December 26th, 2019

Николай Егорычев о перестройке

Из книги Николая Григорьевича Егорычева "Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном".

Мой выход на пенсию в ноябре 1988 года совпал с нарастанием кризисных явлений и по всей стране.
Страна бурлила. Политические страсти накалялись. Многочисленные народные фронты, общественные союзы, разнообразные организации, стремительно трансформируясь в политические объединения, рядились в демократические одежды. Было прекращено глушение радиостанций «Свобода» и «Свободная Европа», и на головы советских людей хлынул поток специфических комментариев к событиям в нашей стране.
Рушились те устои общества, которые еще вчера казались незыблемыми. Митинги и демонстрации, забастовки шахтеров Красноярска, Кузбасса, Донбасса, Караганды, события в Тбилиси, Нагорном Карабахе, погромы в Баку, массовые беспорядки в Душанбе с человеческими жертвами… Прибалтика ратовала за восстановление независимости. Государственным языком объявили у себя свой национальный язык Литва, Молдавия, Азербайджан… Крымские татары самовольно заняли земли в Бахчисарайском районе Крыма. И хотя в сентябре 1989 года проводится пленум ЦК КПСС по национальному вопросу, половодье национализма остановить не удается.
Вместо того чтобы здраво посмотреть на развитие общества, дать трезвую оценку происходящему, настойчиво и срочно искать выход из тупика, в котором оказалась перестройка, руководство партии и страны успокаивало себя и народ словами, что «страна находится на правильном пути».
Перестройка политизировала общество, но нужно было время, чтобы народ дал правильную оценку многочисленным партиям, союзам и другим политическим формированиям, чтобы он сумел отличить настоящих политических лидеров от случайных людей, демагогов. Процесс этот мог пойти успешно лишь при одном условии – если экономическая реформа и переход к рынку не вызовут трагических потрясений в стране. Но особых оснований для оптимизма не было.
[Читать далее]
Сегодня очевидно, что перестройка в области экономики с самого начала взяла фальстарт, то есть вместо оздоровления экономики начался поспешный и неоправданный демонтаж сложившейся системы управления народным хозяйством, развал плановой системы хозяйствования и, как следствие, – резкое падение государственной дисциплины, нарушение договорных обязательств, массовые проявления коллективного эгоизма, откровенного рвачества. Спад производственной активности принял устойчивый характер.
Политические противники социалистического пути развития страны развернули мощное наступление по всему фронту, особенно яростно атакуя планово-экономическую систему ведения хозяйства, которую обличительно нарекли командно-административной системой. Они «забыли», что при этой системе страна прожила почти семь десятилетий. Создала огромный производственный потенциал. Сумела выстоять в тяжелейшие годы Великой Отечественной войны, добилась баланса сил с военным блоком НАТО, в короткий для истории срок заняла место одной из двух сверхдержав мира.
Надо было тщательно изучить, каким образом функционирует экономика на Западе, поучиться у них. Известно, что крупные западные компании, корпорации тщательнейшим образом планируют свою деятельность, в том числе и на перспективу. Государство имеет свои механизмы влияния на экономику, и эти механизмы эффективно работают. То есть капитализм давно покончил со стихийным развитием и так же давно не считает конкуренцию единственным средством успешной деятельности.
К сожалению, надо признать, что партия уж очень легко сдавала свои позиции, уходила от борьбы, робко обновляла свои идейные установки.
А тем временем общество становилось все более бесформенным и хаотичным. Противники социализма разваливали его экономическую основу, хорошо понимая, что таким образом они могут нанести наибольший урон КПСС.
Будучи глубоко убежденным, что социалистический путь развития имеет огромные резервы, я в то же время являюсь давним сторонником многоукладного ведения хозяйства в нашей стране, создания совместных предприятий с ведущими иностранными компаниями. Это расширило бы возможности нашего экономического развития. Но я твердо убежден, что переход к этой многоукладности, к рынку должен был произойти не путем декрета и уж тем более не в спешном порядке, а путем предоставления равных условий для развития всех форм экономической деятельности и на основе здорового экономического соревнования.
