December 24th, 2019

Николай Егорычев об Афганистане

Из книги Николая Григорьевича Егорычева "Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном".

На глаза попадается листок с переводом из энциклопедии «Британика» 1910 года:
«Афганцы, с детства приученные к кровопролитиям, знакомы со смертью и решительны в наступлении, однако быстро лишаются мужества при поражении; крайне буйны и непокорны в отношении закона и дисциплины; несомненно искренни и вежливы в своих манерах, особенно когда хотят добиться определенной цели, однако способны на грубую жестокость, если данная надежда исчезнет. Они неискренни, вероломны, тщеславны и жадны, страстны в возмездии, которое могут совершить, рискуя собственной жизнью, самым жестоким способом…»
[Читать далее]
...
Много противоречивого и негативного, в том числе и у нас, высказывается об Апрельской (Саурской) революции 1978 года. Тогда почему же сотни тысяч людей в апреле 1988 года вышли на улицы Кабула, чтобы приветствовать десятилетие революции? Думается, что это очень непростой вопрос.
Ознакомление с афганской проблемой на месте в течение семи месяцев, многочисленные дискуссии на эту тему с советскими специалистами, с руководителями Народно-демократической партии Афганистана (НДПА), представителями афганской интеллигенции убеждают в том, что революция в этой стране назрела давно, она была неизбежна. По статистике ООН страна по уровню своего развития находится где-то в самом конце списка, то есть является одной из самых бедных стран мира. В ней сохранились феодальные, родоплеменные отношения. Абсолютное большинство населения безграмотно.
Страшный бич народа – болезни: туберкулез, дизентерия и другие желудочно-кишечные заболевания, даже холера – фактически почти весь набор известных в мире болезней безжалостно косит людей. Особенно много умирает детей.
А ведь страна могла быть богатой. Климат в Афганистане хороший. Есть достаточное количество плодородной земли. В недрах, которые исследованы пока слабо, имеется высококачественная железная руда, большие запасы меди, других цветных металлов, есть газ, нефть. Но промышленность в стране только лишь зарождается. Железных дорог нет. В сельском хозяйстве, да и в промышленности преобладает тяжелый ручной труд. Даже дети с восьми лет трудятся как взрослые. А лучшие ковроделы всемирно известных афганских ковров – это 12—15-летние мальчики и девочки, которые работают от зари до зари.
...
История Апрельской революции сложна и противоречива. Революцию приветствовало городское население, учащаяся молодежь. В авангарде революции находилась армия. Однако подавляющее большинство населения страны – неграмотное, бесправное крестьянство – осталось в стороне, а открытыми ее противниками были крупные помещики-феодалы, верхушка национальной буржуазии и чиновничества, которые в то время не представляли серьезной угрозы новому режиму.
Сегодня можно, к сожалению, отметить, что созданная в 1965 году Народно-демократическая партия Афганистана (НДПА), которая пришла к власти в результате революции, не была готова к осуществлению руководящей роли в афганском обществе... Ее разрывали изнутри фракционные, национальные и клановые противоречия. Она не имела обоснованной стратегии и тактики, учитывающей особенности национально-демократической революции.
...
Своими ошибочными действиями НДПА очень быстро изолировала себя от широких масс, создала условия для подрывной деятельности контрреволюции. Противники Республики Афганистан, вопреки фактам, утверждают, что до декабря 1979 года никакого вмешательства извне во внутренние дела Афганистана не было, а в стране началась гражданская война.
Необходимо подчеркнуть, что не подлежит сомнению факт, что вооруженное и иное вмешательство во внутриафганские дела с территории Пакистана и Ирана началось уже в первые месяцы после прихода к власти в Афганистане нового режима.
Так, например, в марте 1979 года так называемые «стражи исламской революции» Ирана проникли в один из крупнейших городов Афганистана Герат и спровоцировали там мятеж. Именно в эти дни Тараки впервые обратился к Советскому Союзу с просьбой об оказании военной помощи. Были и другие обращения.
...
