December 3rd, 2019

М. Д. Бонч-Бруевич о Первой мировой

Из книги Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича «Вся власть советам».

Повернув первый и второй батальоны кругом, я обратился к солдатам с короткой речью, объяснив, что Россия никого не затрагивала, не начинала сама войны и лишь заступилась за родственный нам, как славянам, сербский народ, подвергшийся вооруженному нападению со стороны Австро-Венгрии. Обещав солдатам, что всегда буду с ними, и предлагая им чувствовать себя в полку, как в родной семье, я закончил обязательной фразой о подвиге, которого требует Россия и верховный вождь нашей русской армии государь-император Николай Второй, и днесь царствующий на русском престоле.
Вспоминая теперь, через сорок два года, эту свою речь, я испытываю странное ощущение. Мне уже нелегко понять свои тогдашние мысли и чувства, но, безусловно, еще труднее, даже просто невозможно было бы тогдашнему полковнику Бонч-Бруевичу понять теперешнего меня. Очень далеко, в тумане времени, я вижу и этого полковника, произносящего те фальшивые слова в псевдорусском стиле, которые тогда считались самыми подходящими для разговора по душам с народом, и солдат, бессмысленно таращащих на него глаза: это ведь тоже рассматривалось в те времена как показатель отличной боевой выучки.
[Читать далее]Откровенно говоря, произнося тогда казенные фразы о несправедливо обиженных братушках, я не слишком верил сам, что австрийцы, действительно, первыми напали на сербов. Тщательно изучая историю войн, я давно убедился: не было еще ни одной войны, в которой вопрос об агрессоре не вызывал бы споров. Но я мог как угодно рассуждать об этом в своем кругу, мне и в голову не пришло бы поделиться этими сомнениями с «нижними чинами».
В призыве умереть за царя, хотя он и был выкрикнут во всю силу моего тогда еще мощного голоса, опытное ухо могло обнаружить еще более неуверенные нотки, — я, как и многие офицеры, считал себя монархистом, но не мог соединить положенное «обожание» с рассказами о проломанной в Японии голове Николая, тогда еще наследника, о Ходынке, о царском пьянстве и, наконец, о Распутине, влияние которого на царскую семью нельзя было ни оправдать, ни объяснить…
Заставив, однако, солдат трижды прокричать «ура» за здоровье и многолетие государя и его близких, я пропустил мимо себя полк поротно. Было еще светло, когда полк вернулся в казармы и расположился на отдых, столь необходимый перед назначенным на завтрашнее утро выступлением в поход.
Тем, как прошла мобилизация, я мог быть доволен.
Появление в казармах множества новых людей, запасных, заставляло опасаться вспышки какой-либо эпидемии. Было лето, стояла жара; каждую минуту могла начаться массовая дизентерия… Но нет, все обошлось благополучно, несколько случаев брюшного тифа не выходили из норм. Я успокоился: с санитарной точки зрения полк покамест не внушал мне опасений… Беспокоило другое — резкая разница, сразу обозначившаяся между запасными, служившими в армии после русско-японской войны, и теми, кто был ее участником.
Первые были солдаты как солдаты: тянулись не только перед каждым субалтерн-офицером и фельдфебелем, но готовы были стать во фронт перед любым унтер-офицером; всем своим видом свидетельствовали о том, что выучка в учебных командах не прошла даром и сделала из них настоящих «нижних чинов», обутых в стопудовые сапоги, которые без долгой привычки нельзя и носить, и неуклюжие рубахи из крашенной в цвет хаки ткани, не пропускавшей воздуха и после первого же перехода насквозь пропитывавшейся солью.
Такой «нижний чин» отлично знал, что «враг внешний — это австрияк, немец и германец», а враг «внутренний — жиды, скубенты и евреи»; даже взводного называл из подобострастия не «вашбродием», а «вашскородием» и был покорен, послушен и на редкость удобен для полкового начальства.
Не действовал на такого «нижнего чина» и длительный отрыв от армии. Запасные первого типа на второй день после появления в казармах ничем не отличались от кадровых солдат.
Зато запасные из участников русско-японской войны, едва прибыв в полк, начали заявлять всевозможные претензии: держались вызывающе, на офицеров глядели враждебно, фельдфебеля, как «шкуру», презирали и даже передо мной, командиром полка, вели себя независимо и, скорее, развязно.
Это были люди, хлебнувшие революции пятого года, потерявшие рабскую веру в батюшку-царя и еще там, где-нибудь под Мукденом, уразумевшие бессмысленность и жестокость существующего строя.
Я сказал бы неправду, если бы начал уверять, что симпатии мои были на стороне этих проснувшихся, наконец, от вековечной спячки русских людей, оказавшихся впоследствии отличными боевыми солдатами и настоящими патриотами. Конечно, мне куда больше нравился бессловесный запасный из «нижних чинов», отбывавших действительную военную службу после революции пятого года, когда в русской казарме снова воцарилась самая оголтелая аракчеевщина.

Когда я подъехал к особнячку, около него окруженные подвыпившими казаками толпились испуганные евреи, вероятно, хасиды, судя по бородатым лицам, люстриновым долгополым сюртукам и необычной формы «гамашам» поверх белых нитяных чулок. Было их человек двадцать.
— Кто это? — спросил я, подозвав к себе казачьего урядника.
— Так что, вашскородие, шпиёны! Он, как и остальные казаки, спешился; казачьи лошади стояли несколько поодаль.
— Как же они шпионили? — все еще ничего не понимая, заинтересовался я.
— Так что, вашскородь, провода они резали. От телефону, — сказал казак. На ногах он стоял не очень твердо, потное лицо его лоснилось.
— А ты видел, как они резали? — уже сердито спросил я.
Как ни мало я был в Галиции, до меня дошли уже рассказы о бесчинствах казаков в еврейских местечках, городишках. Под предлогом борьбы с вездесущими якобы шпионами казаки занялись самым беззастенчивым мародерством и, чтобы хоть как-то оправдать его, пригоняли в ближайший штаб насмерть перепуганных евреев.
