November 22nd, 2019

Почему Карл Маркс боролся с религией

Из "Календаря антирелигиозника на 1941 год".

Веками крестьяне гнули спины на помещиков, графов, баронов, князей, на монастырских и церковных землях, создавали для них богатства. Веками рабочие покорно работали на капиталистов. Эксплоататоры построили для угнетенных ими трудящихся кабаки и церкви. В кабаке, в сивухе порабощенные капиталом люди искали забвения своих страданий, топили свой человеческий образ. В церкви поп учил смирению, призывал к терпению, твердил: «Христос терпел и нам велел». Попы обещали и обещают обманчивое, призрачное счастье за гробом, рисовали и рисуют картины рая после смерти. В награду убогим и нищим, смиренным и кротким, униженным и ограбленным эксплоататорами обещали и обещают «царство божие». В восточных странах — в Китае, Индии и Японии — эксплоататоры одурманивают народ опиумом. Опиум — это сгустившийся сок снотворного мака, который курят. Накурившийся опиумом погружается в сон, ему снятся сказочные видения. Курение опиума разрушает здоровье, оглупляет, обезволивает человека. Маркс видел, что религия дает такое же обманчивое «утешение», какое дает курение опиума. Вот почему Маркс назвал религию опиумом народа. «Религия— опиум народа», — в этих словах дана глубоко правильная оценка религии. Религия дает такое же призрачное «счастье», какое дает пьяному водка, курильщику — опиум. Религия так же обессиливает, обезволивает человека, ослабляет его ум, как курение опиума обессиливает, обезволивает человека.
В противовес библейским и другим поповским сказкам о сотворении всего мира и человека богом Маркс показал, что «человек создает религию». Библия учит, что бог создал человека по своему образу и подобию. Марксистская материалистическая наука показала, что человек создает мир богов по образу и подобию того мира, в котором сам живет.
[Читать далее]
Религия — это фантастическое отражение человеческого общества. Маркс назвал религию вздохом угнетенной твари.
Ленин и Сталин не раз указывали на то, что религия рождается из бессилия человека перед силами эксплоататорского — феодального, капиталистического, буржуазного — общества, из бессилия трудящихся перед угнетателями и перед стихийными силами природы, которые его подавляют, против которых он бессилен бороться. Вот почему, когда трудящиеся начинают критиковать религию, они этим самым начинают критиковать и общество, породившее религию.
И именно потому, что Маркс считал религию вредной для народа, опиумом народа, он всю свою жизнь боролся против религии и религиозных предрассудков. Он считал, что эта борьба неотделима от борьбы за победу социализма. Маркс был убежден, что религия исчезнет только тогда, когда исчезнут условия, ее породившие, когда исчезнет классовое общество, когда исчезнет господство стихийных сил природы над человеком, когда человек овладеет этими силами и подчинит их себе.
Маркс резко критиковал христианство, как учение, оправдывающее рабство. Он указывал, что христианство защищает все несправедливости угнетателей в отношении угнетаемых, что оно оправдывает все мерзости господствующих классов. «Социальные принципы христианства, — писал он, — превозносят трусость, презрение к самому себе, самоунижение, подчинение, смирение…»
В своей работе о Парижской Коммуне Маркс ставил в заслугу Парижской Коммуне, что она приступила немедленно к сокрушению власти духовенства, этого орудия духовного порабощения.
Маркс бичует двойную бухгалтерию буржуазии. По этой двойной бухгалтерии буржуазия проповедует религиозную нравственность трудящимся, а сама совершает гнуснейшие преступления по отношению к этим трудящимся.
Маркс писал: «Религиозное отражение действительного мира может вообще исчезнуть лишь тогда, когда отношения практической повседневной жизни людей будут выражаться в прозрачных и разумных связях их между собою и с природой. Строй общественного жизненного процесса, т. е. материального процесса производства, сбросит с себя мистическое туманное покрывало лишь тогда, когда он станет продуктом свободно обобществившихся людей и будет находиться под их сознательным планомерным контролем».
То, что происходит после Октябрьской социалистической революции в СССР, полностью оправдывает это предвидение Маркса. В советском государстве в повседневной практической жизни создаются разумные связи между людьми и отношения людей к природе. Миллионы людей благодаря Октябрьской социалистической революции и тем изменениям, которые произошли в окружающей жизни, сбросили и сбрасывают с себя таинственное, туманное покрывало религии. Это происходит потому, что в коллективе, на социалистической фабрике, в колхозе, совхозе свободно объединившиеся для полезного и разумного труда люди научаются сознательно и планомерно руководить всей жизнью, всем хозяйством. Вот почему миллионы, десятки миллионов людей в СССР освобождаются от религии.