Зачастую события в этой стране понимаются слишком схематично: вот, мол, есть передовой народный строй, против него ополчились политические противники разных мастей, доведя дело до гражданской войны. Есть внешняя контрреволюция со своими штабами в Пакистане и Иране, и есть внутренняя вооруженная оппозиция, которая руководит боевыми действиями на территории Афганистана.
Но это лишь схема. В жизни все это осложняется влиянием религиозных, национальных, родоплеменных и других факторов, которые оказывают заметное воздействие на характер отношений в афганском обществе.
Помню, пришел ко мне крупный религиозный деятель и стал жаловаться, почему члена политбюро ЦК НДПА, председателя Совета министров РА Кештманда так понизили в должности, назначив лишь секретарем Центрального комитета партии. Он говорил, что Кештманд является гордостью двухмиллионного хазарейского народа и что факт освобождения его от должности председателя Совмина свидетельствует о том, что, как и прежде, хазарейцев продолжают принижать в стране. То есть для этого религиозного деятеля гораздо больше значила национальная, а не партийная принадлежность Кештманда.
В Афганистане можно услышать разговор такого рода: в случае каких-либо обострений я, мол, вернусь в свое племя, а там меня пальцем никто не тронет.
Каждая партия в Афганистане имеет или стремится иметь свои вооруженные отряды, которые действуют на определенной территории. Зачастую не партийные, а экономические или другие интересы местных руководителей оппозиции играют главную роль. Боевые столкновения между отрядами вооруженной оппозиции стали обычным явлением, происходят повсеместно и уносят тысячи жизней. В стране все еще живуч феодальный принцип: моя территория, я здесь хозяин, я должен иметь свой боевой отряд и не хочу ни от кого зависеть. А сотрудничать буду с теми, кто меня больше поддерживает. Так что политические мотивы борьбы далеко не всегда являются определяющими.
В этих условиях правительство Афганистана и лично президент ведут большую и небезуспешную работу с командирами вооруженных отрядов оппозиции, заключают с ними соглашения об условиях сотрудничества, дают оружие, боеприпасы, с тем чтобы на контролируемой отрядами территории они защищали интересы государства. И таких отрядов многие сотни. Однако беда заключается в том, что соглашения нередко нарушаются командирами этих отрядов.
Или такой пример. Мне нередко приходилось встречаться с представителями частного капитала. Однажды пришел ко мне депутат Национального собрания от провинции Герат Сеид Абдул Рахим. Он обратился с просьбой активизировать советско-афганскую торговлю с частными предпринимателями того района, от которого был избран в парламент. Когда я сказал ему, что вести торговлю с ними невозможно, так как этот район находится под контролем вооруженной оппозиции, депутат ответил, что он и есть лидер этой оппозиции.
Далее Рахим рассказал, что до недавнего времени командовал крупным боевым отрядом, но в результате падения с лошади получил серьезную травму, поэтому от командования вынужден был отказаться и баллотировался в парламент. И уж если он гарантирует безопасность торговли, заверил он, то так оно и будет. Депутат добавил при этом, что его люди имеют товар, готовы продавать его в Советский Союз в обмен на необходимые предметы потребления, но что безвозмездная советская помощь им не нужна – они не нищие.
Вот так переплетаются интересы людей в Афганистане. Даже те, кто не принял революцию, сотрудничают с государственной властью, если это в их интересах.
...
Пожалуй, не будет ошибкой утверждение, что в Афганистане не было фактически ни одного направления, где бы не работали советские специалисты и советники. И они трудились самоотверженно, оказывали большую помощь республике. Наши советники и специалисты помогали планировать развитие экономики, разработать новую финансово-банковскую систему и организовать ее функционирование, создать в стране телефонную связь, собственное телевидение, открыть десятки профтехучилищ для подготовки квалифицированных рабочих кадров. Да все и не перечислить!
Особенно следует сказать, что наиболее самоотверженно, плечом к плечу с афганскими специалистами работали советские врачи и другие медицинские работники. Ведь это благодаря их труду, несмотря на тяжелейшую обстановку военного времени, в Афганистане не возникло опасных эпидемий. В случае угрожаемого положения в Афганистане самолетами из Советского Союза немедленно доставлялись миллионы доз необходимой вакцины и для людей, и для животных.
