November 12th, 2019

Сейерс и Кан о единстве белых, фашистов и просвещённых европейцев

Из книги Майкла Сейерса и Альберта Кана «Тайная война против Советской России».

Английский государственный деятель Бонар Лоу, давая обзор международного положения через четыре года после подписания Версальского мира, сообщил палате общин, что по меньшей мере в двадцати трех пунктах земного шара идет война. Япония захватила китайские провинции и жестоко расправилась с освободительным движением в Корее; британские войска подавляли народные волнения в Ирландии, Афганистане, Египте и Индии; французы вели открытую войну с друзскими племенами в Сирии, которые, к величайшей досаде французов, были вооружены пулеметами с маркой английских заводов Метро-Виккерс; германский главный штаб, пользуясь Веймарской республикой как ширмой, подготовлял истребление германских демократических элементов и восстановление германской империи.
Все европейские страны находились в состоянии смуты, вызванной заговорами и контрзаговорами фашистов, националистов, милитаристов и монархистов, причем каждый добивался собственных целей под общим лозунгом «антибольшевизма».
Секретный меморандум английского министерства иностранных дел, составленный в эти первые послевоенные годы, характеризует положение Европы следующими словами:
Европа наших дней состоит из трех основных элементов, а именно: из победителей, побежденных и России.
Чувство неустойчивости, подтачивающее благосостояние западно-европейских государств, в значительной мере вызвано выходом России как влиятельного фактора из состава европейских держав. В этом наибольшая угроза нашей устойчивости.
Все наши бывшие враги не могут примириться с тем, что они потеряли; все наши бывшие союзники боятся потерять то, что приобрели. Одна половина Европы полна озлобления, другая — страха. Боязнь порождает агрессию, вооружения, секретные союзы, притеснение малых наций. А это в свою очередь порождает еще большую ненависть, разжигает жажду мести, чем усиливается страх и усугубляются его последствия. Получается заколдованный круг.
[Читать далее]
...
Всяческие страхи и неурядицы привели к своего рода истерии. И она уже породила огромные армии, бешеные тарифы, авантюристическую дипломатию, всевозможные виды нездорового национализма, фашистов и Ку-клукс-клан.
Хотя в Европе господствовало беспокойство, усталость от войны и экономическая анархия, тем не менее новые планы военной интервенции против Советской России продолжали разрабатываться и внимательно изучаться главными штабами Польши, Финляндии, Румынии, Югославии, Франции, Англии и Германии.
Продолжалась неистовая антисоветская пропаганда.
Четыре года спустя после великой войны, которая должна была положить конец всем войнам, налицо были все предпосылки для второй мировой войны, войны против мировой демократии под лозунгом «антибольшевизма».
С разгромом белых армий Колчака, Юденича, Деникина, Врангеля и Семенова грандиозное обветшалое здание царизма рухнуло окончательно, и темные силы дикости, варварства и реакции, находившие там приют, рассеялись по всему свету. Отчаянные авантюристы, аристократические выродки, профессиональные громилы, разнузданная солдатня, агенты охранки — все эти последыши старого режима и антидемократические элементы, из которых составилась белогвардейская контрреволюция, теперь хлынули мутным потоком из России. Они устремились на запад, на юг, на восток, растеклись по всей Европе и Дальнему Востоку, по Северной и Южной Америке, неся с собой зверство белогвардейских генералов, погромные доктрины черносотенцев, лютую злобу царизма против демократии, все патологические предрассудки, все ненавистничество старой царской России.
«Протоколы сионских мудрецов», антисемитская стряпня, посредством которой охранка подстрекала к избиению евреев, «библия», на которой черносотенцы доказывали, что все зло в мире происходит от «международного еврейского заговора», — эти документы имели теперь открытое хождение в Лондоне и Нью-Йорке, Париже и Буэнос-Айресе, в Шанхае и Мадриде.
Где бы ни появлялись белоэмигранты, они всюду сеяли семена мировой контрреволюции — фашизма.
...
Под руководством Русского военного союза, штаб-квартирой которого был Париж, вооруженные отряды русских белогвардейцев формировались по всей Европе, на Дальнем Востоке и в Америке. Они открыто заявляли, что готовят новое вторжение в Советскую Россию.
