December 27th, 2019

Аграрное перенаселение и русская революция

Из книги Егора Николаевича Яковлева и Дмитрия Юрьевича Пучкова "Красный шторм. Октябрьская революция глазами российских историков".

Егор Яковлев: Вы считаете, что глубинной причиной революции в России было аграрное перенаселение. Что говорит в пользу этой версии?
Сергей Нефедов: Сначала пару слов о том, что такое аграрное перенаселение. Это ситуация, когда численность населения превосходит экологическую емкость, так называемый current capacity. Она определяется теми пищевыми ресурсами, которые имеются в данной местности или в государстве в целом. Понятно, что эти ресурсы зависят от посевных площадей и от урожайности.
Аграрное перенаселение — обычная ситуация для аграрных стран, для стран третьего мира. Что это влечет за собой? Крестьянское малоземелье: когда население увеличивается, то на каждую семью приходится малый надел земли — и со временем он все меньше и меньше. В итоге его становится недостаточно для пропитания. К тому же урожайность непостоянна. Иногда наступают годы неурожая. И в это время часто складывается драматическая ситуация, когда крестьяне продают свой надел за мешок зерна и уходят куда глаза глядят — побираться, пытаясь выжить. Они направляются в города, чтобы попытаться заняться ремеслом или мелкой торговлей, наняться куда-нибудь. Это удается немногим, потому что города перенаселены. Ситуация бывает настолько трагичной, что нищие, живущие на улицах, погибают: в Пекине был случай в 1750-х годах, когда во время морозов до минус восьми градусов на улице погибли 10 000 несчастных люмпенов. В ситуации аграрного перенаселения не только сельская местность перенаселена, но и города. В итоге постоянно падающий уровень потребления приводит к голодным бунтам. Почему они происходят?
[Узнать это и многое другое]
Крестьяне, уходя из деревень, продают свой надел помещику или более зажиточным соседям. В деревне появляется крупная собственность. И цель крестьян — поделить ее поровну, осуществить «черный передел». Можно сказать, что это социалистические устремления, имеющие что-то общее с марксистской теорией. Подобные восстания происходили достаточно регулярно и кончались, естественно, гражданской войной. Помещики обладали финансовыми средствами, чтобы призвать наемников и оказать вооруженное сопротивление толпам голодных людей. Так начинается гражданская война, которая сопровождается разрушением производства, обширных территорий и ирригационных систем. Голод усиливается, возникают эпидемии, особенно сыпного тифа, а он уносит еще больше людей, чем сам голод. В итоге происходит демографическая катастрофа. Численность населения может уменьшиться в два-три раза. Междоусобная война, в которой все сражаются за кусок хлеба, иногда продолжается десятки лет. Вот чем заканчивается аграрное перенаселение.

Можно ли сказать, что Российская империя столкнулась именно с аграрным перенаселением? Увеличение населения страны на 50 миллионов человек ставят в заслугу Николаю II.
Аграрное перенаселение России усугубилось тем, что рост населения ускорялся некоторыми техническими факторами. Началась так называемая демографическая модернизация: возникли технологии, которые уменьшали смертность (использование мыла, карболки), а рождаемость оставалась прежней. Таким образом, происходил демографический взрыв. В России это началось как раз при императоре Николае II. Рост населения в некоторых регионах, в частности в Центральном Черноземье, достигал 2 % в год. Он не был обеспечен ни природными ресурсами, ни пахотными землями — и ситуация для людей становилась все хуже.
Обширные регионы страны характеризовались аграрным перенаселением: Центрально-Черноземный район (Курская, Воронежская, Орловская, Тамбовская, Тульская, Рязанская губернии), территории в Поволжье и на Украине. Здесь была сосредоточена половина всего населения России, и именно оно страдало из-за нехватки пашен. Использование сельхозугодий шло более интенсивно, чем в Западной Европе. 85 % угодий было распахано, леса вырублены. Наступили необратимые экологические последствия: реки мелели, появлялись огромные овраги, начались суховеи, стали учащаться засухи.
Первый крупный экологический кризис произошел в 1891 году. Зафиксированы три неурожая подряд: 1889, 1890 и 1891 годы. В результате миллионы крестьян оказались обездоленными. Они продавали лошадей, перебирались в города, но это не помогало. Погибло более миллиона человек. Потом природные катаклизмы поутихли, но неурожаи повторялись (в 1897, 1901, 1905, 1911 годах). Их последствия были сравнительно невелики по сравнению с тем, что происходило ранее. Но они тоже влекли за собой голод и смерть для сотен тысяч крестьян. Следующий удар пришелся на 1920–1921 годы. Тогда погибло несколько миллионов человек, потому что ситуацию усугубляли разруха в стране и политика продразверстки. Но основная причина — двухлетняя засуха. У крестьян не было запасов, чтобы пережить ее.