...
Уже с первых дней вступления в силу женевских договоренностей стало очевидно, что Исламабад фактически официально занял позицию полного игнорирования своих женевских обязательств. Вмешательство с пакистанской территории во внутриафганские дела после 15 мая не только не прекратилось, но даже и усилилось. Судя по всему, Пакистан хотел иметь удобное для себя правительство в Кабуле и руководствовался своими планами региональной экспансии в западном направлении, намерением сделать Афганистан частью «Великого Пакистана». Сказывалась его привязка и к стратегическим планам США. Поставки оружия увеличились в несколько раз.
Глубокое осуждение вызывала и позиция США – одного из гарантов Женевских соглашений. Только в течение первых трех месяцев после 15 мая США поставили вооруженной афганской оппозиции оружия на сумму в несколько сот миллионов долларов. Видимо, США делали ставку на приход к власти в Афганистане антикоммунистических, антисоветских сил и образование с их помощью широкого исламского «пояса враждебности» по всему периметру южной границы СССР, перенос идеологической, националистической и другой заразы на нашу территорию.
Саботаж Женевских соглашений со стороны Пакистана и США провоцировал военную активность афганской контрреволюции. Непримиримая часть афганской оппозиции была настроена на решительную борьбу за власть. Претензии Гульбеддина – одного из лидеров «Альянса семи» – простирались даже на советскую Среднюю Азию.
Нарушение Женевских соглашений со стороны Пакистана, США и других стран сопровождалось беспрецедентным усилием антиафганской и антисоветской кампании со стороны западных средств массовой информации. Ими была развернута крупномасштабная психологическая война в целях дискредитации шагов афганского руководства.
В различных слоях населения страны силы контрреволюции пытались создать атмосферу неуверенности в отношении способности правительства РА эффективно проводить в жизнь политику национального примирения. Усиленно насаждались слухи о неминуемом падении «кабульского режима» вслед за выводом ОКСВ из Афганистана.
Широкий размах приобрела пропагандистская работа непримиримой оппозиции непосредственно среди афганского населения. В ряде провинций эту работу вели специальные группы, в состав которых входили и иностранные советники. Эти группы проводили беседы с племенными авторитетами, с командирами перешедших на сторону государственной власти бандформирований, с религиозными деятелями и другими слоями населения. На этой основе ими были выработаны рекомендации по усилению эффективности контрреволюционной пропаганды. Спецгруппы особенно активно действовали в пограничных с Пакистаном провинциях. Руководители бандформирований получили указание усилить агитационно-пропагандистскую работу в подразделениях вооруженных сил РА с целью их разложения. В этой связи наблюдалось некоторое увеличение дезертирства.
...
...обычная для афганцев «восточность» в Наджибулле не чувствовалась. Он был очень обаятельным и приятным человеком.
Вот когда я разговаривал со вторым после него человеком в партии – министром иностранных дел Вакилем, я понимал, что он говорит одно, а думает совсем другое.
А беседы с Наджибуллой ничем не отличались от бесед, к примеру, с тем же датским премьером. Разве что обстановка была куда доверительнее.
...
Наджибулла пытался перетянуть на свою сторону полевых командиров. В Афганистане есть пословица: «Афганца нельзя купить, его можно только перекупить». Наджибулла, например, назначил премьер-министром Хасана Шарка, который входил в правительство еще при короле. Шарк пользовался авторитетом среди всех афганских групп и группировок. После его назначения сразу прекратились ракетные обстрелы посольства.
...
Главной проблемой Наджибуллы была даже не репутация партии и не слабость афганских правительственных войск. Проблемой были его ближайшие соратники. Мы знали, да и он знал, что большинство из них предаст его в любую минуту. Некоторые работали на обе стороны сразу. Ночью к ним приходили и говорили: не будешь помогать оппозиции, вырежем весь твой род. Куда же им было деваться?