Французское правительство основало морскую школу для русских белоэмигрантов в северо-африканском порту Бизерта, куда было направлено тридцать судов царского флота с шестью тысячами человек команды. Югославское правительство организовало специальные высшие военные училища для бывших офицеров царской армии и их сыновей. Большие отряды армии генерала Врангеля были целиком эвакуированы на Балканы. Восемнадцать тысяч казаков и кавалеристов были отправлены в Югославию. Семнадцать тысяч были расквартированы в Болгарии. Многие тысячи разместились в Греции и Венгрии. Русские белогвардейцы захватили в свои руки основной аппарат тайной полиции прибалтийских и балканских государств, заняли руководящие правительственные посты и взяли под свой контроль большинство агентств шпионажа.
С помощью маршала Пилсудского русский террорист Борис Савинков организовал в Польше белую армию численностью в тридцать тысяч человек.
После того, как атаман Семенов был изгнан из Сибири, он бежал с остатками своей армии на японскую территорию. Войска его получили от японского правительства новое обмундирование и снаряжение и были легализованы как особая русская белая армия под контролем японского верховного командования.
Барон Врангель, генерал Деникин и погромщик Симон Петлюра обосновались в Париже и сразу же приняли участие в многочисленных антисоветских заговорах. Генерал Краснов и гетман Скоропадский, действовавшие заодно с кайзеровской армией на Украине, поселились в Берлине и нашли приют под крылышком германской военной разведки.
В 1920 г, небольшая группа крупнейших капиталистов-белоэмигрантов, имевших огромные вклады во Франции и других странах, собралась в Париже и создала организацию, которой предстояло играть значительную роль в последующих заговорах против Советской России. Организация, получившая название Торгпрома, или Русского торгового, финансового и промышленного комитета, состояла из эмигрировавших из царской России банкиров, промышленников и дельцов...
Торгпромовские деятели были связаны с английскими, французскими и германскими капиталистами, которые не теряли надежды вернуть свои погибшие в России вклады или получить новые концессии в результате свержения советского строя...
Антисоветская деятельность Торгпрома не ограничивалась областью экономики. Официальное заявление Торгпрома гласило:
Торгово-промышленный комитет будет продолжать упорную борьбу против советского правительства, будет неуклонно осведомлять общественное мнение культурных стран об истинном смысле событий, происходящих в России, и подготовлять будущее восстание во имя мира и свободы.
В июне 1921 г. группа бывших офицеров царской армии, промышленников и аристократов созвала в Рейхенгалле, в Баварии, международную антисоветскую конференцию. Конференция, на которой присутствовали представители антисоветских организаций всей Европы, выработала план всемирной агитационной кампании против Советской России.
Конференция избрала «Верховный совет монархистов». Задачей его была «подготовка восстановления монархии, возглавляемой законным государем из дома Романовых — в соответствии с основными законами Российской империи».
Новая национал-социалистская партия Германии прислала на конференцию своего делегата. Это был Альфред Розенберг…
Небольшая группа белоэмигрантов и изгнанных из своих поместий прибалтийских баронов регулярно собиралась теперь в Мюнхене слушать ядовитые тирады Розенберга против коммунистов и евреев. Его аудиторию обычно составляли князь Авалов-Бермонт, в прошлом друг Распутина и один из самых жестоких белогвардейских командиров в армии генерала фон дер Гольца, бароны Шнейбер-Рихтер и Арно фон Шикенданц, озлобленные выродки из прибалтийских аристократов, Иван Полтавец-Остраница, украинский погромщик, бывший министр путей сообщения в правительстве кайзеровской марионетки гетмана Павла Скоропадского. Эти люди вполне разделяли черносотенные взгляды Розенберга относительно вырождения демократии и существования международного заговора евреев.
«По сути всякий еврей — большевик», — такова была постоянная тема разглагольствований Розенберга.
Из темных изуверских домыслов Альфреда Розенберга, из его патологической ненависти к евреям и бешеной вражды против советской власти постепенно возникла воспринятая всей мировой контрреволюцией «теория», в основе которой лежали фанатические предрассудки царской России и империалистические притязания Германии.
...
Арест Савинкова и провал кавказского восстания были достаточно неприятны Сиднею Рейли и его друзьям; но открытый процесс Савинкова, состоявшийся вскоре после того в Москве, оказался для них жесточайшим ударом. К ужасу и недоумению многих видных лиц, замешанных в его планах, Борис Савинков изложил подробности всего заговора. Он преспокойно заявил советскому суду, что с самого начала знал о ловушке, ожидавшей его при переходе советской границы. «Вы ловко залучили меня в свои сети, — сказал Савинков офицеру, арестовавшему его. — Собственно говоря, я подозревал ловушку, но я решил во что бы то ни стало вернуться в Россию, И знаете почему? Я решил прекратить борьбу против вас».
