December 20th, 2019

Николай Егорычев о Хрущёве

Из книги Николая Григорьевича Егорычева "Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном".

Моя оценка Хрущева как партийного и государственного деятеля весьма неоднозначна. В тридцатые годы в течение почти четырех лет он был первым секретарем Московской партийной организации. В то время Хрущев еще только складывался как будущий крупный политический деятель. Богато одаренный от природы, близкий к народу провинциал, он благоговел перед Сталиным, с большим рвением выполнял его волю, выкорчевывая «врагов народа» по всей Москве. В 1937–1938 годах он еще не вел крупных политических игр, но уже был активно в них вовлечен.
Как известно, у Никиты Сергеевича Хрущева не было систематического образования. До Гражданской войны он образования не получил, а после Гражданской было не до учебы: он включился в партийную работу – надо было восстанавливать разрушенное войной и интервенцией хозяйство страны.
Были попытки кончить рабфак и Промышленную академию, но и здесь ему не дали доучиться – избрали освобожденным секретарем партийной организации академии, затем первым секретарем Бауманского, потом Краснопресненского райкома партии, а с 1935 года Хрущев возглавил парторганизации и Москвы, и Московской области одновременно.
Хрущев был хороший организатор, отменный оратор, быстро схватывал и усваивал все необходимое для работы. Но недостаток образования был его бедой. Образование тем и хорошо, что оно создает ту систему, которая позволяет человеку дальше в течение жизни пополнять ее, если он, конечно, человек творческий. У Хрущева, хотя он и был действительно творческим человеком, системы не было. Фундамента не было. Преданность идеям коммунизма не могла заменить недостающих знаний.
[Читать далее]
Стремительный взлет Хрущева в тридцатые годы состоялся в то время, когда Сталин вел непримиримую борьбу со своими матерыми политическими противниками и ему необходимы были новые, лично преданные ему люди из народа – типа рабочего парня-самородка Хрущева. И Сталин в нем не ошибся. Молодой, напористый, целеустремленный, свой человек в рабочей и крестьянской среде, Хрущев не претендовал на слишком заметную роль в политической иерархии. В ту страшную пору он оказался опасным орудием в руках Сталина и его ближайшего окружения.
В конце 1962 года, став первым секретарем МГК, я запросил в архиве отчетные доклады на партконференциях городской партийной организации за прошлые годы. Я хотел познакомиться с историей Московской партийной организации по первоисточникам.
В числе прочих стенограмм мне принесли доклад Хрущева на 4-й Московской партконференции, которая проходила 13 мая 1937 года. Мне в руки попала «живая», неправленая стенограмма.
Когда я ознакомился с докладом Хрущева, у меня волосы на голове встали дыбом. Я отчетливо понял, что волна репрессий, прокатившаяся в 1937–1938 годах, о которой говорил Хрущев на XX съезде партии, зародилась в Москве. Именно Москва дала старт этой кампании. На годы его довоенного московского секретарства приходится пик массовых репрессий в Москве и Московской области. Пострадали многие партийные и профсоюзные работники, руководители промышленных предприятий, деятели науки и культуры, рабочие и служащие. В это время он докладывал о «разоблачении» 10 тысяч троцкистов в Московской партийной организации.
...
Хрущев дал мощный импульс жилищному строительству. Сейчас дома того времени презрительно называют «хрущобами», но надо было жить в те трудные послевоенные годы, чтобы понять – произошла настоящая революция в жилищном строительстве ради простых людей. Тогда надо было в самые сжатые сроки снять неимоверную остроту этой проблемы, создать пусть минимальные, но человеческие условия для жизни миллионов москвичей.
...
Иногда спрашивают, почему после Сталина во главе государства не стали ни Молотов, ни Каганович, ни Берия, а стал именно Хрущев? Отвечая на этот вопрос, начинать, видимо, надо с того, почему Хрущева сделали первым секретарем ЦК партии. Видимо, потому, что никто не предполагал, что он может претендовать на роль лидера партии. При распределении обязанностей после смерти Сталина новое руководство поручило Хрущеву заниматься сельским хозяйством.
Лидером его не видели ни Молотов, ни Каганович, ни Маленков, ни Ворошилов. Его считали временной фигурой. После смерти Сталина никто из них не смог стать твердо во главе партии. Нужно было время, чтобы завершить этот процесс борьбы за власть.
Хрущев это отлично понял. На это у него хватило крестьянской сметки. И он начал с того, что лежало на поверхности – с атаки на Берию. Устранение Берии в 1953 году было, пожалуй, самым смелым и рискованным шагом в этой борьбе...
С устранением Берии открываются четыре года напряженной борьбы Хрущева с матерыми оппонентами, имевшими громадный опыт политической борьбы, которую они зачастую вели преступными методами.
Он дискредитировал всех первых лиц Президиума ЦК: В. М. Молотова, Г. М. Маленкова, Л. М. Кагановича, Н. А. Булганина. Всех он столкнул лбами. Когда критиковал Булганина, подключал к этому Кагановича и Молотова. Когда критиковал Молотова, подключал других. Но в то же время он оставил этих людей в руководстве ЦК, так как не был уверен, что все еще «сталинский ЦК» полностью поддержит его в этой борьбе. Так он подготавливал актив к тому, что эти лидеры должны уйти. Он показал активу, что можно критиковать всех, в том числе и членов Президиума ЦК.
Уже на январском пленуме 1955 года Хрущев обвиняет Маленкова в «оппортунизме» за приоритетное развитие легкой промышленности над тяжелой, и в феврале того же года Маленков вынужден был покинуть пост председателя Совета министров СССР.
...