Лозунг «не доедим, но вывезем», авторство которого приписывают царским чиновникам, имел под собой реальные основания?
...помещики... получали прибыль. В Европе цена на хлеб была вдвое выше, чем в России, и они получали вдвое больше за вычетом транспортных издержек.
Что они делали с этими деньгами? В 1907 году от экспорта было получено где-то 470 миллионов рублей. Из них 180 миллионов ушло на ввоз предметов роскоши, качественных потребительских товаров, парижских шляпок, шелковых чулок, кофе, сахара. 150–200 миллионов уходило на расходы «русских путешественников», которые по большей части жили в Ницце и Париже. На ввоз промышленного оборудования ушло около 40 миллионов, на ввоз сельскохозяйственной техники — 18 миллионов. Таким образом, экспорт мало что давал России. Это тоже стало одной из причин голода 1892 года. Крестьяне до поры до времени терпели, но в 1902-м вспыхнули восстания.
Восстания были весьма своеобразными: крестьяне не трогали помещичьи усадьбы, а вскрывали амбары, где хранился хлеб, который собирались отправить на экспорт. Они действовали робко, боялись репрессий, а чтобы власти не могли найти зачинщика, привязывали канат к дверям амбара и все вместе тянули. Вся община вскрывала амбар и уносила зерно! Это было в 1902 году. А уже в 1905-м началась настоящая крестьянская война. В этот год случился неурожай в самом перенаселенном регионе. Эпицентр находился в Саратовской губернии. Крестьяне уже не просто вскрывали амбары: они сжигали поместья. Было уничтожено более половины всех поместий губернии. Петр Столыпин был тогда губернатором, и его дочь Мария фон Бок описывала те события. Она ехала в поезде и видела, как в разных частях степи взмывают ввысь языки пламени от горящих помещичьих усадеб…
В тот раз восстание удалось подавить. У крестьян не было оружия, а на стороне власти выступали казаки, хранившие верность престолу. Казаки — представители военного сословия, которые обязаны были служить, но за это им давали по 50–60 десятин земли. В Оренбургской губернии казаки имели больший надел, а в Сибири еще больший. Поэтому их мало волновали интересы крестьян, и они составили костяк армии, которая подавила крестьянское выступление. Всего было мобилизовано 110 000 казаков. Они окружали деревню, выводили жителей на центральную площадь и пороли до тех пор, пока не узнавали имена зачинщиков. Их потом гнали в Сибирь, а в некоторых случаях расправлялись прямо на месте. Главный итог данных событий состоял в том, что практически все население этого густонаселенного региона было выпорото. И крестьяне это запомнили. Когда через 10 лет началась Первая мировая война, мобилизовали именно этих выпоротых крестьян. И в этот раз они получили в руки оружие.
Насколько эффективна, на ваш взгляд, крестьянская реформа Столыпина?
Мы уже немного сказали о том, какую роль играла община в деревне. Это был символ крестьянской солидарности. Идея Столыпина заключалась в том, чтобы разрушить общину и расслоить крестьянство на зажиточных фермеров и батраков. Столыпин предложил зажиточным крестьянам выходить из общины и становиться фермерами — они будут покупать землю у бедняков и нанимать их в качестве работников. Он надеялся, что новые частные собственники среди крестьян оценят реформу и станут поддерживать существующий строй. Но это вызывало недовольство у большинства крестьян, которые не собирались покидать общину. Со стороны правительства шла агитация, обещали дешевые кредиты тем, кто хочет создать свое фермерское хозяйство. Но крестьянство в целом держалось идеалов общинного равенства и было настроено резко против выделившихся единоличников. Когда в семнадцатом году власть пала, крестьяне сами аннулировали итоги столыпинской реформы: они не только переделили землю, но и переселили крестьян, которые ушли на отруба. Результат оказался нулевым. Восторжествовали крестьянская община и крестьянское равенство: землю теперь делили по едокам поровну.
В начале Первой мировой войны страну охватило патриотическое воодушевление. Можно ли сказать, что крестьянство лояльно встретило весть о мобилизации?