Дмитрий Лехович о белых

Из книги Дмитрия Владимировича Леховича "Белые против красных".
 
3 августа Антон Иванович, как и все, кто участвовал в Первом походе, волнуясь, вступил в Екатеринодар…
Но на смену радостному подъему пришли скучные, досадные мелочи жизни. И еще требования, которые тут же выдвинули представители Кубанского правительства, вернувшиеся в свою столицу в обозе Добровольческой армии.
[Читать далее]Расположившись в глубоком тылу на станции Тихорецкой, правительство Кубани хотело первым войти в город и подчеркнуть таким образом, что оно являлось истинным хозяином положения. Правительство просило генерала Деникина повременить со въездом в Екатеринодар, прежде самому прибыть туда под предлогом, чтобы подготовить якобы достойную встречу генералу.
"Но в Екатеринодар втягивались добровольческие дивизии, - рассказывал Антон Иванович, - на том берегу шел еще бой, и мне поневоле пришлось перевести свой штаб на екатеринодарский вокзал. Только к вечеру не вытерпел - поехал незаметно на автомобиле по знакомому городу…"
Когда Деникин узнал, что это естественное и вполне понятное путешествие поставлено было ему в вину, он глубоко оскорбился.
"Тонкие политики! - говорил он. - Если бы я знал, что... этот эпизод так огорчит ваше чувство суверенности, я отказался бы вовсе от торжеств. И притом никто не препятствовал ведь правительству и Раде войти в Екатеринодар хотя бы с конницей... атаковавшей город".
Несмотря на закулисные интриги, официальные церемонии в честь генерала Деникина и его армии прошли чрезвычайно торжественно и даже восторженно. 4 августа, на следующий день после освобождения Екатеринодара, туда съехались все представители Кубанского правительства и Рады. В речах превозносили заслуги добровольцев. Атаман Филимонов говорил, что кубанские казаки, закончив освобождение родного края, будут продолжать борьбу за возрождение "великой, единой и неделимой России". На большой соборной площади, среди огромной толпы молящихся духовенство служило благодарственный молебен.
Однако для большинства представителей Кубанского правительства и Рады обещания продолжать борьбу за возрождение России были лишь словесными украшениями. Они мечтали о том, чтобы враждующие стороны оставили их в покое, и наивно думали, что в условиях гражданской войны это возможно.
…стали возникать сперва мелкие, а затем и крупные недоразумения. Добровольческие отряды реквизировали имущество, оставленное советскими войсками, в то время как Кубанское правительство считало его своим военным призом. Добровольцы вмешивались во внутреннюю жизнь станиц.
Антон Иванович сознавал, что претензии Кубанского правительства имели немало оснований. Но его раздражали такие придирки и жалобы в момент, когда все силы были направлены на борьбу.
Он искренне верил в необходимость "самой широкой автономии составных частей русского государства и крайне бережного отношения к вековому укладу казачьего быта". Но категорически отказывался признать за Кубанью право объявить себя суверенным государством, иметь свою таможню, свою иностранную политику, думать о посылке делегатов на международную конференцию, которая будет созвана по окончании мировой войны. А эти требования, выдвигавшиеся постепенно, но настойчиво, сгущали политическую атмосферу в Екатеринодаре.
Наиболее острым вопросом в ближайшее время становилось требование местных властей о выходе всех кубанских казаков из Добровольческой армии. Они настаивали на образовании отдельной автономной Кубанской армии, подчиненной генералу Деникину лишь в оперативном отношении. Правительство и Рада стремились вначале противопоставить свои войска добровольцам, а затем диктовать собственные условия. Официально же они прикрывались примером Дона, имевшего свое войско, страхом за судьбу Кубани в случае ухода добровольцев из области.
Для Деникина такое требование было совершенно неприемлемо: его армия лишилась бы половины личного состава и почти всей конницы.