Шел же поспешный демонтаж системы управления средствами производства, который тогда пытались выдать за несомненный успех перестройки в экономике страны. В спешке принятые законы и различные положения не только не учитывали всей сложности производственных отношений, но по сути дела вели к быстрому разрушению этих отношений с тяжелейшими последствиями для страны и народа.
Рост денежных доходов в стране происходил лавинообразно, обостряя социальную несправедливость в обществе. Цены упорно повышались, производство товаров и их качество снижались, дефицит стал нашим национальным бедствием.
И если вначале люди радовались гласности, приветствовали на первых порах перемены, то на этом все положительное и кончилось. Пустые прилавки обострили до предела терпение простого народа. Жизнь становилась все труднее и безрадостнее. Люди откровенно и все более зло выражали свое недовольство.
Было ясно, что в этих условиях шоковая терапия нужна была тем, кто превращал огромную страну в экспериментальный полигон для несозревших экономических реформ.
Мое выступление перед коллективом Московского комбината им. Микояна в связи с 72-й годовщиной Великого Октября прозвучало совсем не празднично.
«Ныне наша страна находится на крутом повороте. Идет переоценка ценностей, открытая дискуссия по основным принципиальным проблемам нашего развития. Высказываются прямо противоположные точки зрения, много спорного. Появляются и совсем гнусные выступления, злобная клевета на социализм, перечеркивание всей нашей истории.
Но история у нас одна. Это наша жизнь. Это и героизм, и драматизм. Это замечательные успехи в экономике и культуре, но это и горечь поражения и глубокая трагедия сталинских беззаконий и репрессий.
Чего греха таить. Люди моего поколения и особенно те, кто постарше, болезненно переживают процесс перестройки ценностей, с недоверием относятся к гласности. Ведь если для молодых наше прошлое – это история, то для нас – это жизнь. Это борьба за светлые идеи, провозглашенные Октябрем. Это глубочайшая вера в социализм, в светлое будущее нашего народа.
Да, мы жили трудно, нередко голодно. Но мы понимали, что период передышки будет коротким. Что надо потуже затянуть ремни. И строить новые заводы, плавить больше металла, строить танки и самолеты, крепить оборону, не жалеть ничего для Красной армии. И в то же время по всей стране строили тысячи школ, боролись с безграмотностью, в каждой деревне появились врачи, открылись клубы, библиотеки, избы-читальни. Для простого человека стало доступным получение высшего образования. Россия оказывала огромную помощь окраинам, многие народы которых жили еще при феодализме. И все это делалось с величайшим энтузиазмом.
Так было… И не надо обижать тех, кто жил тогда и трудился. Они готовили страну к войне. И они не жалели сил в строительстве нового общества. Страна шла вперед. Она прочно заняла ведущее место в мире.
А Великая Отечественная война! Только те, кто пережил это трудное и героическое время, могут в полной мере представлять себе все величие бессмертного подвига советского народа! Такого сплочения, такого единства всех слоев населения, всех наций и народностей ни в одной стране не было никогда.
А восстановление разрушенного войной народного хозяйства! Все мы работали тогда дни и ночи. Разутые и раздетые, голодные. Ютились кое-где, часто в бараках, подвалах. А уже в декабре 1947 года отменили в стране карточную систему. К 1952 году восстановили народное хозяйство. И хотя нам было тяжело, мы были счастливы, мы видели, как благодаря нашему труду страна наша встает из пепла и становится еще краше и сильнее, чем до войны. И авторитет ее в мире стал высок как никогда.
Сейчас приходится слышать много критики в адрес КПСС. Много критики горькой и справедливой. Из нее надо делать правильные выводы. Но нельзя спокойно относиться, когда говорят, что партия все это время делала не то, не справлялась с задачами, возложенными на нее историей. Именно партия, все ее рядовые члены, миллионы честных, бескорыстно преданных идеям социализма людей строили молодое Советское государство. Именно они вели за собой в атаку в боях Великой Отечественной войны, именно они вдохновляли народ в трудные годы залечивания послевоенных ран.
...
Создание атомной и водородной бомбы, а затем строительство первой в мире атомной электростанции, успехи в освоении космоса и многое другое было торжеством советской науки и наглядным проявлением способностей советского народа, его трудолюбия.