Я видел, как страшно живет эта еврейская беднота, переполнявшая местечки с немощеными, пыльными до невероятия улочками и переулками, загаженной базарной площадью и ветхой синагогой, сколоченной из источенных короедом, почерневших от времени плах. На эту ужасающую, из поколения в поколение переходящую нищету было как-то совестно глядеть.
— Оно, конечно, самолично не видывал, — ответил урядник, — так ведь казаки гуторят, что видели. Да они, жиды, все против царя идут. Хоть наши, хоть здешние, — привел он самый убедительный свой довод и смущенно поправил темляк.
Пока я говорил с урядником, задержанные казаками евреи, прорвав кольцо пьяного конвоя, устремились к моему автомобилю. Все еще трясущиеся, с белыми, как мел, лицами, они, перебивая друг друга и безбожно коверкая русский язык, начали с жаром жаловаться на учиненные казаками бесчинства.
Я приказал казакам распустить задержанных евреев по домам и долго еще слышал их благодарный гомон за окнами моего управления.
Бесчинства и произвол казаков обеспокоили меня тем более, что уже первые дни боев показали неосновательность надежд, которые все мы до войны возлагали на нашу конницу.
Правда, в этом были виноваты не только казачьи и кавалерийские части, но и примененная нами тактика.
Еще в самом начале Львовской операции я обратил внимание на странный обычай конницы — отходить на ночлег за свою пехоту. В действиях трех кавалерийских и одной казачьей дивизий, входивших в состав армии, не было заметно той решительности, которую следовало проявить. Вероятно, это происходило потому, что конницу придали армейским корпусам, а не собрали в кулак, как это следовало сделать. Должно быть, мы переоценивали и боевые свойства конников.
Таким образом, даже в эти первые дни войны конница настолько оскандалилась, что главнокомандующий Юго-Западного фронта генерал Иванов вынужден был отметить в своей телеграмме, адресованной всем командующим армиями фронта:
«Из поступающих донесений о первых столкновениях усматриваю, что отбитый противник даже при наличии большого числа нашей кавалерии отходит незамеченным, соприкосновение утрачивается, не говоря о том, что преследование не применяется».

Преданность монархическому строю предполагала уверенность в том, что у нас, в России, существует наилучший образ правления и потому, конечно, у нас все лучше, чем где бы то ни было. Этот «квасной» патриотизм был в той или иной мере присущ всем людям моей профессии и круга, и потому-то каждый раз, когда с убийственной неприглядностью обнаруживалось истинное положение вещей в стране, давно образовавшаяся в душе трещина расширялась, и становилось понятным, что царская Россия больше жить так, как жила, не может, а воевать и подавно…
Еще в Золочеве я обнаружил, что мы не умеем наладить даже самую элементарную тыловую службу. Наше наступление шло всего несколько дней, и уже некоторые полки по два, а то и по три дня не видели хлеба: в иных частях солдаты съели даже неприкосновенный запас; кое-где не хватало патронов и снарядов. Словом, маршировали отлично, за ученья получали высший балл, на маневрах творили чудеса, а когда дошло до столкновений не с условным, а с настоящим противником, оказалось, что Россия осталась тем же колоссом на глиняных ногах, каким была и во время Крымской кампании…

В самом конце августа в штабе армии была получена новая директива главнокомандующего Юго-Западным, фронтом, показавшаяся всем нам странной. Директива начиналась словами «первый период войны закончился», и мы никак не могли понять, почему высшее командование к такой определяющей судьбу страны войне подходит как к какому-то спектаклю, в котором действия и картины начинаются и кончаются по воле драматурга и режиссера.
Основные силы германо-австрийской коалиции, как это задолго до войны предвидели все сколько-нибудь грамотные в военном деле штабные офицеры, были брошены на Париж. Какого же чёрта наше высшее командование делало вид, что этого не понимает, и частные наши успехи принимало за решающие этапы войны?
Чем больше я входил в самое существо военных операций, предпринимаемых нами, тем очевиднее становилось для меня то очковтирательство, которым неведомо зачем, обманывая только себя, а не западные державы, отлично знавшие настоящую цену этой парадной шумихе, занимались те, кто считался в ту пору «верными сынами родины». Шла мировая война, в пучине которой легко могла исчезнуть расшатанная, пораженная небывалым взяточничеством, распутинщиной и множеством иных пороков империя Романовых. Назревала гигантская революция, предвоенные забастовки и беспорядки в столице только чудом не вылились в вооруженное восстание, любой сколько-нибудь честный и сознательный человек в России ни в грош не ставил ни царских министров, ни самого царя. Каждый грамотный знал цену «потемкинским деревням», до которых так падка была царская Россия, и все-таки словно в какой-то всеобщей игре все обманывали друг друга и самих себя, истошно вопя о неизменном «процветании» империи и непременных победах «российского воинства». От всего этого тошнило, и я порой не находил себе места в атмосфере сплошной лжи и взаимного обмана.
Все время вспоминалась популярная сказка Андерсена о новом платье короля. Король был гол, а придворные восхищались его новым платьем, и то же самое делалось на полях сражений под дулами немецкой дальнобойной артиллерии, когда дореволюционная Россия обнаружила и не могла не обнаружить свою отсталость.

Штаб Варшавского военного округа разведывал германскую армию, получая от своей разведки немало ценных сведений. И вместе с тем в этом же первостепенном округе разведка все-таки была в забросе. Начальник разведки округа имел в своем распоряжении всего десяток агентов. Некоторые из них оказались «двойниками», работавшими и на нас, и на немцев.
Кустарщина царила во всем. Завербованных агентов снимали в обычных коммерческих фотографиях. Немцы воспользовались этим и начали собирать целые коллекции таких снимков, помогавших им легко разоблачать засылаемых в Германию разведчиков.