В своем большинстве члены Рады и правительства принадлежали к казачьей разновидности того, что в 1917 году было принято именовать "революционной демократией". Но местные варианты социализма с примесью казачьего шовинизма, не признавали равноправия за иногородними.
"Иногородние, - писал Антон Иванович, - считались поголовно большевиками и являлись бесправными на кубанской земле. На них налагались тяжкие материальные кары за действительный или мнимый большевизм, включительно до отобрания домов и угодий безвестно отсутствующих глав семей. Детей их изгоняли из школ... А сколько людей перевешано и расстреляно было станичными судами, об этом неведомо было кубанскому правительству, не занимавшемуся подобной статистикой. В самом этом "парламенте"... серьезно обсуждали вопрос о поголовном выселении иногородних из Кубанской области, причем более экспансивные ораторы сбивались: вместо "выселения" упоминали иногда об "истреблении".

В начале августа Добровольческая армия приступила к пополнению своих поредевших в боях рядов путем мобилизации, а к концу года широко использовала другой источник людских ресурсов - пленных красноармейцев. В конце октября было покончено с четырехмесячными контрактами. Все офицеры в возрасте до сорока лет подлежали призыву в войска.
В своих воспоминаниях Деникин отметил, что эти перемены в составе армии значительно изменили ее моральный облик, который с того времени начал тускнеть, а монолитность старого добровольчества - уходить в область преданий.

Антон Иванович, как и генерал Алексеев, был убежден, что в условиях того времени только диктатура личности могла рассчитывать на успех в борьбе с диктатурой Кремля. В диктатуре он видел лишь средство борьбы и смотрел на нее как на явление чисто временное. Но всеобъемлющие функции диктатора требовали выдающихся помощников, на совет и мудрость которых можно было положиться, особенно в области управления. К несчастью Деникина, таких помощников у него не оказалось. И в его письмах этого периода неоднократно прорывалась отчаянная, неотступная мысль: нет людей!

Деникин говорил: "В той тяжелой болезненной обстановке, в которой мы живем… не время решать социальные проблемы". /От себя: теперь понятно, почему его так чтят нынешние россиянские правители, солидарные с белыми в данном вопросе./

Декларативные заявления Деникина отличались и неопределенностью, и расплывчатостью и, естественно, не могли увлечь народ, еще не утративший веры в заманчивые обещания большевиков.

Владимир Зинонович Май-Маевский, оказавшийся неизлечимым алкоголиком, в те дни сумел каким-то образом держать себя в руках и проявить незаурядные воинские способности. Наружно он производил скорее отталкивающее впечатление. Небольшого роста, очень тучный, с гладко выбритым обрюзгшим лицом, с маленьким пенсне на большом и толстом носу, с крошечными свиными глазками, он похож был на опустившегося провинциального актера, но никак не на боевого генерала.

Теоретически власть генерала Деникина не имела ограничений. На деле же это было совсем не так. Ему приходилось считаться с настроением офицеров, и это сильно связывало руки. Обещание Деникина не предрешать будущую форму правления государства (формула, в которую он искренне верил) являлось в то же время единственным лозунгом, который, по его мнению, мог удержать в рядах армии и монархистов, и республиканцев.

Привыкнув к аскетическому образу жизни, Антон Иванович и от офицеров своей армии требовал того же. Профессор К. Н. Соколов, заведовавший у него отделом пропаганды, писал в своих воспоминаниях, что нищенские оклады обрекли этих людей "на выбор между героическим голоданием и денежными злоупотреблениями".
"Если взятки и хищения, - писал он, - так развились на Юге России, то одной из причин тому являлась именно наша система голодных окладов".
Скудные жалованья вызывали недовольство. Сравнивая их с более щедрыми окладами донского и кубанского войск, Деникина винили в скупости. Но "скупость" он проявлял прежде всего к себе. В одном из неопубликованных писем к жене (от 11 июля 1919 года) писал: "Особое совещание определило мне 12000 рублей в месяц. Вычеркнул себе и другим. Себе оставил половину (около 6 300 рублей). Надеюсь, ты не будешь меня бранить".
Было это в дни катастрофической инфляции, когда ничем не обеспеченные бумажные денежные знаки на глазах теряли свою и без того фиктивную ценность, а все продукты дорожали каждый день. До этого повышения в жалованье Антон Иванович получал всего тысячу рублей с небольшим в месяц, а его ближайшие помощники еще меньше. По тем временам это были сущие гроши, на которые было невозможно прожить.
Многие указывали Главнокомандующему, что "такое бережливое отношение к казне до добра не доведет, что нищенское содержание офицеров будет толкать их на грабежи". Но Главнокомандующий ожидал от своих офицеров "самоотверженной скромности", и этот расчет, как и многие другие, оказался ложным.
"Нет душевного покоя, - с горечью писал он жене. - Каждый день - картина хищений, грабежей, насилий по всей территории вооруженных сил. Русский народ снизу доверху пал так низко, что не знаю, когда ему удастся подняться из грязи. Помощи в этом деле ниоткуда не вижу. В бессильной злобе обещаю каторгу и повешение...
Но не могу же я сам один ловить и вешать мародеров фронта и тыла".
Антон Иванович думал личным примером жертвенности поднять до своего морального уровня тех, кого он вел. Но это было возможно, и то лишь в теории, до тех пор, пока армия состояла из добровольцев, которые, как и сам Деникин, шли на бескорыстный подвиг. Когда же (с начала 1919 года) армия пополнилась огромным количеством мобилизованных офицеров, солдат и пленных красноармейцев, одного морального воздействия было недостаточно, ибо многие из них смотрели на гражданскую войну как на промысел, как на способ личного обогащения.