Скоро аппарат ЦК и на местах оказался в руках Хрущева. Стояла задача сформировать будущий состав ЦК так, чтобы после XX съезда можно было окончательно разгромить сталинское ядро в руководстве партии.
...
Борьбу за укрепление своего положения Хрущев завершил снятием со всех постов и увольнением в отставку министра обороны СССР маршала Жукова – того самого Жукова, который в 1953 году, опираясь на свой авторитет в армии, содействовал аресту Берии и в 1957 году активно поддержал Хрущева против «антипартийной группы».
Хрущев очень ревниво относился к своей власти. Напряженно и внимательно смотрел за поведением каждого. Поэтому кадры у него перемещались с одного места на другое. Это один из методов не дать укрепиться крупному политическому деятелю и не стать соперником. Я не думаю, что Хрущев рассматривал Жукова как возможного первого секретаря. Но он боялся, что в связи с новыми обстоятельствами у Жукова могут быть какие-то свои, самостоятельные позиции, которые не входят в планы самого Хрущева.
В отсутствие Жукова – 4 октября 1957 года он отправился с визитом в Югославию и Албанию – началась подготовка пленума, на котором Хрущев намеревался решить вопрос об устранении Жукова.
Перед пленумом в Большом Кремлевском дворце состоялось собрание партийного актива центральных управлений Министерства обороны, Московского военного округа, Московского округа ПВО. На собрание пригласили и нас, секретарей столичных райкомов партии. Основным докладчиком был начальник Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота (ГлавПУ) генерал А. С. Желтов. Говоря о Жукове, он не жалел черной краски, обвиняя его в принижении партийно-политической работы в армии. Он сказал, по-моему, самую несуразную вещь, что якобы Жуков противопоставлял себя партийным органам, что он возомнил много о себе и прочее. Но мы-то знали, что собой представлял генерал Желтов и кто такой был маршал Жуков! Большинство сидевших в зале были участниками Великой Отечественной войны, и они относились к Жукову с огромным уважением! И вдруг Желтов, который занимался только политической работой в армии, начинает Жукова прорабатывать! Это выглядело даже неприлично.
С длинной речью выступил Хрущев. Говорил обо всем, в том числе о сельском хозяйстве. Потом Хрущев ни с того ни с сего обрушился на военных пенсионеров: «Молодые, здоровые, им бы бычкам хвосты крутить, а не пенсии получать…» И, наконец, главный удар он нанес Жукову.
Среди нас, партийного актива, было полное непонимание того, что происходит. Мы слушали и недоумевали. Все это было очень некрасиво. Жуков совершает официальный визит в Югославию, там его принимают с триумфом, а в это время в Москве над ним организовали судилище.
26 октября Жуков вернулся из поездки и в тот же день был приглашен на заседание Президиума ЦК. Здесь его обвинили во всех грехах и освободили от обязанностей министра обороны СССР.
А через два дня в Большом Кремлевском дворце открылся пленум ЦК КПСС по вопросу «Об улучшении партийно-политической работы в Советской армии и флоте». Это был тяжелый, какой-то неискренний пленум. Многим было непонятно решение Президиума ЦК по Жукову.
В фойе выставили картину народного художника РСФСР В. Н. Яковлева, изобразившего маршала на белом коне на фоне поверженного Берлина. Хороший портрет. Но Хрущев иронизировал: «Ишь ты, Георгий Победоносец!»
После М. А. Суслова, который делал основной доклад на пленуме, с резкой критикой Жукова выступил Желтов. Выступавшие обвинили Жукова в том, что он плохо относится к людям, унижает их.
С критикой маршала выступил Хрущев. Всячески порицали Жукова члены Президиума ЦК Л. И. Брежнев, Е. А. Фурцева, А. И. Кириченко, военачальники В. Д. Соколовский, И. С. Конев и другие. Против Жукова было выдвинуто обвинение в «бонапартизме». Ему припомнили его слова в адрес «антипартийной группы», что он «обратится к армии и народу» в случае ее сопротивления.
Правда, все отмечали, что у Конева речь была сдержанной. Он высказал несколько критических замечаний, но чувствовалось, что он не по доброй воле выступает, что его попросили, а скорее – заставили выступить.
На следующий день состоялось голосование. Все, в том числе и приглашенные, проголосовали за вывод Жукова из состава Президиума, Центрального комитета и пленума. Жуков встал и покинул зал.
Изгнание Жукова из армии и ЦК партии было постыдным актом в продолжавшейся борьбе за власть. В этой борьбе проявилась характерная черта Хрущева: он никогда не чувствовал себя обязанным тем лицам, которые ему когда-то помогли. Это был политик чистой воды. Так он поступил при разгроме «антипартийной группы» с Кагановичем, который в свое время поручился за него перед Сталиным, прикрыв троцкистское прошлое Хрущева. Так он поступил и с Жуковым. И не с ним одним. В том же 1961 году Хрущев вывел из политбюро Е. А. Фурцеву, А. Б. Аристова, Н. Г. Игнатова, которые в 1957 году фактически спасли его на июньском пленуме ЦК партии…
...
Хрущев, выиграв борьбу за власть, резко изменил свое поведение. Процесс демократизации в стране остановился в самом начале своего пути, экономические реформы забуксовали.
Главная причина неудач реформ в тот период заключалась в том, что они проводились волюнтаристски. Усилился диктат со стороны аппарата ЦК. Все чаще стали слышать от Хрущева: «Товарища Сталина мы в обиду не дадим!» Началось безудержное прославление Хрущева. Именно он открыл дорогу «к звездам»: у него было четыре, а у Брежнева стало уже пять Звезд Героя. Роль Президиума ЦК КПСС и его лидера в управлении государством осталась прежней, как и в сталинские времена. В ЦК и партии в целом царила обстановка, в которой нельзя было открыто говорить о недостатках и просчетах Хрущева – боялись, так как знали, что он крут на руку. О его ошибках говорили только с самыми надежными товарищами. Наказание за критику привело к чехарде с кадрами, к постоянным перемещениям руководителей.