На организацию разведки, без которой нельзя вести сколько-нибудь успешные военные действия, округу отпускались ничтожные деньги — тысяч тридцать в год, заведомая мелочь сравнительно с тем, что тратили на шпионаж центральные державы — Германия и Австрия.
Мало что делалось и в области контрразведки.
С началом войны контрразведке стали уделять некоторое внимание, но постановка этого дела была порочна в самой своей основе.
При штабе каждой армии состоял по штату жандармский полковник или подполковник, который отвечал за контрразведку. Жандармский корпус издавна занимался борьбой с «крамолой», понимая под ней все, что могло угрожать или даже быть неприятным тупому и злобному самодержавию. Попав в действующую армию, жандармские полковники и подполковники продолжали по старой привычке рьяно искать ту же «крамолу».
Никакой связи контрразведки с боевыми операциями и тактическими действиями наших войск с целью прикрытия их от разведки противника жандармские офицеры эти наладить не могли, ибо не знали оперативной и тактической работы штабов и были недостаточно грамотны в военном деле.
Неприятельские лазутчики безнаказанно добывали в районе военных действий нужные сведения, делая это под носом таких «контрразведчиков», для которых случайно обнаруженная листовка была во много раз важнее, нежели явное предательство и измена в армии. Понятно, что германский генеральный штаб широко использовал эту нашу слабость.
Вступив в войну, Германия не имела еще организованной контрразведки. Но по мере развертывания военных действий германский генеральный штаб широко развернул борьбу со шпионажем противника, поручив ее тому же 3-му отделу. Что же касается разведки, то еще задолго до войны немцы создали разветвленную сеть не только в пограничной полосе, но и в глубинных районах России. Осведомленность германского Генерального штаба была такова, что немцы не раз узнавали даже о самых секретных замыслах русского командования. Так было, например, с Лодзинской операцией.

В угоду Николаю II, не понимавшему в силу своей ограниченности значения техники в современной войне, Сухомлинов оставил русскую армию настолько технически неподготовленной к ведению военных действий, что уже осенью четырнадцатого года выяснилась ее беспомощность перед технически оснащенным неприятелем.

Готовясь к войне с Германией, правительство царской России допустило грубый просчет, стоивший миллионов человеческих жизней, потери значительной территории и, наконец, проигрыша всей кампании.
Не только военное ведомство, кабинет министров. Государственный совет и двор, но и «прогрессивная» Государственная дума были уверены, что война с немцами закончится в четыре, от силы — в семь-восемь месяцев. Никто из власть имущих не предполагал, что военные действия затянутся на несколько лет. Все мобилизационные запасы делались с расчетом на то, что кампания будет закончена, если и не до снега, то во всяком случае не позже весны.
Расчет на быстрое окончание войны и этакая купеческая «широта» натуры повели к тому, что и без того недостаточные запасы вооружения, боевых припасов, снаряжения, обмундирования и продовольствия расходовались в первые месяцы войны с чудовищной расточительностью.
Воровства и злоупотреблений в интендантстве и в военном ведомстве во время первой мировой войны было, пожалуй, поменьше, нежели в период Севастопольской обороны, но это ни от чего не спасало. Все равно все, кому не лень, крали и расхищали казенное добро; основной бич старой России — взятка проникала в любые министерские кабинеты; взявшие на себя заботу о снабжении нашей армии союзники подлейшим образом не выполняли своих обязательств; наконец, к такой войне Россия не готовилась и вести ее не могла.
Невыполненными оказались и стратегические планы. Накануне войны предполагалось, что с объявлением ее русские войска поведут через Силезию наступление на Берлин. Будь это сделано, мы, вероятно, оказались бы в германской столице. Но правый фланг русской армии почему-то устремился в Восточную Пруссию, и неумное наступление это погубило армии Самсонова и Ренненкампфа. Наступление же в Галиции завело несколько наших армий в Карпаты, где мы безнадежно застряли.
Началось тяжелое похмелье. Неожиданно выяснилось, что в войсках нет ни снарядов, ни винтовок, ни сапог. Великолепный русский солдат должен был чуть ли не палкой отбиваться от отлично вооруженного и обеспеченного всем необходимым противника.
Пограничные крепости, на которые до войны возлагалось столько надежд, пали порой в результате прямого предательства и измены. Так было, например, с Ковенской крепостью, комендант которой генерал Григорьев был отдан под суд, разжалован и присужден к 15 годам каторжных работ.
Обвинительный акт, обличавший Григорьева в преступном бездействии и в самовольном оставлении осажденной и своевременно не укрепленной крепости, был направлен не столько против этого трусливого генерала, сколько против всей порочной системы руководства, насаждавшейся в дореволюционной русской армии.
Уже летом 1915 года русская армия перешла к позиционной войне на всем австро-германском фронте. Но и для такой войны у нас не нашлось ни достаточных сил, ни оружия и боевого снаряжения. Огромные потери во время отступления повели к тому, что в пехоте пришлось перейти с четырехбатальонных полков на трехбатальонные, а в артиллерии вместо шестиорудийных батарей формировать четырехорудийные.
Все это не могло не волновать тех офицеров и генералов, которые готовы были честно и до конца, как они это понимали, выполнить свой долг перед родиной.
Как было и с распутинщиной, так и здесь на фронте любому из нас, соприкоснувшемуся с чудовищной бестолочью, подлостью и изменой, казалось, что достаточно «открыть» кому-то наверху глаза, и все пойдет, как надо.
Это было заведомой «маниловщиной»…

«Полевение» мое шло непрерывно, хотя сам я этого не замечал; меня уже несказанно раздражали непрекращающиеся в офицерской среде разговоры о шпионской деятельности большевиков, якобы запродавшихся немецкому генеральному штабу.
Кто-кто, а я был хорошо знаком с методами немецкого шпионажа, немало сделал для борьбы с ним и вовсе не намерен был принимать за чистую монету глупые и наглые измышления ретивых газетных писак. «Дело» Ленина и большевистской партии было сфабриковано настолько грубо, что я диву давался.