В октябре 1919 года, в момент наивысшего военного успеха, события на огромной территории, захваченной войсками генерала Деникина, приняли чрезвычайно тревожный оборот.
Не прекращавшиеся трения между белым командованием и казачьими областями обострились после освобождения их от большевиков. Донское и кубанское казачество по своей численности являлось главной силой в рядах деникинских войск, и казаки желали иметь голос в решении вопросов внутренней жизни страны. Однако их мнение отражало по преимуществу местные интересы. Среди политических деятелей Дона и особенно Кубани было немало людей, придерживающихся мысли, что казачья борьба с советской властью должна вестись только до окончательного освобождения их областей от коммунизма. На этой почве конфликт казачества с Главным командованием принимал все более резкие формы. Генерал Деникин продолжал исповедовать идею "самой широкой автономии частей русского государства и крайне бережного отношения к вековому укладу казачьего быта". Но на деле ему неоднократно приходилось вмешиваться во внутренние дела казачьих областей. Это раздражало и создавало напряженную атмосферу взаимного недоброжелательства, которое со временем неизбежно должно было проникнуть в казачьи войска и тем самым отразиться на их боеспособности.
Еще тревожнее обстояло дело с моральным обликом самой надежной части деникинских войск, а именно Добровольческой армии. Несмотря на свое название, она уже с середины 1918 года фактически перестала быть "добровольческой". И трагедия заключалась в том, что наряду с действительно идейной группой офицеров, студентов, гимназистов, юнкеров и многих старых солдат в армию постепенно вливался чуждый и враждебный ей по духу элемент, зараженный духом корысти и преступности. Им в особенности отличалось пополнение, поступавшее в армию с Украины.
С конца 1917 года правительства на Украине сменялись одно за другим: Центральная рада, большевики, снова Центральная рада, гетманщина. Директория, петлюровщина и опять большевики. Все эти правительства занимались всевозможными реквизициями. Ни одно из них не пользовалось доверием и уважением народа.
Для деревни (лишенной текстильной мануфактуры) всякий город становился приманкой для грабежа и насилия, Повсюду бесчинствовали многочисленные атаманы, образовавшие вокруг себя партизанские банды из вооруженных крестьян (бывших солдат). В отместку за реквизиции зерна все эти атаманы: Шуба, Зеленый, Волынец, Струх, Соколовский, Палий, Ангел, Божко и в особенности атаман Григорьев, организовывали налеты на города.
К приходу Добровольческой армии на Украину слово "власть" и связанное с ним понятие о какой-то законности и порядке окончательно утратили свое значение, особенно в глазах крестьянства.
И когда Добровольческая армия вступила на Украину, эта развращенная вольница частично попала в ее ряды. Разложение армии изнутри пошло ускоренными темпами. Но не следует делать вывод, что только это было единственной причиной морального разложения Добровольческой армии.
Разросшись к середине 1919 года количественно, она не приняла облика регулярной армии, в ней сохранились прежние принципы партизанства. По-прежнему большинство ее частей формировалось и вооружалось на ходу во время похода.
Большим злом, развращавшим армию и настраивающим против нее местное население, было так называемое "самоснабжение", то есть реквизиция воинскими частями продовольствия и фуража по всей прифронтовой полосе.
В армии следовало ввести жесткую дисциплину, карать всех виновных в ее нарушении, невзирая на чин и прошлые заслуги, и нещадно расправляться с грабителями и насильниками. С этой первостепенной задачей белому командованию справиться не удалось.