Патриотические настроения действительно наблюдались, особенно в городах среди средних буржуазных слоев. Рабочие в меньшей степени реагировали на это, потому что 1914 год был годом очередного «рабочего» кризиса. В июле, прямо перед началом войны, в Петербурге проходила всеобщая забастовка. Рабочие построили баррикады, которые штурмовала полиция. И это в разгар визита президента Франции Раймона Пуанкаре! В центре города ликовали по поводу приезда высокого гостя, а на окраинах шли настоящие бои.
Власть ожидала от начавшейся войны снижения числа городских и крестьянских выступлений на волне национализма. Такая волна прокатилась во всех странах: депутаты парламентов от социал-демократии почти везде голосовали за военный кредит. Россия была единственной страной, где рабочие-депутаты (это были члены РСДРП(б)) проголосовали против военного кредита и вообще выступили против войны. Их арестовали. У нас раскол в обществе был гораздо сильнее, чем на Западе.
Что до крестьян, то они отнеслись к мобилизации достаточно покорно. Более 90 %явились на призывные пункты и ушли в армию. Единственное, на этих пунктах произошло немало инцидентов. Крестьяне протестовали против того, что на проводах не разрешают выпивать: с началом войны был введен сухой закон (запрет на продажу водки). Новобранцы громили лавки в поисках вина и водки, иногда это заканчивалось трагически. Но в целом мобилизация прошла эффективно.
Другое дело, что крестьяне думали, будто война продлится недолго. Но она все продолжалась и продолжалась, и ситуация на фронте после громкой победы в Галицийской битве резко ухудшилась. Началось Великое отступление 1915 года, запасы снарядов в русской армии были исчерпаны, винтовок не хватало примерно для трети солдат. Случалось, половина полка шла в атаку, а другая половина ждала, когда можно будет взять оружие у убитых. Немцы прорвали фронт и начали наступление. И тогда впервые масштабно проявилось нежелание крестьян воевать. Они массово сдавались в плен взводами, ротами в течение всей войны. В плену оказалось около четырех с половиной миллионов солдат русской армии. Некоторые генералы, например Николай Янушкевич, предлагали провести земельную реформу, «уговорить крестьян землей», но это предложение не было претворено в жизнь.
Наступил 1916 год. К этому времени снабжение улучшилось, и у солдат уже имелись и винтовки, и снаряды, однако накопилась усталость. Наступление генерала Брусилова в Галиции увенчалось новой победой, которая родила надежду на скорое окончание войны, но в итоге брусиловские войска уткнулись в оборонительную линию немцев и австро-венгров: развить успех не удалось. Параллельно произошло сражение при Ковеле. Туда были брошены отборные гвардейские корпуса русской армии, но потери оказались столь чудовищными, что некоторые английские историки пишут, будто это стало причиной Февральской революции. Дело в том, что огромное число раненых под Ковелем поступило в Петроград, где размещались госпитали. Выздоровевшие составили значительную часть Петроградского гарнизона. Побывав в мясорубке, они были настроены резко антивоенно и не хотели возвращаться на фронт.
Появились и другие симптомы надвигающегося кризиса. Получили распространение так называемые «уходы в плен». Когда на фронте установилось затишье, вдруг обнаружилось, что 100–120 тысяч солдат в месяц уходят к противнику по ночам или даже днем: поодиночке, взводами, ротами. В декабре началось Митавское наступление в районе Риги, продемонстрировавшее моральный кризис войск. Солдаты нескольких полков 12-й армии отказались идти в атаку. Волнения охватили и другие корпуса. Само наступление при этом не достигло цели: Митаву взять не удалось.
Каковы причины Февральской революции? Сейчас много говорят про заговоры.
Глубинные причины кроются в аграрном перенаселении. Крестьяне не хотели воевать за власть, которая приказала их высечь в 1905 году. И вот теперь они составляли большую часть Петроградского гарнизона.
Была еще одна причина. Дело в том, что войну нужно финансировать: ни внешние, ни внутренние займы не покрывали расходов государства. Поэтому правительство включило печатный станок. Количество бумажных денег в обращении увеличилось в шесть раз, они теряли реальную стоимость, соответственно, резко выросли цены, в том числе на хлеб. В итоге правительство в сентябре 1916 года зафиксировало цены. Крестьяне, однако, отказались отдавать хлеб задешево и стали придерживать излишки. Военные власти боялись реквизировать зерно насильно — это грозило неминуемым бунтом, что немыслимо во время войны. В конце 1916-го в городах было бедственное положение с продовольствием. Забастовал даже Тульский оружейный завод (крупнейший в России), рабочие которого оказались без хлеба. В провинции за хлебом стояли огромные очереди, были введены карточки, но они не решали проблему. В конце концов кризис докатился до Петрограда.