Стоило председателю Московского городского совнархоза, члену ЦК Константину Дмитриевичу Петухову высказать неосторожную критику в адрес Хрущева, о которой последнему стало известно, как он тут же и без всяких объяснений оказался директором завода в Харькове, и ничто и никто помочь ему не мог, а Москва лишилась хорошего работника. Только через пять лет он вернулся в Москву директором завода «Динамо».
Несколько ранее был освобожден от своей должности председатель Моссовета Н. И. Бобровников, чем-то не угодивший Хрущеву, хотя москвичи относились к Николаю Ивановичу с большим уважением за его скромность, честность, работоспособность и знание городских проблем. Московскому партийному руководству пришлось выдерживать сильное давление «сверху», чтобы не допустить расправы с теми, кого Хрущев критиковал.
Волюнтаризм руководства все отчетливее брал верх над трезвым расчетом, реализмом, коллективной волей. Такие плохо продуманные, негодные меры, как искусственное разделение партии на промышленную и сельскую, шли вразрез с лозунгом о союзе рабочих и крестьян.
Ликвидация машинно-тракторных станций и продажа сельхозтехники колхозам сильно подорвали экономику села. Урезка приусадебных участков больно ударила по сельским жителям. Все это привело к резкому снижению производства мяса, молока и картофеля. В 1963 году стране пришлось сделать первые крупные закупки зерна за границей.
В поисках решения продовольственной проблемы Хрущев обратился к науке. Он решил реорганизовать науку, приблизив ее к производству. Отсюда появился план перевода на село Сельскохозяйственной академии им. Тимирязева.
Я думаю, это было крайне неверным решением. Когда молодой человек приезжает учиться в Тимирязевку из деревни в Москву, то его воспитывает, учит не только вуз, но и сама столица – крупнейший культурный центр страны. Перевести академию куда-нибудь за 400–500 верст от столицы значило лишить студентов всего этого. Да и профессура не поехала бы в село. Уж если говорить честно, то тогда практически все, кто имел отношение к решению этого вопроса, его просто саботировали. И городская парторганизация сделала, в свою очередь, все, чтобы Тимирязевка осталась в Москве.
В научных кругах мгновенно распространилась реплика Хрущева на июльском пленуме ЦК 1964 года, когда он, обиженный «непослушанием» академиков, забаллотировавших выдвинутую ЦК в академики кандидатуру сторонника Лысенко – украинского селекционера В. Н. Ремесло, заявил в сердцах, что такая, мол, Академия наук нужна была буржуазии. А нам такая академия не нужна!
А дело было так. На пленуме ЦК 11 июля 1964 года, который по традиции собирался накануне открытия очередной сессии Верховного Совета СССР, в своем выступлении Хрущев высказал претензии ученым, которые слабо ведут работы по семеноводству, в результате чего при нашем разнообразии климатических условий «мы ввозим лук из Египта!».
Распалившись, Хрущев стал жестко критиковать Академию наук, которая вмешивается в политику, вместо того чтобы заниматься своими прямыми делами. И вот тогда-то он и произнес эту злополучную фразу, что «такая Академия наук нам не нужна». Сказать так об Академии наук с вековыми традициями, с высокими понятиями о чести ученого, об академии, вырастившей цвет русской науки, – это уж слишком! Сидевший рядом со мной на этом пленуме президент АН СССР Мстислав Всеволодович Келдыш (мы всегда садились рядом) возмутился:
– Все! Пишу завтра заявление об отставке! Я работать не буду!
– Вы что? Какое заявление об отставке?! Вы сейчас как раз Академии наук и нужны, иначе Хрущев действительно ее разгонит. А при вас этого не сделает. Потом имейте в виду, что вы не один будете бороться за Академию наук – мы вас поддержим!
Я с Келдышем потом два дня сидел на сессии Верховного Совета СССР – все уговаривал его не подавать в отставку. И убедил его. Трудно было бы придумать что-либо худшее, что могло бы так восстановить научную общественность против Хрущева…
Полагаясь на свой авторитет, Хрущев стал поучать всех направо и налево по всем вопросам. Однажды я встретился с академиком В. А. Каргиным у своего товарища за ужином. В этот день он с коллегами был у Хрущева, который вызвал их для обсуждения проблем развития химии в нашей стране. На эту беседу Хрущев пригласил самых крупных химиков страны. Все они, конечно, готовились к этой встрече, обсуждали вопросы в своих коллективах, чтобы поставить их перед Хрущевым, перед правительством, перед ЦК.
Валентин Алексеевич с возмущением рассказывал: «Он пригласил нас сесть и сразу начал: «Вот что, дорогие товарищи ученые. Я недоволен тем, как у нас развивается химия. И вы несете за это прямую ответственность». И дальше стал нас поучать, как нужно развивать химическую науку. Мы сидели и ничего не могли понять: для чего он нас пригласил? Эти его «указания» о развитии химии настолько были примитивными, что нам было просто жалко Хрущева и неудобно за него. Он нам слова не дал сказать! А в заключение заявил: «А теперь, ребята, идите, начинайте работать!» Мы пожали плечами и разошлись».
Вот так начал Хрущев вести себя с учеными после XXII съезда партии. Работать с ним стало просто тяжело. В итоге вокруг него образовалась пустота.
Звонит он мне однажды:
– Что вы в Кунцеве делаете с дорогой?
– По Генеральному плану спрямляем дорогу.
– Какой бортовой камень кладете?