В 1992 году, когда моджахеды взяли Кабул, Наджибуллу предали ближайшие соратники. Как мне рассказывали, он решил улететь из страны, но его предал Вакиль. Наджибулла загримировался, но Вакиль узнал его в аэропорту и закричал: «Вот Наджибулла! Хватайте его!» Таким же предателем оказался и генерал Рашид Дустум, который когда-то учился у нас в Военной академии в Ленинграде. Он же и повесил Наджибуллу. Варенников, кстати, недолюбливал Дустума и говорил, что он хоть и в правительственной армии, но воюет только за свои интересы.
...
После начала горбачевской перестройки военная и экономическая помощь Афганистану стала для нашей страны слишком тяжелым бременем. Она стоила нам ежегодно 15–16 миллиардов долларов. Мы еженедельно получали телеграммы: сообщите Наджибулле, что его просьба о поставке того-то и того-то в кредит на десять лет удовлетворена.
Конечно, эти кредиты возвращать никто не собирался. Эта цена стала для нас непомерной. И потом, Наджибулла воевал не столько со своей оппозицией, сколько с пакистанцами и стоявшими за ними американцами.
После переговоров в Женеве по урегулированию афганской проблемы Шеварднадзе говорил:
– Вот мы и нашли такое замечательное решение!
– Какое «замечательное» решение? – спрашивал я его. – Мы уходим, а американцы не дали обязательства прекратить поставки оружия моджахедам!
– А как они будут поставлять, если пакистанцы дали обязательство не поставлять оружие? – кипятился он.
Но мы-то знали, что американцы после женевских договоренностей в три раза увеличили поставки вооружений моджахедам. Да и Пакистан никогда не выполнял своих обязательств.
Наджибулла успешно маневрировал и продержался после ухода наших войск три года. Но он все равно был обречен…
...
Если в Кабуле был общепризнанный авторитетный лидер президент Наджибулла, с которым можно было вести серьезные переговоры, то на стороне оппозиции их вести было не с кем. Лидеры оппозиции постоянно враждовали друг с другом, и их западные союзники и мусульманские страны, поддерживающие оппозицию, как видно, не были заинтересованы в мирном разрешении афганской проблемы, хорошо понимая, что в этом случае Афганистан будет ближе к Советскому Союзу, чем к ним. Думаю, что это был их просчет, так как после падения режима Наджибуллы военно-политическая обстановка в Афганистане вышла полностью из-под контроля.
...
Что же касается общей оценки действий ОКСВ в Афганистане, то она может быть дана уже сегодня. И, на мой взгляд, она должна быть положительной. Что я имею в виду? Несмотря на исключительно трудные местные условия – политические и природные, – ограниченный контингент советских войск обеспечил сравнительно небольшими силами надежную охрану коммуникаций, аэродромов, провинциальных центров и столицы страны Кабула, помог создать вооруженные силы республики, подготовить для них кадры. Именно наши военные обеспечивали условия для доставки в Афганистан миллионов тонн жизненно необходимых грузов и в первую очередь продовольствия и нефтепродуктов, как в Кабул, так и в другие пункты страны. Военная деятельность ОКСВ создавала возможности для того, чтобы стабилизировать военно-политическую обстановку в Афганистане, добиться укрепления позиций режима, отстоять и развить завоевания Апрельской революции…
...
В Москве я прочитал недобрую статью о Наджибулле. Я не смог промолчать и послал в «Вечернюю Москву» свою оценку этого замечательного человека…
Недавно около МИДа я встретил своего бывшего советника в советском посольстве в Афганистане Конаровского. Я спросил его, как отзываются сейчас в Афганистане о Наджибулле.
– Все – и бывшие сторонники, и его тогдашние противники – чтут его как выдающегося государственного деятеля, много хорошего сделавшего для своей страны. Даже американцы теперь признают это, – сказал он мне…
В конце 1990-х годов мне на глаза попалась газетная статейка, в которой говорилось об оказании Россией гуманитарной помощи Афганистану. Говорилось, что афганцы с благодарностью принимают любую помощь со стороны.