И это все факты истории. Их нельзя зачеркнуть. Их не следует забывать.
Кто постарше, тот помнит Москву 1960-х годов. Жизнь била ключом. Москва показывала всей стране пример в развитии экономики, да и в других областях общественного развития. В магазинах можно было всегда приобрести все необходимое для нормальной жизни. И тогда не стоял вопрос о том, справляется ли партия со своими обязанностями. Она твердо занимала позиции авангарда советского общества.
Однако груз прошлого продолжал давить. Непоследовательность тогдашнего лидера товарища Хрущева вела к тому, что процесс очищения партии, да и всего нашего общества от тяжелых ошибок прошлого после XXII съезда КПСС стал как-то постепенно затухать. Опять не в меру ретивые стали восхвалять особые заслуги товарища Хрущева. А он на эти восхваления поддался. Переоценил себя, свои заслуги. С ним стало трудно работать, решать вопросы. Но у Центрального комитета партии нашлись в то время силы освободить Хрущева, откровенно сказав ему о его ошибках.
...
Тревожные мысли продолжали одолевать меня. Прошедшие в феврале 1990 года пленум ЦК КПСС, отменивший 6-ю статью Конституции СССР и установивший многопартийную систему, и последний в истории КПСС XXVIII съезд партии, на котором произошел фактически раскол по коренным вопросам развития партии и страны, лишили всякой надежды. Тяжелые предчувствия просили выхода.
В октябре того же 1990 года, встав рано утром, я записал: «Если страна будет брошена на столь тяжелый и опасный путь шоковой терапии, то, чтобы хоть как-то выжить (а как долго будет продолжаться период перехода к рынку, никто сегодня не знает), придется распродавать наши национальные ценности Западу, который, вне сомнения, воспользуется нашими трудностями, чтобы приобрести их за бесценок. Последствия?.. Утеря страной положения великой державы, которое так дорого стоило прошлым поколениям, развал союзного государства и многое другое, что сегодня даже невозможно предвидеть.
Кто ответит за такое развитие? Никто!.. Нынешние, не в меру ретивые политики куда-то исчезнут, как это произошло только что после периода застоя. Одни быстренько перекрасятся, другие уйдут в почетную отставку, а все тяготы и лишения вновь лягут на плечи народа. С марксистско-ленинскими идеями о создании справедливого социалистического общества будет покончено к великой радости многочисленных противников коммунистической идеологии. Они уже сегодня на все лады расхваливают все то, что происходит в нашей стране, прикидываясь нашими доброжелателями. А ведь социалистические идеи были главной движущей силой общественного развития в мире в течение всего двадцатого столетия. Именно под их воздействием капитализм приобретал все более демократический характер.
...
У всех нас была одна Родина – СССР.
Сейчас в России население составляет чуть больше половины от прежнего количества. Сырьевые ресурсы не оскудели, но они широкой рекой текут на Запад. Да плюс добавился экспорт в огромном количестве алюминия, никеля и другого дорогостоящего сырья. А доходы от этого в государственный карман не попадают.
Президент, законодатели, правительство обязаны остановить этот грабеж, заставить национальные капиталы работать на Россию. Не следует бояться твердых, но справедливых мер при наведении порядка в экономике. Все западные страны имеют действующее строгое законодательство, защищающее их финансы и экономику.
Особенно возмутительно то, что на жирный российский пирог как мухи на мед слетелись полчища никаких не предпринимателей или коммерсантов, а разного рода спекулянтов. А коррумпированные чиновники готовы помочь кому угодно, лишь бы хорошо платили.
Незамедлительно надо покончить с расточительством. Народ бедствует, а реформаторы и «новые русские» бессовестно жируют. Безумно дорогие автомобили, коттеджи, как крепости, дворцы, пышные резиденции наших демократов-правителей, ночные клубы, казино и так далее и тому подобное расплодились по всей стране, как поганки после дождя.
Государственный аппарат раздут и обласкан. Пышные выезды за рубеж различных делегаций опустошают казну. Мне не раз приходилось быть в поездках с Н. С. Хрущевым и Л. И. Брежневым. Никаких правительственных лимузинов из Москвы не брали с собой. А сейчас, к сожалению, выездная показуха слишком дорого стоит для нашей государственной казны.
Руководителям России надо всерьез обеспокоиться растущим напряжением в обществе, иначе цепная реакция стихийного пока недовольства может вызвать взрыв…