– Дорога эта капитальная – кладем гранит.
– Я категорически запрещаю класть гранит – только бетонный камень.
На следующий день получаем распоряжение Совета министров СССР: категорически запретить повсюду класть гранитный бортовой камень. Правда, потом мне удалось пояснить ему, почему мы кладем бортовой камень из гранита:
– Никита Сергеевич, гранитный борт стоит дороже бетонного в три раза, но через два года эта выгода уже утрачивается, и дальше идут убытки. Каким образом? Когда мы кладем бетонный бортовой камень на активную дорогу, то его очень быстро выбивают, и он трескается. Его нужно или каждый год, или через год перекладывать. Но работы по замене бортового камня за такой же срок съедают всю разницу в себестоимости. У нас стоит гранитный бортовой камень на улице Горького еще дореволюционный, и мы горя не знаем.
Он все это молча выслушал, но решения так и не изменил.
...
Хрущев был человеком крайних решений. Если железобетон, то долой кирпич, металлоконструкции, дерево в строительстве. Если кукуруза, то долой овес, травосев. Если стратегические ракеты, то долой авиацию, флот и т. д.
Беда была не в одном Хрущеве. На разных уровнях руководства партией и страной было слишком много подхалимов, которые с показным усердием поддерживали и выполняли эти крайние меры. Например, в Тамбовской области бездумно закрыли большинство кирпичных заводов и, таким образом, остались без основного местного стройматериала, в том числе и в жилищном строительстве.
Печальным примером волюнтаризма и бесконтрольных действий стал развязанный Хрущевым Карибский кризис, в одночасье поставивший мир на грань ядерной войны.
...
Объяснения при осмотре выставки давали первый секретарь правления Союза художников СССР С. В. Герасимов, президент Академии художеств СССР Б. В. Иогансон, секретарь правления Союза художников СССР Е. Ф. Белашова, председатель Московского отделения Союза художников Д. К. Мочальский и другие художники и скульпторы. Хрущев и его спутники нормально реагируют: что-то им нравится больше, что-то – меньше.
После того как они осмотрели работы на первом этаже, Хрущева – неожиданно для меня – повели на второй этаж. Я недоуменно спрашиваю: «Куда всех ведут?»
Как потом выяснилось, «отсутствующий» Ильичев за ночь (!) до посещения выставки руководителями ЦК распорядился собрать по квартирам работы молодых абстракционистов и следил за их размещением на втором этаже вне выставки МОСХ. Он и авторов пригласил. Те вначале были очень довольны, что их работы хотят показать. Но оказалось, что кому-то очень хотелось столкнуть их с Н. С. Хрущевым.
Провокация удалась. Хрущев, как только увидел эти работы, побледнел и стал кричать: «А это что такое? Разве это искусство? Это написано не рукой человека, а намалевано хвостом осла! А вы кто такие? – кричал он, обращаясь к молодежи. – Это не искусство, и вы не художники! Вы педерасты!» И пошел, и пошел… Распалился совсем!
Я таким взбешенным видел Хрущева до этого только один раз – 1 мая 1960 года, когда сбили американский самолетшпион У-2 около Свердловска.
Потом подходит к макету памятника, который сделал Эрнст Неизвестный, смотрит. Тот стоит рядом. Оба молчат. Наконец Неизвестный начал говорить:
– Никита Сергеевич! Я всю войну был на фронте. Капитан, артиллерист, имею ранение. Я многих своих товарищей потерял и хочу увековечить память об этих героях. Вот это макет того памятника, который, мне казалось, надо бы создать.
И начал объяснять идею своей работы. Никита Сергеевич молча выслушал, развернулся и ушел. Но у всех присутствующих осталось очень тяжелое впечатление от этой спровоцированной Ильичевым и Сусловым сцены.
«Правда», конечно, сразу же «отреагировала». Полотна второго этажа были названы «мазней», «патологическими вывертами», «жалким подражанием растленному формалистическому искусству буржуазного Запада».
Традиционно Московский горком партии был обязан реагировать на такого рода события. Разумеется, это входило и в планы организаторов провокации. Однако мы сделали вид, что ничего особенного не произошло.
Но этим дело не кончилось. Через две недели, 17 декабря, состоялась встреча Хрущева с творческой интеллигенцией в Доме приемов на Ленинских горах. Собралось человек четыреста. Всех посадили за столы, подали чай, кофе, закуски. Разговор шел по-крупному. Солженицын не выходил к микрофону – выступал с места, и мы не слышали, о чем там речь шла. Только услышали, как Хрущев сказал после его выступления:
– Видимо, правильна народная пословица: горбатого только могила исправит.
А в ответ реплику из зала:
– Товарищ Хрущев, прошли времена, когда могилами исправляли!
После этого речей больше не было. И эта встреча не удалась.
В начале марта 1963 года состоялась новая встреча с деятелями культуры. На этот раз собрались в Свердловском зале Кремля. Ильичев сделал доклад. Хрущев сидел мрачный. Но вот на трибуну выходит поэт Андрей Вознесенский и начинает свою речь словами:
– Никита Сергеевич, я человек беспартийный…
Хрущев мгновенно взрывается:
– Ну и что, что беспартийный? Чем гордишься? Чем хвалишься? Это что, большая заслуга быть беспартийным?!
Вознесенский снова начал:
– Никита Сергеевич, я человек беспартийный…
– Ну что ты заладил – беспартийный, беспартийный, – вновь обрывает его Хрущев.
Вознесенский снова:
– Никита Сергеевич, я не состою в партии…
Хрущев молчит.
– …но я написал поэму о Владимире Ильиче Ленине.
Хрущев промолчал, но не извинился. Вот на такой ноте и проходила эта встреча.