Вернувшийся из немецкого плена прапорщик Ермоленко якобы заявил в контрразведке Ставки, что был завербован немцами и даже получил за будущие шпионские «услуги» пятьдесят тысяч рублей. Контрразведка штаба верховного главнокомандующего находилась в это время в ведении генерала Деникина, человека морально нечистоплотного. Не было сомнений, что все остальные «показания» вернувшегося из плена прапорщика были написаны им, если и не под диктовку самого Деникина, то с его благословения.
В показаниях этих Ермоленко утверждал, что, направляя его обратно в Россию, немецкая разведка доверительно сообщила ему о большевистских лидерах, как о давних германских шпионах.
Ни один мало-мальски опытный контрразведчик не поверил бы подобному заявлению — немецкая разведка никогда не стала бы делиться своими секретами с только что завербованным прапорщиком. От брата я давно знал о поражающей идейной направленности и поразительной душевной чистоте не только самого Ленина, но и рядовых большевиков, с которыми в подполье приходилось работать Владимиру. Идущие от Деникина обвинения показались мне столь же бессмысленными, сколь и бесчестными. Было ясно, что все это сделано только для того, чтобы скомпрометировать руководство враждебной Временному правительству политической партии.
Подобная, заведомо клеветническая попытка сыграть на немецком шпионаже была проделана и штабными заправилами близкого мне Северного фронта. Один из руководителей большевистской организации 12-й армии и столь ненавистной реакционному командованию «Окопной правды» прапорщик Сиверс был арестован по обвинению в тайных связях с немцами. Но инсценированный над ним суд с треском провалился: никаких следов шпионажа в деятельности Сиверса нельзя было отыскать.




Я. В. Козлов и В. В. Корнеев о «германских деньгах» Ленина. Часть V

Из книги Я. В. Козлова и В. В. Корнеева «Правда о Ленине. Ответ клеветникам».

Отправляемые Ганецким официальным порядком пакеты из Стокгольма в Петроград направлялись в министерство иностранных дел России. Большевики, однако, опасались за целостность и сохранение конфиденциальности своих бумаг, не доверяя буржуазному Временному правительству... Текст письма В. Ленина от 12 (25) апреля 1917 г. указывает на то, что оно было адресовано в Женеву В. А. Карпинскому. В этом письме В. И. Ленин отмечал: «...трудности сношения с заграницей невероятно велики. Нас пропустили, встретили здесь бешеной травлей, но ни книг, ни рукописей, ни писем до сих пор не получаем. Очевидно, военная цензура работает чудесно — даже чересчур усердно, ибо Вы знаете, конечно, что у нас ни тени нигде о войне не было и быть не могло». В. И. Ленин также указывал, что вместе с письмом отправляет «комплект «Правды» и вырезки из буржуазных газет». Из содержания письма становится понятным, что В. И. Ленин ждал из Женевы пересылки оставленных там на хранение у В. А. Карпинского книг и рукописей.
Письмо под № 2, также от 12 (25) апреля 1917 г., предназначалось в Стокгольм Я. С. Ганецкому и К. Б. Радеку. В этом письме В. И. Ленин констатировал: «Дорогие друзья. До сих пор ничего, ровно ничего, ни писем, ни пакетов, ни денег от вас не получили. Только две телеграммы от Ганецкого». Кроме того, в этом письме В. И. Ленин сообщал: «Штейнберг приехал и обещает раздобыть присланные пакеты. Посмотрим, удастся ли ему это».
[Читать далее]Как видно, В. И. Ленин не только говорит о том, что до сих пор не получил партийные документы, но упоминает еще и о деньгах. При этом из содержания письма невозможно понять: о каких деньгах идет речь? И кто такой Штейнберг? Ниже мы подробно расскажем об этой личности.
Сейчас же поведаем о нем исключительно то, что относится к предмету нашего исследования. Ранее Я. С. Ганецкий в письме от 6 (19) апреля 1917 г. сообщал В. И. Ленину: «Едет г-н Штейнберг. Человек хочет использовать наш комитет, здесь делает себе колоссальную рекламу. Предупредите через надежных людей Фигнеровский комитет, чтобы с ним в этом отношении в высшей степени осторожно поступали». Как видно, Ганецкий не доверял Штейнбергу, о чем и предупреждал Ленина.
После июльских событий, когда о «предательстве большевиков» трубила вся проправительственная печать стран Антанты, большевики вынуждены были давать объяснения. Ленин в статье о роли большевиков в этих событиях писал: «Штейнберг — член Эмигрантского комитета в Стокгольме. Я первый раз видел его в Стокгольме. Штейнберг около 20 апреля или попозже приезжал в Питер и, помнится, хлопотал о субсидии Эмигрантскому обществу».
Поскольку некоторые современные авторы считают Штейнберга причастным в передаче германских денег большевикам, сделаем небольшое отступление и познакомим читателей с некоторыми архивными документами. В РГАСПИ нам удалось ознакомиться и снять копии с телеграфной переписки И. Штейнберга и Я. Ганецкого, датированной 12-м и 14 августа 1917 года. Ее инициатором стал Штейнберг, Ганецкому пришлось отвечать. Из содержания переписки усматривается озабоченность Штейнберга своим, так сказать, реноме в политическом мире, ибо в русской печати после июльских событий был воспроизведен текст телеграммы Ганецкого, в которой двусмысленно упоминался Штейнберг. Последний задал члену комитета помощи политэмигрантов ряд вопросов, на которые Ганецкий дал четкие ответы. В частности, на вопрос Штейнберга, что имел в виду Я. Ганецкий, упоминая его «хлопоты» в отношении «субсидий для нашего общества», последний четко разъясняет, что он вел речь о «материальной помощи эмигрантскому комитету со стороны Фигнеровского комитета, а также правительственных учреждений, к которым вы намеревались обратиться в Питере за материальной помощью». Иначе говоря, Штейнберг, желая откреститься от какого-либо обвинения в получении денежных средств со стороны, потребовал от Ганецкого подробных разъяснений относительно смысла отдельных фраз обнародованной телеграммы, в которой затрагивалась его честь. Еще раз напоминаем, что это была личная переписка, не предназначенная для огласки. Зададимся тогда вопросом. Могла ли вообще появиться на свет указанная переписка, если бы оба этих деятеля вели одну игру, т. е. являлись бы передаточным звеном между германскими властями и большевиками? Ответ, конечно, отрицательный, не требующий особых комментариев.