По старой привычке называют русских «шурави» – советские. На русских с опаской поглядывают только бездомные люди, поселившиеся в руинах бывшего советского посольства.
Их успокаивают: русские не претендуют на эти развалины.



А. Н. Энгельгардт о крестьянах в России, которую мы потеряли. Часть VI

Из книги Александра Николаевича Энгельгардта "Письма из деревни".

Послушать, что говорят разные газетные корреспонденты, так, кажется, и хозяйничать невозможно. Мужик и пьяница, и вор, и мошенник, условий не исполняет, долгов не отдает, с работ уходит, взяв задаток, ленив, дурно работает, портит хозяйский инструмент и пр., и пр. Ничего этого нет; по крайней мере, вот уже три года как я хозяйничаю, а ничего подобного не видал. Я, конечно, не стану доказывать, что мужик представляет идеал честности, но не нахожу, чтобы он был хуже нас, образованных людей.
Попробуйте давать в долг каждому из ваших знакомых, который попросит у вас взаймы, и посмотрите, как будут отдавать — многие ли отдадут в срок? многие ли не забудут, что должны?
[Читать далее]

…относительно работников: жалуются, что наши работники ленивы, недобросовестны, дурно работают, не соблюдают условия, уходят с работы, забрав задатки. И в этом случае все зависит от хозяина, от его отношений к рабочим: «известно, что батрак живет хорошим харчем да ласковым словом». Конечно, есть и ленивые люди, есть и прилежные, но я совершенно убежден, что ни с какими работниками нельзя сделать того, что можно сделать с нашими. Наш работник не может, как немец, равномерно работать ежедневно в течение года — он работает порывами. Это уже внутреннее его свойство, качество, сложившееся под влиянием тех условий, при которых у нас производятся полевые работы, которые вследствие климатических условий должны быть произведены в очень короткий срок. Понятно, что там, где зима коротка или ее вовсе нет, где полевые работы идут чуть не круглый год, где нет таких быстрых перемен в погоде, характер работ совершенно иной, чем у нас, где часто только то и возьмешь, что урвешь! Под влиянием этих различных условий сложился и характер нашего рабочего, который не может работать аккуратно, как немец; но при случае, когда требуется, он может сделать неимоверную работу — разумеется, если хозяин сумеет возбудить в нем необходимую для этого энергию. Люди, которые говорят, что наш работник ленив, обыкновенно не вникают в эту особенность характера нашего работника и, видя в нем вялость, неаккуратность к работе, мысленно сравнивая его с немцем, который в наших глазах всегда добросовестен и аккуратен, считают нашего работника недобросовестным ленивцем. Я совершенно согласен, что таких работников, какими мы представляем себе немцев, между русскими найти очень трудно, но зато и между немцами трудно найти таких, которые исполнили бы то, что у нас способны исполнить, при случае, например, в покос, все. В России легче найти 1000 человек солдат, способных в зной, без воды, со всевозможными лишениями, пройти хивинские степи, 2 чем одного жандарма, способного так безукоризненно честно, как немец, надзирать за порученным ему преступником. Кроме того, сколько ни случалось мне слышать возгласов о лености наших рабочих, я всегда замечал, что говорящий сам не имеет понятия о работе и о той необходимости отдыха через каждые две-три минуты, какую чувствует работник. Посмотрите на производство какой-нибудь трудной работы (человек копает, косит, таскает тяжести) — и вы увидите, что наш работник, даже если он работает вольно, всегда делает работу порывисто, так сказать, через силу, и потому поминутно останавливается, чтобы перевести дух. Барин видит это и, не обращая внимания на то, как человек работает, а замечая только, что он поминутно отдыхает, думает, что он ленится. Между тем, писать, например, ведь не трудная работа, а я не могу написать листа без того, чтобы не остановиться несколько раз и не покурить. Рассуждают о лености рабочих, а сами не знают меры работы или измеряют ее тем количеством работы, которое человек может выполнить при исключительных условиях. Каждый знает, что лошадь может с усилием пробежать 20 верст в час, но не может пробежать 200 верст в 10 часов; точно так же и работник может в день перетаскать на тачке 1 1/2 куба земли, но не может в 10 дней перетаскать 15 кубов. Три человека могут скосить в день десятину густого клевера, но в 10 дней скосить 10 десятин не могут. Баба может в день выбрать 2, даже 3 копы льну, но не выберет в 10 дней 20 коп, а если и выберет, то убьется на работе. Хозяину все кажется, что мало сделали, потому что он хочет, чтобы всегда сделали maximum работы, а меры в работе не знает. Конечно, крестьянин, работающий на себя в покос или жнитво, делает страшно много, но зато посмотрите, как он сбивается в это время — узнать человека нельзя. Зато осенью, после уборки, он отдыхает, как никогда не отдыхает батрак, от которого требуют, чтобы он всегда работал усиленно и которого считают ленивым, если он не производит maximum работы.