Думаю, что на проведение встреч с творческой интеллигенцией после XXII съезда партии Хрущева подбили его ближайшие советчики из ЦК КПСС, которых возглавляли тогда Л. Ф. Ильичев и член Президиума ЦК КПСС М. А. Суслов.
Хрущев передоверился этим людям, и они навязали ему свое субъективное мнение по столь сложным и чувствительным для интеллигенции вопросам, как развитие советского искусства, партийность литературы и искусства, социалистический реализм.
Не хотелось бы подробно останавливаться на содержании этих встреч. Прошли они постыдно плохо и оставили очень тяжелое впечатление. А сам Хрущев весьма основательно подорвал свой авторитет среди творческой интеллигенции.
...
Чем больше ошибок делал Хрущев, тем громче расхваливали его средства массовой информации и члены Президиума ЦК, оказывая плохую услугу как Хрущеву, так и партии.



Сергей Кредов о Путине, Ленине и "атомной бомбе" - 2

Взято в пейсбуке.

Из “МК” узнал, что острослов из “Ъ” Колесников задал Путину вопрос о Ленине. Это похоже на договорняк. Они общаются, вместе через страну на машине ездили. Колесников о В.В.П. две книги выпустил (слышал, они плохо разошлись). Наверное, журналист подкидывает В.В.П. шуточки.
Цитирую по “МК”:
«Ленин был не государственным деятелем, но революционером... Он предложил не федерацию даже, а конфедерацию... Территории были нарезаны так, что население оказалось смешано...Сталин был против такой организации. Но в итоге принял ленинскую формулу...И это все ради «классовых» соображений... Партия связала будущее страны со своим будущим, от этого все беды...Это все наследие государственного строительства Ленина...Как только партия «затрещала», то страна начала распадаться”.
Например, американские колонии тоже объединялись с правом выхода. Потому что никто никуда не вступает без этого права. Вы в акционерное общество не войдете, если не будете иметь права избавиться от акций. Джефферсон и Ко, стало быть, заложили под США атомную бомбу. Когда в 1922 году создавали СССР, предполагали, что туда еще кто-то вступит (Германию ждали!), заметьте, добровольно. Решение по тем временам было правильным. Сталин, придя к власти, на него не посягал. Не надо, Владимир Владимирович, прикрываться его именем.
Разваливаются и унитарные, и федеративные, и конфедеративные государства, когда срок приходит, в бумажку сепаратисты при этом редко заглядывают. Американские колонии не имели права выхода, однако ж вышли. А унитарная царская Россия отчего развалилась? “Разрушительный” лозунг права наций на самоопределение, между прочим, отпавшие окраины и собрал. К сторонникам Единой и Неделимой они категорически не пошли. Ровно потому Польша не стала подсоблять Деникину, что могло стать катастрофой для России. Та же Украина: если деникинский офицер в одиночку забредал в украинское село, любое, его тут же убивали. Большевика убивали не в любом. Что еще добавить? Вопрос достаточно хорошо изучен специалистами.
[Читать далее]
Ленин как раз отличался от буквально всех тогдашних революционеров тем, что был государственным деятелем, а не только революционером. В этом была его сила. Это они почти все признали после его смерти (почитайте некрологи, написанные врагами). Ленин почти сразу после Октября стал строить государство, на практике отказавшись от фетиша мировой революции. Большевики принялись создавать армию, спецслужбы, что казалось левакам вопиющим нарушением революционных догм. А программы по ликвидации неграмотности, беспризорности, а план ГОЭЛРО, а учреждение в разгар Гражданской физической и химической академий наук (из этой грибницы вырастут будущие создатели атомной бомбы), а сбережение памятников культуры (зайдите в наши исторические музеи, изумитесь изобилию богатств, которые “классовые враги буржуазии” сумели сохранить в голодной стране). Все это игра в долгую, на далекую перспективу, что отличает государственных деятелей от мелких политиканов. Ибо государственный деятель, по Черчиллю, - это тот, кто думает  о будущих поколениях, а не о грядущих выборах.
Союз, между прочим, не “развалился” так катастрофично, как разваливались унитарные империи после мировых войн. Союз относительно легко трансформировался в Россию. Значит строился он в том числе на общенациональных основаниях, а не только на партийных. Это отмечали и злейшие враги в эмиграции. Милюков, например, который говорил, что одобряет многое во внешней политике СССР.
“Из истории надо брать огонь, а не пепел”, - сказал Жорес. То, о чем постоянно толкует Путин, о конкретных решениях, принятых первопроходцами сто лет назад, это как раз пепел. А огонь - это современность. Неспроста же первое,  что делают нацисты в республиках, придя к власти, - валят статуи Ленина. Упорно пытаетесь им подсобить, Владимир Владимирович? Едва ли. А что тогда тут?  Желание сойти за своего в (буржуазном) мировом общественном мнении? Попытка на Ленина “повесить” то, что Украина лишние земли от России получила? Так не получится. За своего не примут, а бандеровцам на эту логику наплевать. Одни минусы только: оскорбляете основателя государства, на деяниях которого, по сути, держится сегодня ваш авторитет в мире. В ногу себе стреляете.
...свое будущее со страной “Единая Россия” не связывает. Призывов “Единороссы, вперед!” в войну мы не услышим.


А. Н. Энгельгардт о крестьянах в России, которую мы потеряли. Часть II

Из книги Александра Николаевича Энгельгардта "Письма из деревни".

– Василий вчера Ефёрову жену Хворосью избил чуть не до смерти.
– За что?