Письмо В. Ленина под № 3, отобранное у Стецкевич на границе, не имело датировки, адресата и подписи. При его публикации в 1923 г. в журнале «Пролетарская революция» эти данные также не были указаны. В первых трех изданиях сочинений В. И. Ленина это письмо не публиковалось и появилось только в 1966 г. в четвертом издании. В нем было указано, что письмо Ленина адресовано Я. С. Ганецкому в Стокгольм и написано 21 апреля (4 мая) 1917 г.
В. И. Ленин в этом письме сообщал: «Дорогой товарищ, письмо № 1 (от 22-23 апреля) получил сегодня, 21.IV. ст. ст. Деньги (2 тыс.) от Козловского получены. Пакеты до сих пор не получены». Также в этом письме говорилось, что «Насчет Штейнберга примем меры». Теперь понятно, что В. И. Ленин в письме № 2 от 12 (25) апреля 1917 г., говоря о неполучении денег, подразумевал сумму в 2000 руб. Под мерами к Штейнбергу имелось в виду информирование членов комитета «Общества помощи освобожденным политическим» относительно его персоны. Об этом, как указывалось выше, просил В. Ленина в письме от 6 (19) апреля 1917 г. Я. С. Ганецкий.
Итак, в ленинских письмах, отобранных на границе у Стецкевич, вождь большевиков просит ускорить ему отправку 2000 руб., которые вскоре им были получены. Что можно сказать об источнике их происхождения?
В ходе проведения следствия против большевиков 16 сентября 1917 г. состоялся допрос М. Ю. Козловского, на котором он после предъявления ему письма В. И. Ленина от 21 апреля (4 мая) 1917 г. относительно указанных в нем 2000 руб. заявил: «В данном случае, помню, ко мне обратилась Елена Дмитриевна Стасова (живет где-то на Фурштадтской ул.) с просьбой выдать Ленину 2000 руб. из сумм Фюрстенберга, что я и исполнил. В настоящее время я ясно не помню, было ли мной получено от Фюрстенберга поручение уплатить ту сумму Ленину или также поручение было получено самой Стасовой или Лениным, но относиться с недоверием к словам Стасовой я не имел оснований и потому просьбу ее исполнил. Точно я не могу объяснить, почему именно Фюрстенберг должен был уплатить Ленину 2000 руб., и лишь полагаю, что платеж этот связан с денежными расчетами между Лениным и Фюрстенбергом, а именно Ленин, как эмигрант, получив деньги из Эмигрантского бюро на проезд в Россию, оставил их в Стокгольме у Фюрстенберга и ныне Фюрстенберг поручил деньги эти возвратить Ленину».
Объяснения М. Ю. Козловского заслуживают внимания. Целый ряд источников свидетельствует о том, что В. Ленину и его товарищам, возвращавшимся в Россию, оказывал материальное содействие Эмигрантский комитет (Эмигрантское бюро у М. Козловского. — Авт.) в Стокгольме. 19 марта (1 апреля) 1917 г. В. И. Ленин отправил Я. С. Ганецкому телеграмму, следующего содержания: «Выделите две тысячи, лучше три тысячи крон для нашей поездки. Намереваемся выехать в среду минимум 10 человек. Телеграфируйте». Редакторы Ленинского сборника относительно телеграммы сообщают, что сохранилось два ее оригинала; одна написана рукой Ленина, а другая напечатана на телеграфном бланке. При этом на рукописи Ленина вверху указаны два адреса получателей: Штейнберга, члена стокгольмского эмигрантского комитета («Steinberg. Saltjobaden. Willa Muller. 43. Stockholm»), и Я. С. Ганецкого («Fiirstenberg. Birgerjarlsgatan. 8. Stockholm»).
Уже на следующий день адресаты ответили своему лидеру. 20 марта (2 апреля) 1917 г. В. И. Ленину были направлены две телеграммы; одна из Сальтшебадена от председателя стокгольмского эмигрантского комитета Штейнберга, в которой говорилось: «3000 приготовлены. Рекомендую визировать паспорта в русском консульстве. Телеграфируйте прибытие в Стокгольм. Приеду встречать на вокзал», а другая от Я. С. Ганецкого, следующего содержания: «Жду нетерпеливо. Денег имеется достаточно. Телеграфируйте, пересылать ли по телеграфу».
Некоторые авторы, например тот же Д. А. Волкогонов, утверждают, что деньги, о которых идет речь в телеграмме В. И. Ленина, были лично предоставлены Я. С. Ганецким, намекая тем самым на их «нечистый» характер. Думается, однако, что с таким же успехом денежные средства могли быть получены от стокгольмского Эмигрантского комитета. Во всяком случае, так утверждали очевидцы событий, в том числе корреспондент германской социал-демократической газеты «Форвертс» Пауль Ольберг. По его словам, стокгольмский комитет ассигновал политэмигрантам требуемую сумму, но В. И. Ленин попросил дополнительно еще 1000 крон, и данная просьба также была удовлетворена. А секретарь стокгольмского эмигрантского комитета И. Геллер свидетельствовал, что «тридцать российских подданных, оказавшихся по приезде сюда совершенно без средств, получили от комитета билеты и деньги на пропитание на все время поездки. Таким образом, поездка обошлась комитету в 4000 крон». Ему вторит и один из политэмигрантов, ехавший вместе с Лениным. В письме, адресованном газете «La Sentinelle» 2(15) апреля 1917 г., т. е. после выезда из Стокгольма, он сообщал: «Русский комитет эвакуации в Стокгольме (имеется в виду стокгольмский эмигрантский комитет. — Авт.) принял на себя все юридические и материальные заботы о дальнейшем следовании отъезжающих. Русское консульство в Стокгольме выдало нам обычный паспорт, содержащий фото-графии всех путешественников».