Зимой с появлением снежных заносов начались проблемы с перевозками. В какой-то момент подвоз хлеба в Петроград уменьшился по сравнению с прошлыми годами в несколько раз. Власти стремились спасти ситуацию: они рассчитывали на те запасы, которые имелись в столице, пытались растянуть их и ограничили поставки муки в пекарни до 35 000 пудов. При таком раскладе каждому горожанину доставался бы один фунт черного хлеба (это 400 граммов), что совсем немного. К тому же была прекращена поставка фуража, и все ямщики принялись кормить хлебом лошадей. Каждая лошадь из 60 000 находившихся в Петрограде съедает хлеба, как десять человек. В итоге населению оставалось только 20 000 пудов хлеба. Если пересчитать это на два миллиона жителей, то получается, что на короткий срок возникла ситуация как в блокадном Ленинграде. В такой ситуации должен был произойти взрыв — и он произошел 23 февраля.
Женщины стояли в очередях вместе с детьми: огромная масса людей, которым не хватило хлеба. В тот же день они вышли на Невский проспект и кричали: «Хлеба! Хлеба!» Градоначальник Балк, увидев толпу, удивился: «Что происходит?»
На Выборгской стороне тем временем назревала стачка текстильщиц. Женщины попросили администрацию сократить рабочий день, чтобы они могли уйти на поиски хлеба. Их уволили. Тогда они двинулись к соседним заводам, умоляя других рабочих прекратить работу и поддержать их. Пошла лавина: заводы останавливались один за другим, с 24 февраля начались погромы булочных, потом других магазинов. Была вынуждена вмешаться полиция: сначала послали казаков, но они не особенно хотели воевать со слабым полом, потому просто ездили верхом в толпе и просили разойтись. Женщины покорно расходились, но снова собирались чуть поодаль. Это продолжалось довольно долго, пока полиция не стала действовать жестко. Губернатор Балк пообещал выплатить большие премии за наведение порядка, и полицейские переусердствовали: появились первые жертвы.
25 февраля были убиты несколько приставов. Одного тяжело ранили рабочие, а другой был зарублен казаком. К вечеру того же дня противостояние дошло до того, что начались столкновения между солдатами и рабочими. Женщины подходили к солдатам, хватались за ружья и призывали не стрелять в своих. Офицеры не могли допустить такую ситуацию, и в конце концов был отдан приказ стрелять. Первый выстрел прозвучал вечером 25 февраля.
Начальник Петроградского военного округа генерал Хабалов доложил о ситуации в Ставку. Император Николай приказал прекратить беспорядки любым способом. Петроградское начальство поняло его однозначно: можно открыть огонь. Имелись большие сомнения, что солдаты Петроградского гарнизона будут стрелять в женщин. Поэтому задача была поручена учебным командам гвардейских полков, которые считались более надежными. И 26 февраля учебные команды уже стреляли по толпе. Работали пулеметы: с каланчи было убито несколько десятков человек на Знаменской площади. Расстрелом командовал майор Лашкевич, командир учебной команды Волынского полка. А старший унтер-офицер Тимофей Кирпичников передавал команды майора солдатам. Но когда учебная команда Волынского полка вернулась в казармы (около полуночи), Кирпичников собрал командиров взводов — и они решили, что завтра откажутся стрелять в народ.
Тогда они еще не думали поднимать мятеж, но дело кончилось именно этим. Когда наступило утро, солдаты вышли на построение и, как договорились, вместо обычного приветствия стали кричать Лашкевичу «ура». Тот ничего не понимал и принялся ругать их. Тогда друг Кирпичникова унтер-офицер Марков наставил на майора штык и сказал, что они больше не пойдут стрелять в народ. Лашкевич и другие офицеры бросились бежать. Двое солдат пальнули им вслед — командир учебной команды был убит. С этого момента все солдаты считались виновными, им грозил расстрел. В итоге учебная команда принялась уговаривать другие части Волынского полка восстать против властей. Четвертая рота, состоявшая из фронтовиков, с радостью согласилась. Началась цепная реакция: волынцы вышли на улицу. По соседству размещались казармы Литовского полка, часть казарм Преображенского полка, и нижние чины оттуда присоединялись к солдатской толпе, которая все росла и росла. В какой-то момент в ней оказался оркестр, и солдаты пошли уже под музыку и разгромили арсенал. Они раздали оружие рабочим — и восставших вооруженных людей стало еще больше. К 12 часам дня 27 февраля выступило около 25 000 солдат гарнизона. На следующий день практически весь гарнизон перешел на сторону восстания.