– Да за Петра. Мужики в деревне давно уже замечают, что Петр (Петр, крестьянин из чужой деревни, работает у нас на мельнице) за Хворосьей ходит. Хотели все подловить, да не удавалось, а сегодня поймали. (Мужики смотрят за бабами своей деревни, чтобы не баловались с чужими ребятами; со своими однодеревенцами ничего – это дело мужа, а с чужими – не смей.) А все Иван. Заметили в обед, что Петра в кабаке нет и Хворосьи нет. Догадались, что должно быть у Мореича в избе – того дома нет, одна старуха. Нагрянули всем миром к Мореичу. Заперто. Постучали – старуха отперла, Хворосья у ней сидит, а больше никого. Однако Иван нашел. Из-под лавки Петра вытащил. Обсмеяли.
– Что же муж, Ефёр?
– Ничего. Ефёра Петр водкой поит. А вот Василий взбеленился.
– Да Василью-то что?
[Читать далее]– Как что? Да ведь он давно с Хворосьей живет, а она теперь Петра прихватила. Под вечер Василий подкараулил Хворосью, как та по воду пошла, выскочил из-за угла с поленом, да и ну ее возить; уж он ее бил, бил, смертным боем бил. Если бы бабы не услыхали, до смерти убил бы. Замертво домой принесли, почернела даже вся. Теперь на печке лежит, повернуться не может.
– Чем же кончилось?
– Сегодня мир собирался к Ефёру. Судили. Присудили, чтобы Василий Ефёру десять рублей заплатил, работницу к Ефёру поставил, пока Хворосья оправится, а миру за суд полведра водки. При мне и водку выпили.
– А что ж Хворосья?
– Ничего, на печке лежит, охает…
«Мужик пришел из Починка», – докладывает Авдотья. Я иду и кухню. Мужик кланяется и говорит:
– Здравствуйте, А.Н.
– Здравствуй. Что? хлеба?
– Ржицы бы нужно.
– Куль?
– Кулик бы.
– Восемь рублей.
– Подешевле нельзя ль?
– Нет, дешевле нельзя. Позаднюю бери без полтины.
– Да что уж позадняя. Хорошей возьму. Извольте деньги.
Мужик достает восемь засаленных билетиков – у мужиков все
больше билетики (рублевые бумажки), трояки и пятерки тоже бывают, красный билет (10 руб.) редкость, четвертной (25 руб.) еще реже, а билет (100 руб.) бывает только у артелей – и идет со старостой в амбар получать хлеб.
– Мужик пришел из Дядина, – докладывает Авдотья.
Иду в кухню.
– Здравствуйте, А.Н.
– Здравствуй. Что? хлеба?
– Хлебца бы нужно.
– Осьмину?
– Да хоть осьминку бы.
– Четыре рубля.
– Денег нет. Отпустите под работу. Кустиков нет ли почистить.
– Кустиков нет. Работы все сданы, только полдесятины льну не
сдано.
– Знаю. Мы ленку бы взяли.
– Нельзя. Ты один с женой и дочкой, у тебя только пара лошадей. Не сделаешь.
– Да оно точно что пара.
– Нельзя. Не сделаешь. Лен, сам знаешь, много работы ко вре-мю требует.
– Да уж сделаем. Взявшись, нельзя не сделать. Свои работы бросим, а по договору сделаем. У соседа лошадей прихвачу. Только бы теперь перебиться.
– Нет, нельзя. Не сделаешь. Тебе лен не под силу. Да и живешь далеко – за семь верст. Ищи тебя тогда. Нельзя, не сподручно.
– Оно точно не сподручно. Трудно со льном одиночке. Точно – не сделаешь. Дело-то плохо. Хлеба нет, а в кусочки идти не хочется. А тут скот продать грозятся за недоимку. Что ты будешь делать!
Мужик уходит пытать счастья в другом месте.
«Панас пришел из Бардина», – докладывает Авдотья.
Иду в кухню.
Этот уже и здравствуй не говорит, а начинает прямо.
– А.Н., дай хлеба хоть пудик – есть нечего.
– Да ведь за тобой и без того долгу много.
– Отдам. Ей-богу отдам. Сам знаешь, отдам. Дай, А.Н. Есть нечего. Жена с девочкой в кусочки пошли, много ли они выходят – старуха да девочка – разве что сами прокормятся. Сноха дома – скот убирает. Мы с сыном дрова возим. Ей-богу, сегодня, что было мучицы, последнюю замесили. Дай, А.Н. Оправлюсь, отдам. Овцу бы продал – хозяйство свести не хочется. Может, как и перебьюсь, а там, даст бог, и хлебушка уродится.
– Ну, хорошо. Меру дам.
Панас доволен. Теперь он на несколько дней обеспечен, а там, может, жена с девочкой кусочков принесут, а там… Но мужик без хлеба не думает о далеком будущем, потому что голодный, как мне кажется, только и может думать о том, как бы сегодня поесть.