Вернемся, однако, к самой поездке политэмигрантов. В письме И. Ф. Арманд В. И. Ленин сообщал: «Денег на поездку у нас больше, чем я думал, человек на 10-12 хватит, ибо нам здорово помогли товарищи в Стокгольме». Редакторы пятого издания полного собрания сочинений В. И. Ленина, где впервые было приведено данное письмо, датируют его отправку из Цюриха в Кларан между 18 (31) марта и 23 марта (4 апреля) 1917 г. Учитывая, что телеграммы Штейнберга и Ганецкого были отправлены 20 марта (2 апреля) 1917 г., то скорее всего письмо И. Ф. Арманд было отправлено 20-22 марта (2-4 апреля) 1917 года. Известно также, что В. И. Ленин 20 марта (2 апреля) отправил из Цюриха в Женеву письмо В.       А. Карпинскому, где указывал: «Денег на поездку мы надеемся собрать человек на 12, ибо нам очень помогли товарищи в Стокгольме».
К сожалению, нам не удалось выяснить, отправлены ли были Ленину денежные средства из Стокгольма в Цюрих. В письме Цюрихской секции большевиков от 20-го или 21 марта (2-го или 3 апреля) 1917 г. В. И. Ленин сообщал: «Мы имеем уже фонд свыше 1000 frs на поездки».
Следует отметить, что В. И. Ленин точно не знал, сколько политэмигрантов будет возвращаться вместе с ним в Россию. Как мы видим из ленинских писем и телеграмм, первоначально их число определялось в 10-12 человек. Немецкий посланник в Берне барон фон Ромберг в телеграмме от 22 марта (4 апреля) 1917 г. сообщал, что Ф. Платтен просил его предоставить разрешение на проезд группе политэмигрантов в количестве от 20 до максимум 60 человек.
В Министерстве иностранных дел Германии с выдвигаемыми политэмигрантами условиями проезда согласились. 23 марта (5 апреля) 1917 г. посланник в Берне барон фон Ромберг отправил в Министерство иностранных дел Германии условия проезда политэмигрантов из Швейцарии в Стокгольм, переданные ему Ф. Платтеном, где в пятом пункте было сказано: «Платтен приобретает для уезжающих нужные железнодорожные билеты по нормальному тарифу». В телеграмме, отправленной Ромбергом в МИД Германии 24 марта (6 апреля) 1917 г., отмечалось, что политэмигранты «предпочитают ехать третьим классом, так как многие из них без средств и не смогут оплатить более высокую стоимость проезда. Но и разрешать бесплатный проезд не рекомендуется». Кроме того, Ромберг просил проинструктировать служащих вокзала в Готмадингене относительно стоимости проезда русских политэмигрантов.
Ф. Платтен также в своих воспоминаниях отмечал, что «имеющиеся для поездки денежные средства диктуют необходимость пользоваться вагонами III класса». Кроме того, он указывал: «В виде чрезвычайной льготы нам было разрешено взять с собой продуктов на десять дней. Денег, в которых мы, как о том клеветали враги, утопали, мы совершенно не имели. В последнюю минуту мы не сумели бы выкупить съестные припасы, если бы правление швейцарской партии не открыло нам кредита на 3000 фр. под поручительство Ланга и Платтена».
К сожалению, Ф. Платтен не уточняет, какую часть из этой суммы политэмигранты потратили на заготовление продуктов, а какую — на покупку железнодорожных билетов. В то же время его фраза о клеветнических измышлениях «врагов» относительно финансовой стороны проезда политэмигрантов недалека от истины. Речь идет об информации, которую распространяла в российском обществе русская контрразведка. Так, российский военный агент в Швейцарии генерал С. А. Головань 1 (14) апреля 1917 г. в шифрованной телеграмме сообщал: «Брут докладывает... Группа Ленина официально заявляет, что для возращения в Россию они заняли десять тысяч франков, но на самом деле известно, что эти деньги дало германское правительство». 16 (29) апреля 1917 г. С.     А. Головань в шифрованной телеграмме вновь информировал свое руководство: «Брут докладывает, что указание о выдаче денег германским правительством основано на заявлении его агента, вращавшегося среди лиц, собиравшихся ехать через Германию. По словам агента, эти лица знали, что деньги выдаст германское правительство. Этот же агент сказал Бруту что один из уехавших сообщил ему, что он получил деньги от германского консула».
Именно эти доклады, изобличающие большевиков в «измене», сегодня преподносятся как достоверные. Однако до настоящего времени нет никаких подлинных известий об «агенте» разведчика Брута, вращавшегося якобы среди политэмигрантов, желавших вернуться домой. Мы же полагаем, что такого «агента» вообще не существовало в природе, ибо сама фигура Брута внушает слишком мало доверия. Думаем, читателям небезынтересно узнать, кто скрывался под агентурным прозвищем «Брут».
Псевдоним «Брут» носил прапорщик Н. К. Ленкшевич, командированный в 1917 г. в Швейцарию, где он работал под прикрытием должности внештатного секретаря торгового агентства России в Берне. Впервые о нем рассказал кадровый разведчик Константин Кириллович Звонарев (настоящее имя Карл Кришьянович Звайгзне), который в 1929-1931 гг. на обширном фактическом и архивном матери-але опубликовал двухтомник по истории и теории разведки. Правда, долгое время широкому кругу общественности это издание было неизвестно, ибо публиковалось под грифом «Для служебных целей».