Нет, наш работник не ленив, если хозяин понимает работу, знает, что можно требовать, умеет, когда нужно, возбудить энергию и не требует постоянно сверхчеловеческих усилий.
Конечно, крепостное право и тут наложило свое клеймо; под влиянием его сложился особый способ работы, называемый работою «на барина» (даже про сильно кусающих осенью мух крестьяне говорят: «летом муха работает на барина, а осенью на себя»)…
Опять-таки я не хочу идеализировать мужика. Конечно, если хозяин плох, если в хозяйстве нет хорошего духа, если хозяин смотрит только, чтобы «от дела не бегал», если работник всегда чувствует, что «барской работы не переделаешь», то будут и лениться и относиться к делу спустя рукава. Но в этом отношении я не нахожу, чтобы мужики были хуже, чем мы, образованные люди.
Пойдите в любой департамент и посмотрите, как работают чиновники; спросите, много ли есть добросовестно исполняющих свое дело чиновников? Не знаю, как другие, но сколько я ни присматривался, всегда выходило, что большинство относится к делу безучастно, лишь бы время отбыть да жалованье получить. Да что чиновники! много ли в университете профессоров, которые добросовестно работают, не набирают лишних мест и влагают в дело, за которое взялись, свою душу?
А мы хотим, чтобы работники, люди безграмотные, не получившие никакого образования, всю жизнь борющиеся с нуждой, получающие жалованье, которое едва обеспечивает насущный хлеб, являли собою образцы честности, трудолюбия, добросовестности!
Говорят, что батраки работают только на глазах хозяина — ушел хозяин, и работа пошла кое-как. Не спорю, часто это так и бывает: тут все зависит от того, какие подобраны люди, каков хозяин, какой дух господствует в артели. Однако пусть какой-нибудь директор департамента будет сквозь пальцы смотреть на то, ходят ли чиновники в должность — многие ли будут ходить? Пусть какой-нибудь редактор будет зря принимать переводы — много ли у него окажется хороших, добросовестно сделанных переводов? Пусть какой-нибудь редактор попробует без разбору задавать вперед деньги переводчикам или писателям!
Сколько раз мне случалось в департаменте наблюдать чиновников во время службы от 2-х до 5-ти часов, когда они остаются без присмотра — что они делают? Папироски курят, в окно от скуки глазеют, — а и в окна-то ничего не видно, кроме стоящих на дворе курьерских тележек, около которых ямщики от скуки бьются в трынку, — слоняются из угла в угол, болтают о пустяках, словом, время проводят, службу отбывают, Но вот показался начальник — и все по местам, у всех серьезные лица; тот пишет, тот дело перелистывает. Добросовестные люди везде есть, везде есть и ленивцы.