Савинков сказал, что видит, наконец, всю безнадежность и все зло антисоветского движения. Он изобразил себя перед судом как честного, но введенного в заблуждение русского патриота, который постепенно изверился в своих соучастниках и в их целях.
«С ужасом убеждался я, — говорил он, — что они заботятся не о родине, не о народе, а исключительно о своих классовых интересах».
Савинков сообщил суду, что в 1918 г. французский посол Нуланс финансировал его тайную террористическую организацию в России. Нуланс отдал Савинкову приказ поднять мятеж в Ярославле в начале июля 1918 г. и обещал эффективную помощь в виде десанта французских войск. Мятеж произошел в назначенный срок, но помощь не явилась.
— Какие вы получали денежные пособия в то время, в каких размерах? — спросил председатель суда.
— Помню, я был в полном отчаянии, — ответил Савинков, — когда я не знал, откуда взять средства, и в это время без моей просьбы ко мне явились чехи. Эти чехи мне передали сразу довольно большую сумму — 200 тысяч керенских денег. Вот эти 200 тысяч керенских рублей, собственно говоря, тогда спасли эту организацию. Единственное, что говорили чехи, — это то, что они хотели бы, чтобы эти деньги, если возможно, были бы употреблены на террористическую борьбу. Они знали, — я не скрывал этого, — что я в борьбе своей признавал террористические способы. Они это знали и, передавая деньги, подчеркивали, что они хотели бы, чтобы эти деньги были, если возможно, употреблены главным образом на террористическую борьбу.
В последующие годы, говорил Савинков, ему, как русскому патриоту, стало ясно, что антисоветские элементы за границей заинтересованы не в том, чтобы поддерживать его борьбу как таковую, а смотрят на нее, как на способ приобретения русских нефтяных источников и других минеральных богатств. «Очень много, очень упорно говорили англичане со мной о том, — сказал Савинков, — что желательно образовать независимый юго-восточный союз из Северного Кавказа и Закавказья. Говорили о том, что этот союз должен быть только началом, что потом с ним должен объединиться Азербайджан и Грузия. Я в этом чувствовал запах нефти».
Савинков описал свои переговоры с Уинстоном Черчиллем.
— Черчилль мне показал карту юга России, где флажками были указаны деникинские и ваши войска. Помню, как меня потрясло, когда я подошел с ним к этой карте и он показал мне деникинские флажки и вдруг сказал: «Вот это моя армия». Я ничего не ответил, у меня приросли ноги к полу, я хотел выйти, но я сейчас же представил себе: вот я хлопну дверью и выйду со скандалом из этого кабинета, а там — на далеком фронте, какие ни на есть русские добровольцы будут ходить без сапог.
— Из каких соображений англичане и французы давали эти самые сапоги, патроны, пулеметы и т. д.? — спросил председатель.
— Официальные соображения их были, конечно, весьма благородны, — ответил Савинков. — «Мы — верные союзники, вы — изменники» и т. п. А то, что под этим скрывалось, было следующее: как минимум, — вот нефть — чрезвычайно желательная вещь; а как максимум, — ну что же, русские подерутся между собой, тем лучше, тем меньше русских останется, тем слабей будет Россия.
Сенсационные показания Савинкова продолжались два дня. Он описал всю свою карьеру заговорщика. Он назвал известных государственных деятелей и капиталистов Англии, Франции и других европейских стран, которые оказывали ему поддержку. Он сказал, что невольно стал их орудием.
— Я жил под стеклянным колпаком. Это значит, что я никого не видел, кроме своих. Я не знал народа, я не знал крестьян, рабочих. Я любил их. Я готов был жизнь свою отдавать и отдавал. Но интересы их, истинные их желания, естественно, мог ли я знать?
В 1923 г. он начал понимать «всемирное значение» большевистской революции. Он стал стремиться обратно в Россию, чтобы «увидеть все своими глазами и услышать своими ушами».
«А может быть, все то, что я читаю в заграничных газетах, есть ложь? — продолжал Савинков. — Не может быть, чтобы люди, против которых бороться нельзя, против которых никто не может бороться, чтобы эти люди ничего не сделали для русского народа».
Советский суд приговорил Бориса Савинкова к смертной казни, как изменника родине, но, приняв во внимание его чистосердечные показания, суд заменил приговор десятью годами тюремного заключения.