Касаясь личности Брута, К. К. Звонарев писал: «...В начале 1917 года в распоряжение Голованя был послан прапорщик Ленкшевич, работавший там под кличкой Брут. По словам Голованя, Брут «немедленно по приезде весьма энергично взялся за дело, хотя миссия отказалась без разрешения министерства иностранных дел легализовать его перед швейцарскими властями». Однако в сентябре 1917 г. Головань докладывал в Генеральный штаб о Ленкшевиче уже иное: «...В настоящее время работа организации Брута стала еще менее продуктивной. Один, казавшийся способным, агент этой организации, по-видимому, уклоняется от работы, быть может, удовлетворившись заработанной суммой. Второй агент, по сведениям Союзнического бюро в Париже, был заподозрен в состоянии на службе у противников, а третий агент, как доложил мне теперь Брут, заявил, что его помощник якобы по недоразумению рассказал одному лицу, оказавшемуся германским агентом, систему работы и сотрудников у того третьего агента.
В то же время, по дошедшим до меня сведениям, личные денежные дела Брута, по-видимому, еще более запутываются. При этих условиях дальнейшая деятельность Брута представляется совершенно бесполезной и может грозить полным крахом».
Итак, согласно докладам самого генерала Голованя, прапорщик Ленкшевич (Брут) вначале «энергично взялся за дело». Позже генералу стала очевидна малопродуктивная деятельность его подчиненного, а впоследствии и вовсе оказалась «совершенно бесполезной». А финансовые трудности Брута заставили генерала Голованя вообще весьма критически оценить его «работу». Брут, видимо, запутался в долгах, во всяком случае, его шефу стало очевидно, что при таком положении доверять информации своего подопечного не стоит. Что же касается телеграммы генерала Голованя от 16 (29) апреля 1917 г., то К. К. Звонарев писал о ней буквально следующее: «...Именно она в 1917 году дала «сведения» о том, что «Владимир Ильич Ленин — подкуплен немцами». В Генеральном штабе ухватились за эти сведения, но все же запросили у Голованя подтверждения их. Головань подтверждения не дал, но, как известно, это не помешало Генеральному штабу поднять в газетах кампанию против тов. Ленина. Характеристика же, данная Голованем организации Брута и ему самому, показывает, что это была за организация и какую веру можно было придавать ее сведениям».
О    Бруте упоминает в своей монографии и современный исследователь Светлана Попова. Она считает весьма сомнительными сведения, представляемые данным агентом. Историк, например, отмечает: «О степени достоверности сведений от этого агента «из женевской агентуры» свидетельствует и его информация от 29 августа о том, что Ленин якобы находится в Стокгольме и живет на квартире Парвуса, в скором времени ожидается в Цюрихе для организации новой поездки эмигрантов через Германию». На самом деле, как известно из 4-го тома Биографической хроники В. И. Ленина, Ильич в этот момент находился в Финляндии, нелегально проживая в Гельсингфорсе, сначала в квартире финского социал-демократа Г. Ровио (Хагнесская пл., д. 1, кв. 22), а затем на квартирах финских рабочих А. Усениуса (ул. Фредрикинкату, д. 64) и А. Блумквиста (ул. Тэленкату, д. 46).
В общем, агент Брут обеспечивал свое руководство, мягко говоря, недостоверной информацией. Причем его деятельность была весьма распространенной для разведорганов царской России. Для того чтобы побольше заработать и одновременно показать свою значимость, агенты довольно часто пользовались непроверенными сведениями, порой слухами и домыслами, а иногда и сами выдумывали информацию.
Но вернемся к поездке ленинцев в Россию. Кроме помощи Эмигрантского комитета, политэмигранты воспользовались и содействием российского МИДа. Есть сведения, что российское генеральное консульство в Стокгольме выдало политэмигрантам до Хапаранды 20 билетов второго класса со спальными местами и 9 билетов второго класса без спальных мест. Такая помощь обуславливалась прямым указанием Министерства иностранных дел Временного правительства, которое телеграммой от 10 марта 1917 г. предписало посольствам, миссиям и консульствам в случае надобности снабжать политэмигрантов средствами на возвращение и путевые расходы, при этом на случай отсутствия достаточных кредитов министерство предлагало своим заграничным учреждениям заключать на эту надобность заем в местных банках. Хотя вполне может быть, что билеты, выданные политэмигрантам в консульстве, были приобретены за счет средств стокгольмского Эмигрантского комитета. Во всяком случае, сказать здесь что-либо определенное весьма трудно, ибо источники на этот счет противоречивы.

Подведем промежуточные итоги. Итак, в распоряжении В. Ленина в Стокгольме могло быть не менее 2500 рублей или их эквивалент в иностранной валюте. Кроме того, не следует забывать, что 10 марта 1917 г. русское бюро ЦК РСДРП (б) переводом в Стокгольм выслало В. И. Ленину 500 руб.  для проезда из Швейцарии в Россию. Гипотетически Ленин мог иметь на руках не менее 3000 рублей.
Поэтому, исходя из вышеизложенных фактов, вполне вероятно, что В. И. Ленин, опасаясь изъятия денежных средств на российской границе, принял решение оставить у членов Заграничного бюро РСДРП(б) сумму, эквивалентную 2000 рублей. Во всяком случае, имеющиеся у него на руках средства вполне позволяли это сделать.
Но у нас есть и другая версия происхождения данной суммы. В 1923 г. Я. С. Ганецкий относительно упоминаемых в письме В. И. Ленина 2000 руб. дал редакции журнала «Пролетарская революция» следующее пояснение: «...деньги, о которых идет речь, представляли из себя суммы ЦК, оставшиеся за границей». Схожей точки зрения придерживались и редакторы собраний сочинений В. И. Ленина. Однако мы помним, как К. Б. Радек в своих воспоминаниях указывал, что В. И. Ленин в Стокгольме «торжественно вручил нам весь капитал заграничной группы ЦК, кажется, 300 шведских крон и какие-то шведские бумаги государственного займа той же стоимости...». Поэтому вполне вероятно, что указанные 2000 руб. не являлись партийными средствами. Мы полагаем, что это были личные средства В. И. Ленина и Н. К. Крупской. Данная гипотеза может быть обоснована следующими фактами.