Кого можно назвать лидером восстания на первом этапе?
У выступления не было лидера. Солдаты кричали: «Где вожаки? Что делать?» По ходу дела они разгромили еще тюрьму, в которой находились политзаключенные. И вот они-то и направили солдат к Государственной думе, которая была резко оппозиционна правительству. В конечном счете оказалось, что солдаты поддерживают Думу, хотя никто из думцев реально не принимал никакого участия в организации этого выступления. Данных об этом нет. Большинство историков считают его стихийным взрывом народного недовольства.
Как вы думаете, что было бы, если бы русская армия участвовала в весеннем наступлении вместе с союзниками по Антанте?
Некоторые исследователи полагают, что Германия была бы сокрушена, война закончилась бы победой и никакой революции не случилось бы. На мой взгляд, это не так. Надо посмотреть, чем завершилось наступление союзников. На Западном фронте оно началось в апреле 1917 года, как и предполагалось. Союзники сосредоточили огромные силы: удар наносили 66 французских дивизий на фронте в 40 километров. Это 30 солдат на метр фронта, огромная масса людей! Их поддерживали 5000 орудий. Артподготовка продолжалась четыре дня, и передовые линии немцев были просто смешаны с землей. Однако немцы ушли во вторую линию обороны, оставив в окопах пулеметчиков в бронебойных колпаках. И когда французская армия пошла на прорыв, началась страшная бойня. Англичане наносили удар на другом участке фронта — там происходило то же самое. В итоге за четыре дня потери Антанты составили 320 000 человек, и в конце концов французы не выдержали. Французская армия подняла бунт. Солдаты кричали, что не пойдут больше на пулеметы. Вместо того чтобы атаковать немцев, несколько полков пошли на Париж поднимать восстание парижских рабочих. А те в поддержку солдат забастовали! Это была почти революция, подавить которую удалось с большим трудом.
Что произошло бы, пойди русская армия в наступление? Никто не может гарантировать, что действия русской армии привели бы к решительному успеху, так как значительная ее часть уже не хотела воевать. Скорее всего, бунты, которые мы видели во время локального Митавского наступления, приобрели бы более широкий характер, особенно в случае многих жертв. Возможно, вместо февральской мы бы имели апрельскую революцию…
Можно ли сказать, что падение монархии было воспринято крестьянами как сигнал к переделу земли?
Когда солдаты на фронте узнали, что власть императора пала, они стали массово возвращаться в свои деревни с оружием и пытаться делить землю. Министр-председатель Временного правительства Александр Федорович Керенский, настроенный продолжать войну, метался по всей линии фронта и уговаривал солдат пойти в наступление в июне. Оно началось, но уже через пару дней, когда самые надежные части оказались выбиты, многие отказались идти в атаку и стали покидать фронт, убивая офицеров, пытавшихся их остановить. В деревне в сентябре-октябре уже вовсю шел «черный передел». В общем, к середине года было понятно, что революцию возглавит та сила, которая призовет к немедленному миру и удовлетворит желание крестьян получить землю. Лучше всех это почувствовали большевики.
Ленин выдвинул эти лозунги сразу по возвращении из эмиграции в апреле 1917 года.
Да. Но постепенно их осознание приходило и к другим политическим лидерам. 24 октября 1917 года на заседании предпарламента вожди эсеров и меньшевиков Гоц, Дан и Мартов буквально требовали у Керенского немедленно принять декреты о земле и мире. Но тот медлил. В результате их принял Второй съезд Советов, перехвативший власть у Временного правительства после Октябрьского вооруженного восстания.
Какова роль крестьянства в Гражданской войне?
Надежда Ленина на немедленный мир без аннексий и контрибуций не оправдалась. Когда началось наступление немецких войск, ему пришлось подписать позорный Брестский мир, отдать немцам всю Прибалтику и признать независимость Украины. Теперь Ленину нужно было обеспечить снабжение городов, а крестьяне по-прежнему не хотели продавать хлеб задешево. Тогда большевики отправили в деревню продотряды и стали отбирать хлеб. Это спровоцировало восстания, которые помогли организоваться белой армии (в ее рядах находились и недовольные крестьяне). Но в целом крестьяне не хотели воевать ни за кого. Их интересовала только земля, они хотели, чтобы их оставили в покое.