И так каждый день. Приходит мужик: работы дай, хлеба дай, денег дай, дров дай. Нынешний год, конечно, не в пример, потому что неурожай и бескормица, но и в хорошие года к весне мужику плохо, потому что хлеба не хватает. А тут еще дрова, с проведением железной дороги, дорожают непомерно – в три года цена на дрова упятерилась, а дров ведь у мужика в наделе нет. Лугов у мужика тоже в наделе нет, или очень мало, так что и относительно покоса, и относительно выгона он в зависимости от помещика. Работы здесь около дома тоже нет, потому что помещики после «Положения» опустили хозяйства, запустили поля и луга и убежали на службу (благо, теперь мест много открылось и жалованье дают непомерно большое), кто куда мог: кто в государственную, кто в земскую. Попробуйте-ка заработать на хозяйстве 1000 рублей в год за свой труд (не считая процентов на капитал и ренты на землю)! Тут нужна, во-первых, голова да и голова, во-вторых, нужно работать с утра до вечера – не то, что отбывать службу – да еще как! Чуть не сообразил что-нибудь – у тебя рубль из кармана и вон. А между тем, тысячу рублей, ведь, дают каждому – и председателю управы, и посреднику. Понятно, что все, кто не может управиться со своими имениями, – а ведь теперь не то что прежде: недостаточно уметь только «спрашивать», – побросали хозяйство и убежали на службу. Да что говорить: попробуйте-ка, пусть профессор земледелия или скотоводства, получающий 2400 рублей жалованья, заработает такие деньги на хозяйстве; пусть инспектор сельского хозяйства заработает на хозяйстве хотя половину получаемого им жалованья. Помещики хозяйством не занимаются, хозяйства свои побросали, в имениях не живут. Что же остается делать мужику? Работы нет около дома; остается бросить хозяйство и идти на заработки туда, где скопились на службе помещики – в города. Так мужики и делают…
Пришел мужик – значит, хлеба или работы просит. У меня есть только один знакомый мужик, который никогда ни хлеба, ни дров не просит – если и просит иногда, то порошку, но, впрочем, всегда предлагает за порох деньги; с этим мужиком мы никогда не говорим о хозяйстве, которое его нисколько не интересует.
Мужик этот – зовут его Костик – специалист. Он охотник и вор. Он занимается охотой и воровством. Охотится он преимущественно на волков и лисиц – ловит капканами и отравляет. Весной стреляет тетеревей и уток, собирает для меня кости (для удобрения), исполняет разные поручения – что прикажешь – ток тетеревиный высмотрит и т. п. Воровством занимается во всякое время года. Ворует что попало и где попало. У Костика есть двор, есть надел; нынче, впрочем, он двора лишился, потому что последнюю кобылу продал и сено продал. Он пашет, косит, даже берет иногда на обработку полкружка (не у меня, конечно, а у какой-нибудь помещицы), но хозяин он плохой. Так все больше перебивается. Костик пьяница, но не такой, как бывают в городах пьяницы из фабричных, чиновников, или в деревнях – из помещиков, поповских, дворовых, пьяницы, пропившие ум, совесть и потерявшие образ человеческий. Костик любит выпить, погулять; он настолько же пьяница, насколько и те, которые, налюбовавшись на Шнейдершу, ужинают и пьют у Дюссо. Вообще нужно заметить, что между мужиками-поселянами отпетые пьяницы весьма редки. Я вот уже год живу в деревне и настоящих пьяниц, с отекшими лицами, помраченным умом, трясущимися руками, между мужиками не видал. При случае мужики, бабы, девки, даже дети пьют, шпарко пьют, даже пьяные напиваются (я говорю «даже», потому что мужику много нужно, чтобы напиться пьяным – два стакана водки бабе нипочем), но это не пьяница. Ведь и мы тоже пьем – посмотрите у Елисеева, Эрбера, Дюссо и т. п. – но ведь это еще не отпетое пьянство. Начитавшись в газетах о необыкновенном развитии у нас пьянства, я был удивлен тою трезвостью, которую увидал в наших деревнях. Конечно, пьют при случае – святая, никольщина, покровщина, свадьбы, крестины, похороны, но не больше, чем пьем при случае и мы. Мне случилось бывать и на крестьянских сходках, и на съездах избирателей-землевладельцев – право, не могу сказать, где больше пьют. Числом полуштофов крестьяне, пожалуй, больше выпьют, но необходимо принять в расчет, что мужику выпить полштоф нипочем – галдеть только начнет и больше ничего. Проспится и опять за соху. Я совершенно убежден, что разные меры против пьянства – чтобы на мельнице не было кабака, чтобы кабак отстоял от волостного правления на известное число сажен (экая штука мужику пройти несколько сажен – я вот за 15 верст на станцию езжу, чтобы выпить пива, которого нет в деревне) и пр., и пр. – суть меры ненужные, стеснительные и бесполезные. Все, что пишется в газетах о непомерном пьянстве, пишется корреспондентами, преимущественно чиновниками, из городов. Повторяю, мужик, даже и отпетый пьяница – что весьма редко – пьющий иногда по нескольку дней без просыпу, не имеет того ужасного вида пьяниц, ведущих праздную и сидячую комнатную жизнь, пьяниц, с отекшим лицом, дрожащими руками, блуждающими глазами, помраченным рассудком. Такие пьяницы, которых встречаем между фабричными, дворовыми, отставными солдатами, писарями, чиновниками, помещиками, опившимися и опустившимися до последней степени, между крестьянами – людьми, находящимися в работе и движении на воздухе, – весьма редки, и я еще ни одного здесь такого не видал, хотя, не отрицаю, при случае крестьяне пьют шпарко. Я часто угощаю крестьян водкой, даю водки помногу, но никогда ничего худого не видел. Выпьют, повеселеют, песни запоют, иной, может, и завалится, подерутся иногда, положительно говорю, ничем не хуже, как если и мы закутим у Эрбера. Например, в зажин ржи я даю вечером жнеям по два стакана водки – хозяйственный расчет: жней должно являться по 4 на десятину (плата от десятины), но придет по 2, по 3 (не штрафовать же их); если же есть угощение, то придет по 6 и отхватывают половину поля в один день — и ничего. Выпьют по два стакана подряд (чтобы скорее в голову ударило), закусят, запоют песни и веселые разойдутся по деревням, пошумят, конечно, полюбезнее будут с своими парнями (а у Эрбера разве не так), а на завтра опять, как роса обсохнет, на работу, как ни в чем не бывало.