А. Н. Энгельгардт о крестьянах в России, которую мы потеряли. Часть VIII

Из книги Александра Николаевича Энгельгардта "Письма из деревни".

В Петербурге сколько раз мне случалось встречать, например, молодых докторов, которые, прослужив несколько времени где-нибудь в земстве, возвращались вспять, потому что находили свою медицинскую деятельность среди народа бесполезною. «Какую медицинскую помощь можно оказать народу, когда ему нечего есть?» и т. п., говорили они…
Если бы какой-нибудь молодой доктор… поселился у меня в Батищеве, то я заверяю, что у него не хватило бы 24 часов в день времени для оказания пособия всем страждущим, которые будут к нему обращаться. Не говоря уже о непосредственной медицинской помощи (одного можно спасти, отпилив ему вовремя ногу), там можно спасти целое поколение, заметив вовремя, что избу для уничтожения тараканов прокурили мышьяком…

Зная, сколь невежественны крестьяне, зная, что они не обладают даже самыми элементарными географическими, историческими, политическими познаниями, зная, что крестьяне 11 мая празднуют и молятся Царю-Граду, чтобы град не отбил поля, зная, что не всякий поп объяснит, что это за «обновление Царе-града», о котором прописано в календаре под 11 мая, зная, что и дьячок, распевающий за молебном «аллилуя» и «радуйся», тоже убежден, что молятся Царю-Граду, и усердно кладет поклоны, чтобы и его рожь не отбило градом, — право, не можешь себе представить, чтобы у этих людей могли быть какие-нибудь представления о совершающихся политических событиях.
[Читать далее]

Турок надоел до смерти, все из-за его бунтов выходит. Но отношение к турку какое-то незлобливое, как к ребенку: несостоятельный, значит, человек, все бунтует. Нужно его усмирить, он отдышится, опять бунтовать станет, опять будет война, опять потребуют лошадей, подводы, холсты, опять капусту выбирать станут. Нужно с ним покончить раз и навсегда. В тот момент, когда одни газеты говорят о необходимости мира, другие — робко заявляют о необходимости движения в Царьград, какой-нибудь мужик-коробочник, объясняющий, что это турецкое знамя, потому что на нем орел написан, а на русском был бы крест, с полным убеждением говорит, что нужно «конец положить». Говорит: «Оно там, что Бог даст, а нужно до Костиполя дойти». «И дойдем, — говорит, — только бы кто другой не вчепился. А вчепится она — ей в хвост ударить, вот только бы Китай поддержал. Царь-то вот Китаю не верит». Никакой ненависти к турку, вся злоба на нее, на англичанку. Турка просто игнорируют, а пленных турок жалеют, калачики им подают. Подают — кто? — мужики. А мещане, те издеваются — не все, конечно, — и побить бы готовы, если бы не полиция. Странно, что в отношениях к пленным туркам сходятся, с одной стороны, барыни и мужики, а с другой — купцы, мещане, чиновники-либералы.

Мы продаем молоко на сыроварню, которая делает из него швейцарские сыры. Сыры у нас делают превосходные. Нужно быть специалистом-сыроваром, чтобы отличить наш сыр от настоящего сыра, продаваемого в Петербурге в фруктовых лавках. Очень может быть, что наш сыр продается там за швейцарский и действительно привозится из-за границы, куда идет и наш сыр.

Правила… составлены хорошо… Но исполнители, ближайшие начальники, старшины, старосты ни о чем этом не думают, знают только одно: «Гони, приказано».