Решающую роль сыграло то, что, когда генерал Деникин пошел на красную Москву, в обозе за ним ехали старые собственники уже переделенной земли. Крестьяне ни в коем случае не хотели возвращать помещика. И если раньше они массово дезертировали и из белого, и из красного войска, то теперь миллион дезертиров вернулись в Красную армию. В итоге Деникин отступил на юг, потом его сменил Врангель, который фактически расписался в том, что белые все это время вели неверную экономическую политику: в Крыму он принял свой декрет о земле, по смыслу близкий советскому, который разрабатывал ближайший помощник Столыпина Александр Васильевич Кривошеин. Но это не помогло белым: они проиграли.
Вы как-то обмолвились, что в Гражданской войне выиграло крестьянство. Что вы имели в виду?
В 1921 году, чтобы снизить накал крестьянского сопротивления, большевики были вынуждены отменить продразверстку и заменить ее сравнительно небольшим продналогом. Таким образом крестьяне завладели всей помещичьей землей, и наделы в Центральном Черноземье увеличились в полтора раза. «Голодный экспорт» прекратился, крестьяне поделили землю, с которой экспортировался хлеб, и потребляли его сами. В целом они зажили хорошо: согласно последним исследованиям, уровень потребления в деревне возрос до 3000 килокалорий на человека в день. Вдобавок крестьяне добились отмены винно-водочной монополии, им было разрешено варить самогон. В двадцатых годах крестьяне на какое-то время ощутили себя в крестьянском раю. Человеку немного надо, когда хлеба вдосталь. После событий 1920–1921 годов голодные времена прекратились.



А. Н. Энгельгардт о крестьянах в России, которую мы потеряли. Часть IX

Из книги Александра Николаевича Энгельгардта "Письма из деревни".

…во всех делах, где задет бабий интерес, бабы всегда осиливают мужиков, и тот, кто заводит какое-нибудь новое дело, чтобы иметь успех, должен прежде всего обратить внимание, насколько будут задеты бабьи интересы в этом деле, потому что вся сила в бабах…
[Читать далее]
Брать лен и мять его приходят не только бедные бабы, но и богатые, даже можно сказать, что богачки производят главную массу работы и забирают большую часть денег, выдаваемых за выборку и мятье. В богатых дворах бабы все сильные, рослые, здоровые, сытые, ловкие. Богач не женится на каком-нибудь заморыше, а если случайно попадет на плохую бабенку — ужаснее и положения нельзя себе представить, как положение такой плохой бабенки среди богатого двора, где множество здоровых невесток, — то заколотит, забьет, в гроб вгонит и тогда женится на другой. Сытые богачки наминают до 11/2 пуда льну, тогда как бабы бедняков, малорослые, тщедушные, слабосильные наминают в то же время по 30 фунтов.

В моих письмах я уж много раз указывал на сильное развитие индивидуализма в крестьянах; на их обособленность в действиях, на неумение, нежелание, лучше сказать, соединяться в хозяйстве для общего дела. На это уже указывают и другие исследователи крестьянского быта. Иные даже полагают, что делать что-нибудь сообща противно духу крестьянства. Я с этим совершенно не согласен. Все дело состоит в том, как смотреть на дело сообща. Действительно, делать что-нибудь сообща, огульно, как говорят крестьяне, делать так, что работу каждого нельзя учесть в отдельности, противно крестьянам. На такое общение в деле, по крайней мере, при настоящей степени их развития, они не пойдут, хотя случается и теперь, что при нужде, когда нельзя иначе, крестьяне и теперь работают сообща. Примером этому служат артели, нанимающиеся молотить, возить навоз, косить. Но для работ на артельном начале, подобно тому, как в граборских артелях, где работа делится и каждый получает вознаграждение за свою работу, крестьяне соединяются чрезвычайно легко и охотно…
Лучшим примером того, какое значение в хозяйстве имеет ведение дела сообща, соединенное с общежитием, служит зажиточность больших крестьянских дворов и их обеднение при разделах.