Вникнув в положение крестьян, в их отношения к помещикам, ознакомившись с ценами на труд, поняв условия, коими определяются цены на работу и пр., я убедился, что существующая система хозяйства держится только потому, что труд неимоверно дешев, что крестьянин обрабатывает помещичьи поля по крайне низким ценам только по необходимости, по причине своего бедственного положения. Так как такой порядок вещей не может долго держаться, и человек незакрепощенный будет голодать год, два, три, но наконец найдет-таки себе выход, то для меня сделалось несомненным, что наступит такое время, — и скоро наступит, уже наступает, — когда крестьяне не станут обрабатывать землю за такие дешевые цены, как теперь. Ясно, что тогда старая система хозяйства должна рушиться и замениться новою — иною.
Результатом моих исследований о ценах на труд была статья «Дороговизна ли рабочих рук составляет больное место нашего хозяйства», помещенная в № 2 «Отечественных Записок» за 1873 год.
В этой статье я фактами доказал, что рабочие руки у нас чрезвычайно дешевы, что крестьянин, обрабатывая издельно господские поля, еле-еле зарабатывает, буквально, корку хлеба, что не дороговизна рабочих составляет больное место нашего хозяйства, а нечто другое.

В моей статье я хотел доказать прежде всего, что плата за земледельческий труд у нас чрезвычайно низка, что рабочий за самую тяжелую сельскую работу не получает даже столько, сколько необходимо для поддержания, посредством пищи, организма в нормальном состоянии, что нет профессии, в которой труд оплачивался бы ниже, чем тяжелый труд земледельца. Я думаю, что я это доказал; я думаю, что цифры, которые я привел, цифры, которые я могу подтвердить документально, убедили каждого, что земледельческий труд у нас чрезвычайно дешев. Затем, я старался уяснить причину такой дешевизны труда и почему именно крестьяне обрабатывают теперь помещичьи поля за такую низкую цену; я указал, что причину эту прежде всего составляет необходимость в покосах, лесе, выгонах и пр., а потом бедность и несостоятельность в уплате податей. На этом я остановился, но должен был бы прибавить, что есть и еще причина бедности земледельцев — это разобщенность в их действиях. Эта разобщенность в действиях очень важна, и я намерен говорить о ней подробно в особой статье. Теперь же я только укажу, что я понимаю под словами разобщенность в действиях.
Крестьяне живут отдельными дворами, и каждый двор имеет свое отдельное хозяйство, которое и ведет по собственному усмотрению. Поясню примером: в деревне, лежащей от меня в полуверсте, с бытом которой я познакомился до тонкости, находится 14 дворов. В этих 14-ти дворах ежедневно топится 14 печей, в которых 14 хозяек готовят, каждая для своего двора, пищу. Какая громадная трата труда, пищевых материалов, топлива и пр.! Если бы все 14 дворов сообща пекли хлеб и готовили пищу, то есть имели общую столовую, то достаточно было бы топить две печи и иметь двух хозяек. И хлеб обходился бы дешевле, и пищевых материалов тратилось бы менее. Далее, зимою каждый двор должен иметь человека для ухода за скотом, между тем как для всего деревенского скота было бы достаточно двух человек; ежедневно во время молотьбы хлеба 14 человек заняты сушкою хлеба в овинах; хлеб лежит в 14-ти маленьких сараях; сено — в 14-ти пунях и т. д. Мне, помещику, например, все обходится несравненно дешевле, чем крестьянам, потому что у меня все делается огульно, сообща. У меня ежедневно все 22 человека рабочих обедают за одним столом, и пищу им готовит одна хозяйка, в одной печи. Весь скот стоит на одном дворе. Все сено, весь хлеб положены в одном сарае и т. д. Мои батраки, конечно, работают не так старательно, как работают крестьяне на себя, но так как они работают артелью, то во многих случаях, например при уборке сена, хлеба, молотьбе и т. п., сделают более, чем такое же количество крестьян, работающих поодиночке на себя… Но об этом нужно будет еще поговорить подробнее в другой раз, хотя бы для того, чтобы указать, что с каждым годом разобщенность в действиях крестьян все более и более увеличивается, так что многие работы, которые еще несколько лет тому назад исполнялись сообща, огульно целою деревнею, теперь делаются отдельно каждым двором.

В вагоне сидят два господина и разговаривают.