Митрофаниха приходила — ребенок грудной умер. Все же легче, может в работницы заставится, а девочка будет слепую бабку по миру водить. Все же легче… Сегодня, возвращаясь из деревни, встретил на плотине митрофанову родную матку, выбирается по миру вместе с другой невесткой, женой митрофанова брата.
— Здравствуйте, барин.
— Здравствуй. Откуда идешь?
— В «кусочки» ходила. У невестки была. Мальчик-то помер.
— Знаю, слышал.
— Помер. Я ей сколько раз говорила: «Смотри, не кляни ты его! Знаю, что тебе трудно, только не кляни, не ровен час, неизвестно в какой час попадешь!» — Я, говорит, мамочка, никогда не кляну, пусть живет, Бог с ним! Помер. Ну, да оно лучше, все же легче.
— Все легче.

Я имел случай наблюдать, как питаются рабочие, работающие сдельно артелью на своих харчах при условиях, когда выгодно хорошо есть. Это были резчики дров, работавшие не у меня, но в соседнем лесу, и забиравшие у меня некоторые материалы для харчей. Народ – молодцы на подбор. Работали замечательно, дров нарезали количество непомерное. На харчи денег не жалели: каждый день водка, каша, такая крутая, что едва ложкой уколупнешь, с коровьим маслом, щи жирные. Но мяса ели мало, и вот тут-то я и убедился, что работающие люди вовсе не придают значения мясу, как питательному веществу: водку, например, предпочитают мясу во всех отношениях. Но я не могу сказать, чтобы это были пьяницы. Грешный человек, я сам предпочту обед, состоящий из стакана водки, щей с салом и каши, обеду, состоящему из щей, мяса, каши, но без водки... Думаю, что со мною согласятся интеллигентные люди…
Конечно, и говорить нечего, если бы было достаточно мяса, сала, молока (т. е. творогу), то и в деревне летом никто постов не держал бы.

…человек, который будет собственными руками обрабатывать землю, даже при самых благоприятных условиях – предполагая, что земли у него столько, сколько он может обработать, предполагая, что он не платит никаких податей – не может наработать столько, не может своим собственным трудом прокормить столько скота, чтобы он и его семейство имели ежедневно вдоволь мяса. Не может!
Самое большое, что он будет иметь – это вдоволь мяса по праздникам, хорошо если кусочек для запаха в будни, и достаточно молока, яиц, мяса для питания детей, немощных стариков, больных.
Вдоволь мяса могут есть люди, на которых работают другие, и потому только могут, что эти работающие на них питаются растительною пищей. Если вы имеете ежедневно бифштекс за завтраком, бульон и ростбиф за обедом, то это только потому, что есть тысячи людей, которые никогда почти не едят мяса, дети которых не имеют достаточно молока…
У нас теперь мясо чрезвычайно дешево. При обыкновенной продаже скота осенью в деревне хозяин получает за говядину от 80 копеек до 1 рубля 50 копеек за пуд, красная цена 2 рубля. Посчитайте, много ли при такой цене придется рабочему за труд, который он употребил для приготовления корма и на уход за скотом. Посчитайте. Вы удивитесь, как мало копеек придется косцу за его тяжелый труд.
Ведь это только нужда, необходимость уплатить подати, купить хлеба, продает мясо по таким дешевым ценам, и чем дешевле мясо, тем, значит, более эта нужда. Прошедшей осенью у нас говядина обходилась скупщикам скота по 80 копеек за пуд, знаю даже несколько покупок по 50 копеек пуд. Между тем ржаная мука была от 1 рубля до 1 рубля 10 копеек за пуд. Мужик приводил на рынок корову, продавал ее за бесценок и на вырученные деньги покупал ржаную муку.
Я верно говорю, и богатый чиновник, наслаждающийся сочным бифштексом из вырезки, и бедный студент, жующий подошву в кухмистерском супе, и извозчик, потребляющий пятикопеечную солонину в щах, потому только имеют мясную пищу, что масса земледельцев питается исключительно растительной пищей, а дети этих земледельцев не имеют достаточно молока. Не будь этой нужды, кто бы стал продавать говядину даже за три рубля пуд…
Но, спросят, может быть, некоторые, неужели же, имея столько земли, сколько можно обработать, и работая так, как работает мужик, неужели нельзя заработать столько, чтобы ежедневно иметь вдоволь мяса для себя, жены, детей и стариков? Нет, нельзя иметь достаточно своего мяса, то есть мяса, произведенного собственным трудом. Я говорю своего мяса, потому что при теперешних условиях, если у одного достаточно земли, а у других недостаточно, то, разумеется, можно у нуждающихся купить говядину по 2, по 3 копейки за фунт, а им чуть не по той же цене продать свой хлеб.
Хорошо, если выработаешь столько, чтобы дети, старики, больные всегда имели достаточно мяса, молока, бульона.