Моральное разложение армии тяжело переживалось старыми добровольцами, но больше всех страдал от этого генерал Деникин.
Различные меры наказания, вплоть до расстрела, применялись военным судом, когда дело доходило до сведения деникинского штаба. Но такое случалось редко. Многие из старших командиров сквозь пальцы смотрели на грабеж, так как сами не гнушались пополнять скудное жалованье за счет "'благодарного населения" и захваченных у большевиков складов государственного и частного имущества. Термин "от благодарного населения" цинично применялся тогда ко всяким продуктам, теплой одежде и к другим вещам, которые проходящие войска отбирали у местного населения.
Как мог Главнокомандующий не знать того, что происходило вокруг?
Он знал, но знал далеко не все, а о многом узнавал, когда было уже слишком поздно. Он писал личные письма командующим армиями, указывал на факты, которые становились ему известны, требовал немедленных строжайших мер. Одно из этих писем, отправленное им генералу Май-Маевскому, впоследствии попало в руки большевиков и было опубликовано. В нем Деникин обрушивался на Командующего Добровольческой армией:
"Происходят грандиозные грабежи отбитого у большевиков государственного имущества, частного достояния мирного населения; грабят отдельные воинские чины, небольшие шайки, грабят целые воинские части, нередко при попустительстве и даже с соизволения лиц командного состава. Разграблено и увезено или продано на десятки миллионов рублей самого разнообразного имущества начиная с интендантских вещевых складов и кончая дамским бельем. Расхищены кожевенные заводы, продовольственные и мануфактурные склады, десятки тысяч пудов угля, кокса, железа. На железнодорожных контрольных пунктах задерживаются (представителями деникинской власти) отправляемые под видом воинских грузов вагоны с громадным количеством сахара, чая, стеклом, канцелярскими принадлежностями, косметикой, мануфактурой. Задерживаются отправляемые домой захваченные у неприятеля лошади...
Изложенное в достаточной степени рисует ту беспросветную картину грандиозных грабежей и хищений, ту вакханалию стихийного произвола и самоуправства, которые неизменно царят в прифронтовой полосе..."
Письмо это было написано 10 сентября, но Май-Маевский был удален с должности всего лишь 23 ноября. Почему человека, в армии которого совершались преступления, не убрали сразу? Почему тут же не назначили расследования?
Хотя к тому времени генерал Деникин и начал проявлять подозрительность к большинству окружавших его политических советников, тем не менее продолжал с каким-то детским доверием относиться к старым добровольцам, не имевшим касательства к политическим и государственным вопросам. Их боевые заслуги в начале белого движения казались ему гарантией честности, патриотизма и бескорыстия. Старый солдат, он продолжал верить в "элемент чести и рыцарства" своих старых соратников. Дорого пришлось ему заплатить за это доверие и снисходительность.
Недочеты Май-Маевского в полном их объеме стали известны Деникину лишь после того, как он устранил его с поста командующего Добровольческой армией.
"После Харькова до меня доходили слухи о странном поведении Май-Маевского, - писал Антон Иванович, - и мне два-три раза приходилось делать ему серьезные внушения. Но теперь только, после его отставки открылось для меня многое: со всех сторон, от гражданского сыска, от случайных свидетелей, посыпались доклады, рассказы о том, как этот храбрейший солдат и несчастный человек, страдавший недугом запоя, боровшийся, но не поборовший его, ронял престиж власти и выпускал из рук вожжи управления..."