1 июля 1917 г. во время обыска на квартире, где до этого проживали В. И. Ленин и Н. К. Крупская, была обнаружена и изъята «книжка Азовского-Донского коммерческого банка № 8467 на имя госпожи Ульяновой». В протоколе осмотра документов, изъятых при обыске, сказано: «Расчетная книжка Азовско-Донского коммерческого банка «Петроград № 8467» в коленкоровом переплете серого цвета, форматом 1/8 листа. Выдана «госпоже Ульяновой Надежде Константиновне апреля 18-го дня 1917 г.». …2000 (две тысячи руб.)…».
Как мы помним, письмо В. И. Ленина, в котором он сетовал о неполучении денежных средств, было от 12 (25) апреля 1917 года. В письме же от 21 апреля (4 мая) 1917 г. сообщалось, что 2000 руб. от Козловского пришли. Согласно данным банковской расчетной книжки Н. К. Крупской, средства в размере 2000 руб. были зачислены на ее счет 15 апреля, т. е. они поступили как раз именно в то время, когда ожидалось получение денег из Стокгольма.
Откуда на счете Крупской появилась данная сумма? Может, это те средства, которые Ленин оставил товарищам в Стокгольме, а теперь они были ему возвращены? В ранних публикациях советской эпохи утверждалось иное. В частности, в 1922 г. в издании Петроградского комитета РКП относительно указанных в банковской расчетной книжке Н. К. Крупской 2000 руб. отмечалось: «Судебный следователь так и не узнал того, что деньги эти принадлежали редакции выходившего тогда печатного органа секции работниц». Редакторы журнала «Пролетарская революция» в 1923 г. в примечании также сообщали: «В банковской книжке (Азовского банка) удостоверялось, что на текущем счету Н. К. Крупской лежало 2000 руб. Деньги эти принадлежали редакции выходившего тогда печатного органа секции работниц», сославшись при этом на издание «3-5 июля 1917 г. По неизданным материалам судебного следствия и архива». В 1927 г. О. А. Лидак без ссылки на источник написала: «Зато контрразведка при обыске в квартире т. Ленина 7 июля отобрала у т. Крупской 2000 руб. принадлежавших редакции печатного органа секции работниц».
Тем не менее есть основание усомниться в том, что указанные 2000 руб. принадлежали печатному органу секции работниц и вдобавок были отобраны у Надежды Крупской во время обыска. Во-первых, как мы уже знаем, во время обыска была найдена чековая (расчетная) книжка, т. е. деньги Н. К. Крупской хранились в банке. Во-вторых, жена Ленина нигде не сообщает о том, что 2000 руб., хранившиеся в банке, принадлежали печатному органу секции работниц. Вполне может быть, что в дальнейшем их предполагалось передать для нужд этого печатного органа, поэтому в публикациях и появилось соответствующе сообщение. Сама же Н. К. Крупская в своих воспоминаниях по данному поводу пишет следующее: «В Кракове удалось довольно быстро получить право выехать за границу в нейтральную страну — Швейцарию. Надо было устроить кое-какие дела. Незадолго перед тем моя мать стала «капиталисткой». У нее умерла сестра в Новочеркасске, классная дама, и завещала ей свое имущество — серебряные ложки, иконы, оставшиеся платья да четыре тысячи рублей, скопленных за 30 лет ее педагогической деятельности. Деньги эти были положены в краковский банк. Чтобы вызволить их, надо было пойти на сделку с каким-то маклером в Вене, который раздобыл их, взяв за услуги ровно половину этих денег. На оставшиеся деньги мы и жили главным образом во время войны, так экономя, что в 1917 году, когда мы возвращались в Россию, сохранилась от них некоторая сумма, удостоверение в наличности которой было взято в июльские дни 1917 года в Петербурге во время обыска в качестве доказательства того, что Владимир Ильич получал деньги за шпионаж от немецкого правительства».
Итак, Надежда Константиновна утверждала, что 2000 руб., оказавшиеся обнаруженными при обыске, являлись остатком полученного ею наследства.
Надо заметить, что воспоминания Крупской вышли уже после публикаций, в которых указывалось на принадлежность 2000 руб. печатному органу секции работниц, и о них жена вождя не могла не знать. При желании «пригладить историю» Надежда Константиновна вполне могла повторить в своих мемуарах уже озвученную и, надо сказать, весьма удобную для нее версию. Однако она этого не сделала. Поэтому мы с высокой долей вероятности можем доверять ее сообщению. Но адепты «немецкой версии» уцепились за другое. Меньшевик Н. В. Валентинов задался вопросом, как можно было жить на 2000 руб. в 1915, 1916 и до марта 1917 гг., и «...однако после их трат эти деньги не исчезают и в виде все тех же 2000 рублей оказываются на текущем счете в Азовско-Донском банке!», и констатирует «что все, от начала до конца, указания Крупской ложны».
Что касается фразы жены Ленина о жизни на 2000 руб. в военные годы, то нам представляется, что Н. Валентинов не совсем правильно понял ее смысл. Конечно, деньги, полученные от наследства, использовались, но это не говорит о том, что других источников у семьи не было и они существовали исключительно на эти средства. Кроме того, разумная экономия вполне была способна обеспечить минимальные траты, что в совокупности могло способствовать сохранению в целости суммы в 2000 рублей. Это, безусловно, предположение, но важно другое. При возвращении В. Ленина и других политэмигрантов в Россию у них на руках имелись достаточные средства, и в деньгах кайзеровской Германии они не нуждались. Таким образом, распространенная ныне версия о «немецком происхождении» 2000 руб. легко опровергается внимательным чтением всей совокупности источников и литературы.