– Поступая в новый приход, – рассказывал мне один поп, – чтобы заслужить уважение, нужно с первого раза озадачить мужика: служить медленно, чтобы он устал стоять, чтобы ему надоело, чтобы он видел, что и наше дело не легкое, или накадить больше – нам-то с привычки, а он перхает.

Что крестьяне наделены недостаточным количеством земли, что они обременены налогами, это несомненно. Точно так же несомненно для меня, что это затеснение крестьян, не принося пользы землевладельцам, наносит огромный вред государству, потому что огромные пространства земель остаются теперь непроизводительными, необработанными, а труд, который употребляется на обработку остальных земель, вследствие неразумного его приложения, не приносит того, что мог бы приносить. Мы бедны, все у нас идет ни так, ни сяк, денег нет, а между тем поезжайте, посмотрите, какие пространства лежат необработанными, заросшими лозняком и всякой другой дрянью. Но вот что главное, эти не бывшие еще в культуре земли содержат в себе массы питательного материала, и при самой поверхностной, грубой обработке могут дать огромные богатства. Но кто же, кроме мужика, может извлечь эти богатства?
И я, деревенский хозяин, и исправник, выбивающий недоимки, и комиссии, исследовавшие причины несостоятельности крестьян, не можем не видеть, что крестьяне наделены недостаточным количеством земли, так что даже уменьшение налогов будет только паллиативною мерой.
Первое, что бросается в глаза, это то, что во многих деревнях крестьяне получили в надел менее того количества земли, какое у них было в пользовании при крепостном праве. Вся лишняя за указанным наделом земля была отрезана во владение помещика…
…при крепостном праве помещик, особенно если у него не было недостатка земли, оставлял в пользовании крестьян такое количество земли, которое обеспечивало бы исправное отбывание повинностей по отношению к помещику и казне. Если в пользовании крестьян было много земли, то это значит, что или земля нехороша, или не было у крестьян хороших лугов, недостаток которых нужно было наполнить плохими пустошами, или деревня лежала отдельно, не в связи с господской запашкой, окруженная чужими землями, так что нуждалась в выгоне. При наделении крестьян лишняя против положений земля была отрезана, и этот отрезок, существенно необходимый крестьянам, поступив в чужое владение, стеснил крестьян уже по одному своему положению, так как он обыкновенно охватывает их землю узкой полосой и прилегает ко всем трем полям, а потому, куда скотина ни выскочит, непременно попадет на принадлежащую пану землю. Сначала, пока помещики еще не понимали значения отрезков, и там, где крестьяне были попрактичнее и менее надеялись на «новую волю», они успели приобрести отрезки в собственность, или за деньги, или за какую-нибудь отработку, такие теперь сравнительно благоденствуют. Теперь же значение отрезков все понимают, и каждый покупатель имения, каждый арендатор, даже не умеющий по-русски говорить немец, прежде всего смотрит, есть ли отрезки, как они расположены и насколько затесняют крестьян. У нас повсеместно за отрезки крестьяне обрабатывают помещикам землю – именно работают круги, то есть на своих лошадях, со своими орудиями, производят, как при крепостном праве, полную обработку во всех трех полях. Оцениваются эти отрезки – часто, в сущности, просто ничего не стоящие, не по качеству земли, не по производительности их, а лишь по тому, насколько они необходимы крестьянам, насколько они их затесняют, насколько возможно выжать с крестьян за эти отрезки. Понятно, что все это зависит от множества разнообразных условий.