Дмитрий Лехович о деятелях Февральской революции

Из книги Дмитрия Владимировича Леховича "Белые против красных".

Генерал Алексеев не оставил записок, разъясняющих свои отношения с теми, кто готовил дворцовый переворот. Но и они, участники подпольной работы, предпочли обойти этот вопрос молчанием. Почему?
Ответ на этот вопрос кроется в той резкой перемене, которая произошла в психологии многих действующих лиц и свидетелей февральской революции. Сперва революцию широко приветствовали. На участии в ней многие пытались делать политическую и административную карьеру. Но когда осенью 1917 года надежды февраля завершились катастрофой и провалом, то среди русских либералов началась переоценка ценностей. О своей деятельности, направленной когда-то к свержению царского режима, люди стали замалчивать. В воспоминаниях, написанных в изгнании, многие политические эмигранты умышленно заметали следы того, чем когда-то гордились и хвастались. Оглядываясь на прошлое, историческую правду очень часто обходили молчанием.

В 1920 году, когда А. И. Деникин, покинув Россию, жил несколько месяцев в Англии, в разговоре с Милюковым, принимавшим деятельное участие в формировании Временного правительства, он спросил его: почему, собственно, безликий князь Львов стал премьером. На что Милюков откровенно ему ответил:
"Выдвигались два кандидата: один - заведомая жопа, а другого хорошо еще не знали".
[Читать далее]
Милюков в роли политика проявил весьма мало дальновидности. Не желая падения монархии, а стремясь лишь к ее изменению в строго конституционном направлении, своими думскими речами в 1916 году Милюков больше, чем другие, способствовал подрыву авторитета трона. А когда расшатанный трон наконец повалился, он бросился поддерживать его и уговаривать брата отрекшегося царя не отказываться от престола.
Заранее обдумывая и намечая преемников старой власти, он выставил на роль Председателя Совета Министров и министра внутренних дел кандидатуру почти неизвестного ему князя Львова, которого сам Милюков впоследствии обозвал человеком "гамлетовской нерешительности, прямо противоположным тому, что требовалось от революционного премьера".
Когда давление слева и надвигавшаяся волна анархии стали размывать шаткие устои буржуазного Временного правительства, то, несмотря на все происшедшие в стране перемены и на начавшийся развал Российской империи, Милюков, предаваясь нереальным мечтаниям, упрямо продолжал настаивать на Константинополе и проливах, на том, чтобы они отошли после войны к России согласно секретным договорам между союзниками и царским правительством.
В 1918 году, за несколько месяцев до полного крушения центральных держав, Милюков, решив, что Германия выйдет из войны победительницей, явился проповедником германской ориентации.
Такие же неожиданные политические изгибы проделывал Милюков и в период своей долгой жизни в эмиграции. До самого конца он мнил себя опытным политиком и реалистом-практиком. На самом же деле в этой области он оказался не профессионалом, а наивным любителем. И нашумевший на всю Россию вопрос, брошенный им с укором царскому правительству в Думе осенью 1916 года: глупость или измена? - с ударением на слово глупость, - в конечном счете обернулся бумерангом против политической репутации того, кто эту крылатую фразу пустил в ход.
А потому неудивительно, что непродуманная акция Милюкова и других русских либералов - людей благих намерений, но без практического опыта в государственных делах - свелась к молниеносной сдаче всех позиций напористому давлению Совета рабочих и солдатских депутатов.





Сергей Дмитриевский о Плеханове, Мартове и Ленине

Из книги Сергея Васильевича Дмитриевского «Сталин. Предтеча национальной революции».

Рассказывали о посещениях Плеханова. Он принимал нехотя, разговаривал свысока. Давал на каждом шагу чувствовать свое превосходство… Особенно неуютно чувствовали себя у него рабочие. Им непривычно было сидеть на мягких стульях в нарядной в сравнении с их русскими рабочими казармами квартире. Их поили чаем, и чай подавали на блестящем подносе в тоненьких фарфоровых чашечках.
— Того и гляди раздавишь!..
Рассказы о России Плеханов слушал неохотно, недоверчиво как-то, всем видом показывал, что он все заранее знает.
А вот когда приходили к Ленину, то там чувствовали себя как дома, как в Баку или в Тифлисе. Гостиной ему служила кухня. Сидели за простым белым сосновым столом, пили чай из простых стаканов, тут же стоял чайник, тут же хлеб. Ленин сам нарезает хлеб, мажет маслом — и непрестанно расспрашивает, всем, каждой мелочью интересуется: и как живут, и что думают, и что делают не только в политике, но и в простой жизни.
— Выйдешь потом от него и думаешь: да ты ведь, батенька, у него весь как на ладони… И никакого стеснения перед ним. И как он нас понимает!
Рассказывали о Мартове, который играл в редакции вторую после Ленина роль. Несерьезный он какой-то, легковесный. Придет, неряшливый весь, взъерошенный, заговорит быстро-быстро, никого не слушая, никому не давая слова сказать, говорит о чем угодно, на любую тему, быстро с одного на другое перескакивает, горячится, руками махает, слюной брызжет. А замолчит — и непонятно, к чему все это говорил, и неясно, что хотел сказать. Все ни к чему как-то. И сам он скоро то, что сказал, забывает…
И дома Мартов был такой же суетливый, бестолковый, беспорядочный. Везде у него ворохами лежат книги, газеты, бумаги. Когда ему что-либо нужно, долго суетится, ныряет в груды бумаг, пока найдет, что нужно. А у Ленина во всем удивительный порядок — и чувствовалось, что тот же строгий порядок и у него в голове, как тот же беспорядок у Мартова. Ленин неохотно слушает мартовскую трескотню — и часто уныло и укоризненно покачивает головой: нет ясности и твердости в Мартове.