Имущество, захваченное у неприятеля и полученное самоснабжением, скрывалось местными воинскими частями от главного интендантского управления. "Армии, - писал Деникин, - скрывали запасы от центрального органа снабжения, корпуса от армии, дивизии от корпусов, полки от дивизий... Военная добыча стала для некоторых снизу - одним из двигателей, а для других сверху - одним из демагогических способов привести в движение иногда инертную, колеблющуюся массу".
Донская армия в этом отношении не уступала Добровольческой. Она перевозила на Дон даже заводские станки, не говоря уже о нашумевшем в свое время рейде генерала Мамонтова, прорвавшегося с отборным отрядом донской конницы в глубокий тыл противника. Возвращаясь из этого рейда, Мамонтов телеграфировал в Новочеркасск:
"Посылаю привет. Везем родным и друзьям богатые подарки; донской казне 60 миллионов рублей; на украшение церквей - дорогие иконы и церковную утварь", и эта телеграмма, по выражению Деникина, "воистину прозвучала похоронным звоном".
...
В связи с еврейскими погромами, происходившими на Украине в период господства там деникинских войск, в известных кругах сложилось мнение об антисемитизме генерала, о его якобы умышленном попустительстве погромному движению.

И одна из ошибок Деникина, погубившая белое движение, заключалась в том, что он упустил момент вовремя ввести в своих войсках железную дисциплину, сурово карающую "всякий разбой, всякое насилие над людьми - православными, магометанами, евреями - безразлично". В то время как пленных чекистов и красных комиссаров публично вешали на городских фонарях, своих уголовных преступников из солдатской массы старались ликвидировать незаметно, за кулисами. И психологический эффект, который в данном случае смертная казнь должна была произвести на воинские части и на население, терял свою силу.
...
Большой вред белому движению принесло также бескомпромиссное отношение к бывшим офицерам, вступившим в ряды Красной армии. В ноябре 1918 года генерал Деникин издал приказ, осуждающий их непротивление и заканчивающийся угрозой: "Всех, кто не оставит безотлагательно ряды Красной армии, ждет проклятие народное и полевой суд Русской армии - суровый и беспощадный".
Впоследствии Деникин признал ошибочность такой политики. Приказ его был широко распространен большевиками по Советской России. "Он произвел, - писал Антон Иванович, - гнетущее впечатление на тех, кто, служа в рядах красных, был душой с нами... И вместо того чтобы привлечь их в белый лагерь, с теми, кто попадал в плен, обращались жестоко. Реабилитационные комиссии, образованные для расследования их деятельности у большевиков, бесконечно затягивали разбор дела и далеко не всегда выносили беспристрастные заключения. Но хуже было то, что не всех, захваченных на фронте в плен, переправляли в тыл. Многие из них стали жертвами жесткой вражды, которую порождает только гражданская смута. Бывали случаи, когда захваченных в плен красных офицеров под горячую руку приканчивали на месте"…
К середине октября 1919 года в осведомленных кругах белого лагеря появилось нарастающее чувство опасности, что перелом в военных удачах не за горами. Исчезла надежда на разгром Красной армии до наступления зимы. Волна крестьянских восстаний, движение махновцев, развал в тылу деникинского фронта, отсутствие дисциплины в войсках, осложнения на Кубани - все это, вместе взятое, ставило над будущим белого движения знак вопроса.

Скоблин имел военные заслуги и в то же время значительные недостатки. Он отличался холодной жестокостью в обращении с пленными и населением. Честолюбие, желание возможно скорее выдвинуться и преуспеть заслоняли в нем идеологическую сторону борьбы. В полку его недолюбливали, осуждали за карьеризм и за неразборчивость в средствах. По тем же причинам недолюбливало его и непосредственное начальство. Но в суровые дни и однополчанам, и начальству приходилось прежде всего считаться с воинской смекалкой Скоблина, закрывая глаза на его недостатки.





Николай Греч о либералах

Из книги Николая Ивановича Греча «Записки о моей жизни».

Николай Иванович Тургенев, будучи статс-секретарем Государственного совета, пользуясь разными окладами и т. п., толковал громогласно об всех министрах, и особенно истощал все свое красноречие на обличение Аракчеева. В начале 1824 года изъявил он желание ехать за границу: ему дали чин действительного статского советника, орден Владимира 3-й степени и, кажется, тысячу червонцев на проезд... Вечером в апреле (1824) мы шли с Булгариным по проспекту, увидели отдыхающего Тургенева и присели к нему. Булгарин стал рассказывать, как я накануне в большой компании уличал гравера Уткина в лености и говорил: «Ты выгравировал картофельный нос Аракчеева, получил зато пенсию и перестал работать». Булгарин думал, что рассмешит Тургенева, вышло иное; тот сказал с некоторой досадою: «С чего взяли, будто у Аракчеева картофельный нос: у него умное русское лицо!» Нас так и обдало кипятком. «Вот наши либералы! — сказали мы в один голос. — Дай им на водку, все простят!»