Крестьянский двор зажиточен, пока семья велика и состоит из значительного числа рабочих, пока существует хотя какой-нибудь союз семейный, пока земля не разделена и работы производятся сообща. Обыкновенно союз этот держится только, пока жив старик, и распадается со смертью его. Чем суровее старик, чем деспотичнее, чем нравственно сильнее, чем большим уважением пользуется от мира, тем больше хозяйственного порядка во дворе, тем зажиточнее двор. Суровым деспотом-хозяином может быть только сильная натура, которая умеет держать бразды правления силою своего ума, а такой умственно сильный человек непременно вместе с тем есть и хороший хозяин, который может, как выражаются мужики, все хорошо «загадать»; в хозяйстве же хороший «загад» – первое дело, потому что при хорошем загаде и работа идет скорее, и результаты получаются хорошие.
Но как ни важен хороший «загад» хозяина, все-таки же коренная причина зажиточности и сравнительного благосостояния больших не разделявшихся семей заключается в том, что земля не разделена, что работа производится сообща, что все семейство ест из одного горшка. Доказательством этого служит то, что большие семьи, даже и при слабом старике, плохом хозяине, не умеющем держать двор в порядке, все-таки живут хорошо.
Я знаю один крестьянский двор, состоящий из старика, старухи и пяти женатых братьев. Старик совсем плох, стар, слаб, недовидит, занимается по хозяйству только около дома, в общие распоряжения не входит. Хозяином считается один из братьев. Все братья, хотя и молодцы на работу, но, люди не очень умные и бойкие, смиренные, рахманные, как говорят мужики, даже тупые, совершенно подчиненные своим женам. Бабы же, как на подбор, молодица к молодице, умные – разумеется, по-своему, по-бабьему, – здоровые, сильные, все отлично умеют работать и действительно работают отлично, когда работают не на двор, а на себя, например, когда зимою мнут у меня лен и деньги получают в свою пользу. Хозяйство в этом дворе в полнейшем беспорядке; бабы хозяина и мужей не слушают, на работу выходят поздно, которая выйдет ранее, поджидает других, работают плохо, спустя рукава, гораздо хуже батрачек, каждая баба смотрит, чтобы не переработать, не сделать более, чем другая. Все внутренние бабьи, хозяйственные работы производятся в раздел. Так, вместо того, чтобы поставить одну из баб хозяйкой, которая готовила бы кушанье и пекла хлебы, все бабы бывают хозяйками по очереди и пекут хлеб понедельно – одну неделю одна, другую – другая. Все бабы ходят за водою и наблюдают, чтобы которой-нибудь не пришлось принести лишнее ведро воды, даже беременных и только что родивших, молодую, еще не вошедшую в силу девку, дочь старшего брата, заставляют приносить соответственное количество воды. Точно так же по очереди доят коров; каждая баба отдельно моет белье своего мужа и детей; каждая своему мужу дает отдельное полотенце вытереть руки перед обедом, каждая моет свою дольку стола, за которым обедают. Случилось, что в этом дворе были у трех баб одновременно грудные дети, которых нужно было подкармливать молочной кашей, между тем зимою во дворе была всегда одна рано отелившаяся корова, так что все молоко должно было идти на грудных детей. Казалось бы, чего проще хозяйке выдоить ежедневно корову и сварить общую молочную кашу для всех детей. Нет, ежедневно одна из баб-дитятниц, по очереди, доит корову, молоко разделяется на три равные части, и каждая баба отдельно варит кашу своему ребенку. Наконец, и этого показалось мало – должно быть, боялись, что доившая может утаивать молоко, – стали делать так: бабы доят коров по очереди, и та, которая доит, получает все молоко для своего ребенка, то есть сегодня одна невестка доит корову, получает все молоко себе, и потом три дня варит своему ребенку кашу на этом молоке, завтра другая невестка доит корову и получает все молоко себе, послезавтра третья…
Даже в полевых работах бабы этого двора вечно считаются. Каждая жнет отдельную нивку и, если одна оставила высокое жнитво, то и все другие оставляют такое же. Словом, работают хуже, чем наемные батрачки. Бабы этого двора даже разные торговые операции делают независимо от двора: одна из баб, например, арендует у бедных крестьян несколько нивок земли, независимо от двора, на свои деньги, сеет ячмень и лен в свою пользу, другая выкармливает на свой счет борова и продает в свою пользу.