Добро бы еще эти отрезки сдавались крестьянам за арендную плату деньгами, а то нет – непременно под работу. И что всего нелепее, очень часто вся эта работа не приносит помещику, вследствие его неумелого хозяйства, никакой пользы, и бесплодно для всех зарывается в землю. В нашей местности я один только пример и знаю, что крестьяне платят за отрезки деньгами, да и то только потому, что имение находится в аренде у купца, который хозяйством не занимается и в крестьянской полевой работе не нуждается. И опять-таки, пускай и работой платят за отрезки, если бы крестьяне за отрезки производили какие-нибудь осенние, зимние или весенние работы, а то нет, – каждый норовит, чтобы за отрезки работали круги, да еще с покосом, или убирали луг, жали хлеб, то есть производили работу в самое дорогое, неоценимое по хозяйству, страдное время.
Выше я старался разъяснить, какое значение имеет для земледельца страдное время, с 1 июля по 1 сентября, и как для него важно в это время работать на себя, потому что это страдное время готовит на весь год. А тут за отрезки мужик должен работать на пана самое дорогое время. Для многосемейных зажиточных крестьян, у которых во дворах много работников и работниц, много лошадей и исправная снасть, отработать за отрезки кружок или полкружка еще ничего, но для одиночек-бедняков, у которых мало лошадей, обработка кружков – чистое разоренье. …«богач» обыкновенно только земляную весеннюю работу в кружке производит сам – сам только вспашет, засеет, навоз вывезет, – а на страдную работу, покос, жнитво, он нанимает за себя какого-нибудь безземельного бобыля, бобылку или еще проще, раздав зимою и весною в долг хлеб беднякам, выговаривает за магарыч известное число дней косьбы или жнитва и посылает таких должников жать на господском поле. «Богачи» всегда главные заводчики дела при съеме кружков, они-то всегда и убеждают деревню взять отрезки под работу. Бедняки и уперлись бы – «ну, как-нибудь и без кружков обойдемся, пусть штрахи берет, много ли у нас коней, мы на своей уруге прокормим» – уперлись бы, понажали бы владельца отрезков, заставили бы его сделать уступку, так как отрезки, – не возьми их деревня, никакого дохода владельцу не принесут, да что с «богачами» поделаешь? «А вот я сам один возьму отрезки, скажет богач, – я не пану чета, у меня будете работать, я знаю что к чему». Да и что могут говорить бедняки против «богача», когда все ему должны, все в нем нуждаются, все не сегодня, так завтра придут к нему кланяться: хлеба нет, соли нет, недоимками нажимают. Вся деревня ненавидит такого богача, все его клянут, все его ругают за глаза, сам он знает, что его ненавидят, сам строится посреди деревни, втесняясь между другими, потому что боится, как бы не опалили, если выстроится на краю деревни.

В настоящее время установился такой порядок: чтобы пополнить недостаток в лугах, крестьяне берут у помещиков покосы с части, чтобы пополнить недостаток выгонов и приволья, берут на обработку кружки за известную плату, но с тем, чтобы пользоваться правом выгона. Положение несколько лучшее, чем в тех деревнях, которые должны работать господскую землю за отрезки, потому что все-таки получаются кое-какие деньги за работу, да и нажать помещик так сильно не может, так как если поля смежны, стало быть и господская скотина тоже может зайти на крестьянскую землю. Но все же и тут лучшую часть времени приходится употреблять для работ на чужом поле.
Как ни кинь, все клин. Ясно, что у мужика земли мало.
И добро бы помещичьи хозяйства процветали! Можно бы тогда указать на высокое развитие земледелия, скотоводства, на богатство, на государственную пользу. А то и того нет. Крестьяне затеснены, помещикам от этого пользы никакой, земледелие в упадке и состоит в переливании из пустого в порожнее, паны ушли на службы. Государство бедно. Кому же, спрашивается, польза?