Насчет леченья, в случае болезни, в деревне очень плохо не только крестьянину, но и небогатому помещику. Доктор есть в городе, за 30 верст. Заболели вы, — извольте посылать в город. Нужно послать в город на тройке или, по крайней мере, на паре, в приличном экипаже, с кучером. Привезли доктора; за визит ему нужно дать 15 рублей и уже мало — 10 рублей. Нужно отвезти доктора в город и привезти лекарство. Сосчитайте все — сколько это составит, а главное, нужно иметь экипаж, лошадей, кучера. Но ведь в случае серьезной болезни одного визита мало. Очевидно, что доктор теперь доступен только богатым помещикам, которые живут по-старопомещичьи, имеют экипажи, кучеров и пр., то есть для лиц, у которых еще осталось старое заведение, для лиц, у которых сохранились деньги или выкупные свидетельства, у которых еще есть леса, осталось много отрезков, на счет которых они ведут хозяйство, или для лиц, которые, живя в деревне, занимают какие-нибудь должности с жалованием. Небогатые помещики, например, такие, которые имели 300 заложенных душ крестьян, арендаторы мелких имений, приказчики, управляющие отдельными хуторами, попы, содержатели постоялых дворов и тому подобные зажиточные, сравнительно с крестьянами, люди не могут посылать в город за доктором; эти большею частью пользуются хорошими, то есть имеющими в околотке известность, фельдшерами, преимущественно из дворовых, фельдшерами, которые заведовали аптеками и больницами, имевшимися у богатых помещиков во время крепостного права. Однако и такие фельдшера для массы наших бедных крестьян тоже недоступны, потому что и фельдшеру нужно дать за визит три рубля с его лекарством, а то и пять рублей. К таким фельдшерам прибегают только очень зажиточные крестьяне. Затем следуют фельдшера второго разряда, лечащие самоучкой, самыми простыми средствами, — деды, бабы и все, кто маракует хотя немного. Остаются еще случайные доктора: какой-нибудь лекарь или медицинский студент, приехавший на побывку к родным, и т. п. Заболеет мужик — ходит, перемогается, пока есть сила. Свалится — лежит. Есть средства — сыскивает фельдшера или деда, а нет — просто лежит или к кому-нибудь из помещиков, у которых есть лекарство, пошлет попросить чего-нибудь. Иные вылеживаются, выздоравливают. Другие умирают. Лежит, лежит до тех пор, пока не умрет.
Самое худое, что, поправившись, отлежавшись, опять заболевают, и во второй раз редко уже встают, потому что, не успев хорошенько поправиться, начинают работать, простуживаются (замечу, между прочим, что у крестьян отхожих мест нет и самый трудный больной для отправления нужды выходит, выползает или его выносят на двор, какова бы ни была погода) и, главное, не получают хорошей пищи, да что говорить хорошей, не получают мало-мальски сносной пищи.
У меня есть работница Хима из соседней деревни. У нее во дворе — а двор-то бедный-пребедный, с Покрова уже хлеба не было — осталась за хозяйку дочка, молоденькая, красивая девушка Аксюта, муж-хозяин и трое детей, которые всю нынешнюю зиму ходили в кусочки. Осенью, на одной свадьбе, Аксюта сильно простудилась. Сделался кашель, Аксюта стала харкать кровью и слегла. За попом посылали. Аксюте все хуже, да хуже. Ездили к какому-то бывшему дворовому человеку, который, говорят, помогает. Тот дал питье, — кислое-прекислое, говорила мне Хима, — помогло. Аксюта стала поправляться и, может, выздоровела бы, если бы ей дать питательную пищу, удобное помещение и поберечь от простуды, а то приходит раз ко мне Хима.
— Что тебе, Хима?
— Да насчет дочки пришла.
— Что же дочка?
— Поправляться стала. Ходит. Только пушного хлеба есть не может. Пожует, пожует, да и выплюнет — проглотить не может. Прислала мальчишку, пусть, говорит, матка барина попросит, не даст ли картошки.
Пушной хлеб приготовляется из неотвеянной ржи, то есть смесь ржи с мякиной мелется прямо в муку, из которой обыкновенным образом приготовляется хлеб. Хлеб этот представляет тестяную массу, пронизанную тонкими иголками мякины; вкусом он ничего, — как обыкновенный хлеб, питательность его, конечно, меньше, но самое важное неудобство — это, что его трудно глотать, а непривычный человек и вовсе не проглотит, если же и проглотит, то потом все будет перхать и чувствовать какое-то неудобное ощущение во рту. И таким-то хлебом, или еще хуже, сухими, собранными месяц тому назад, пушными кусочками должен питаться выздоравливающий больной. Как же тут поправиться?
Вскоре Аксюте, которая стала было поправляться, опять стало хуже. Не оправившись от болезни, она стала носить воду, мять пеньку, убирать скот. Простудилась и опять слегла. В деревне все решили, что Аксюта умрет. Мать, которая очень любила и баловала Аксюту, относилась к этому совершенно хладнокровно, то есть с тем, если можно так выразиться, бесчувствием, с которым один голодный относится к другому. «А и умрет, так что ж — все равно, по осени замуж надо выдавать, из дому вон; умрет, так расходу будет меньше» (похоронить стоит дешевле, чем выдать замуж).
Аксюта пролежала всю зиму и умерла в марте. Бедному во всем несчастье: уж умерла бы осенью, а то целую зиму расход, а к весне, когда девка могла бы работать, умерла. Крестьяне и замуж-то девок отдают по осени, главным образом потому, что какой же расчет, прокормив девку зиму, отдать ее весной, перед началом работ, замуж, — это все равно, что продать дойную корову весной.
Очень часто хорошая пища, теплое помещение, избавление от работ были бы самым лучшим средством для излечения…