает сбрасываться. Реакционеры отказываются от всяких компромиссных лозунгов, которыми они до сих пор прикрывали свои затаенные вожделения.
И сейчас параллельно созданию демократического, республи­канского фронта идет концентрация реакционных сил, создается антидемократический, черный монархический фронт.
В этом заключается наиболее характерная особенность того переходного периода, который переживала и переживает вся огромная масса русских, находящаяся за рубежом России, в период ликвидации и после ликвидации стана белых.