— Вот из А. пишут, — говорит один, — что крестьяне С-й, Г-й, П-й волостей постановили учредить в своих волостях народные школы…
— Но что же значит по одной школе на волость?
— Конечно, мало, но все-таки отрадно видеть, что народ стремится к образованию и, сознавая необходимость его, жертвует свои трудовые деньги на устройство народных школ.
Эге, думаю, господа-то городские, и наверно из Петербурга! не знают еще, что у нас все можно, что если начальство пожелает, то крестьяне любой волости составят приговор о желании открыть в своей волости не то что школу, а университет или классическую гимназию! Захотелось мне поговорить с господами, которые верят тому, что печатается в Ведомостях. Захотелось проверить самого себя, потому что три года тому назад, когда я был еще в Петербурге, я тоже всему верил, что пишут в газетах, верил, что народ стремится к образованию, что он устраивает школы и жертвует на них деньги, что существуют попечительства, что есть больницы и пр. и пр. Словом, верил не только тому, что в какой-то волости крестьяне постановили приговором «учредить школу», но и собственным корреспондентским рассуждениям о том, что «отрадно видеть, как стремится народ к образованию», и пр.
Да… три года тому назад я всему этому верил. Но в деревне я скоро узнал, что многое не так, и что Ведомостям верить нельзя; дошел до того, что перестал читать газеты и только удивлялся, для кого все это пишется?
Я ехал из Петербурга с убеждением, что в последние десять лет все изменилось, что народ быстро подвинулся вперед и пр. и пр. Можете себе представить, каково было мое удивление, когда вскоре после моего водворения в деревне ко мне раз пришел мужик с просьбою заступиться за него, потому что у него не в очередь берут сына в школу.
— Заступись, обижают, — говорит он, — сына не в очередь в школу требуют, мой сын прошлую зиму школу отбывал, нынче опять требуют.
— Да как же я могу заступиться в таком деле? — спросил я, удивленный такою просьбою.
— Заступись, тебя в деревне послухают. Обидно — не мой черед. Васькин сын еще ни разу не ходил. Нынче Васькину сыну черед в школу, а Васька спорит — у меня, говорит, старший сын в солдатах, сам я в ратниках был, за что я три службы буду несть! Мало ли что в солдатах! — у Васьки четверо, а у меня один. Мой прошлую зиму ходил, нынче опять моего — закон ли это? Заступись, научи, у кого закона просить.
Действительно, когда зимой у мужика нет хлеба, когда чуть не все дети в деревне ходят «в кусочки» — как это было в первую зиму, которую я провел в деревне, — и этими «кусочками» кормят все семейство, понятно, что мужик считает «отбывание школы» тяжкой повинностью. Но, присмотревшись, я скоро увидал, что даже и в урожайные годы совсем не так «отрадно и пр.», как пишут в Ведомостях.
Впрочем, теперь со школами полегче стало; школы не то что уничтожаются, но как-то стушевываются. Вскоре после «Положения» на школы сильно было налегли, так что и теперь в числе двадцати-, двадцатипятилетних ребят довольно много грамотных, то есть умеющих кое-как читать и писать. Но потом со школами стало полегче, и из мальчишек в деревне уж очень мало грамотных. Богачи, впрочем, и теперь учат детей, но в «своих», а не в «приговорных» школах: сговорятся между собою несколько человек в деревне, наймут на зиму какого-нибудь солдата, он и учит.
После школ пошли попечительства. Завели везде попечительства, и отчеты, о них подают, но теперь и с попечительствами стало полегче.
Теперь более в ходу приговоры о пожертвованиях в пользу общества попечения о раненых, а в последнее время взяли верх приговоры об уничтожении кабаков и уменьшении пьянства. Стоит только несколько времени последить за газетами, и потом можно наизусть настрочить какую угодно корреспонденцию… «Крестьяне NN сельского общества приговором постановили, в видах уменьшения пьянства, из 4 имеющихся в селе N кабаков уничтожить два», и затем — «отрадно, что в народе пробуждается сознание», и пр. и пр.