Однако и при таком безобразии, все-таки двор остается зажиточным: нет недоимок, хлеба довольно, семь лошадей и восемь коров, хорошая снасть, бабы в нарядах, у мужиков сапоги, красные рубахи и синие поддевки, есть свободные деньги. И дом называется «богачев» двор. А почему? Потому что земля не разделена на малые нивки, потому что нивы большие, работа производится сообща, молотят на одном овине, сено кладут в одну пуню, скот кормят на одном дворе, живут в одном доме, топят одну печку, едят из одной чашки. При хорошем хозяине, у которого бабы в струне ходят, у которого во всем порядок и есть хозяйственный «загад», такой двор, состоящий из десяти работников, будет быстро богатеть, скота и лошадей будет много, корму, а следовательно, и навозу будет достаточно, своя земля будет хорошо удобрена и обработана – нивы-то широкие, можно и так, и так пахать, – да и на стороне хозяин снимет у подупавшего барина землицы под лен и хлеб, а то смотришь, и купит какую-нибудь пустошку или хуторок, из которого потом вырастет деревня. Такому двору и «курятник» не страшен; случится, что – кто же знает, все мы под богом ходим – плюнешь направо, а может, «закон такой есть», как говорил жид, что нужно плевать налево, – такому и «курятник» не страшен, ну, сунул ему трояк либо пятерку. Да и «курятник» тоже человек, все-таки же помянет, что в таком дворе его всегда приветят – отойди ты только от нас – полштоф поставят, «исправницкую яичницу» сделают, медком угостят. Такой многосемейный двор, даже и при слабом хозяине, хотя и не будет так богатеть, но все-таки будет жить без нужды; и недоимок не будет, и хлеба достаточно, и в батраки сельские заставляться не станут. А про то, чтобы в «кусочки» ходить, и говорить нечего. Но вот умер старик. У некоторых братьев сыны стали подрастать – в подпаски заставить можно. У одного брата нет детей, у других только дочки. Бабы начинают точить мужей: «неволя на чужих детей работать», «вон Сенька бросил землю, заставился к пану в скотники, 75 рублей на готовых харчах получает, а женку в изобку посадил – ни она жнет, ни пашет, сидит, как барыня, да на себя прядет» и т. д. и т. д. Сила, соединявшая семейство и удерживавшая его в одном дворе, лопнула. И вот, несмотря на то, что «один в поле не воин», что «одному и у каши не споро», что «на миру и смерть красна», двор начинает делиться. Вместо одного двора является, например, три. Нивы делятся на узенькие нивки, которые и обработать хорошо нельзя, потому что не только пахать, но и боронить нельзя: кружит баба с боронами, кружит, а все толку нет. Каждый работает отдельно на своей нивке. Молотят на трех овинах, да еще хорошо, если, разделившись, возьмут силу построить три овина, а то овин остается общий на трех, и каждый молотит на нем по очереди отдельно свой хлеб – ну, как же тут поспеть вовремя намолотить на семена и сохранить хлеб чистым? У одного рожь чиста, у другого – он вчера на семена молотил – с костерем. Никто за овином не смотрит, нет к нему хозяина, никто его вовремя не ремонтирует. Сено убирают каждый отдельно на своих нивках и, если что выигрывается от того, что каждый работает на себя, а не на двор, то теряется вследствие того, что одному нет возможности урвать в погоду, как может это сделать артель. Кладут сено в три отдельные пуни. Скот кормят на трех отдельных дворах, и для ухода, для носки корма нужно три человека, тогда как прежде делал это один. На водопой скот гонят три бабы, а прежде гоняла одна. На мельницу молоть едут три хозяина. Печей топится три, хлеб пекут три хозяйки, едят из трех чашек. Все необходимые во дворе «ложки» и «плошки» тому, кто дела не знает, кажутся пустяком, а попробуй-ка, заведись всем: если большое корыто, в котором кормили штук шесть свиней на «богачевом» дворе, стоит рубль, то три маленьких корыта стоят уже не рубль, а, примерно, хоть два.
Высчитайте все, высчитайте работу, и вы увидите, какая происходит громадная потеря силы, когда из одного двора сделается три, а еще того хуже – пять.
Непременным результатом раздела должна быть бедность. Почти все нажитое идет при разделе на постройку новых изб, новых дворов, амбаров, овинов, пунь, на покупку новых корыт, горшков, чашек, «ложек» и «плошек». Разделились «богачи», и вот один «богачев» двор обыкновенно превращается в три бедные двора. Разумеется, бывает, что и при разделе дворы остаются зажиточными. Это бывает в тех случаях, когда «богачев» двор был уж очень богат, когда у «старика» было много залежных денег, когда он владел всей деревней, когда кроме его, «богача», все остальные были голь непроглядная, когда все остальные были у него в долгу. Тогда из разделившегося «богачева» двора образуется три «богачевых» двора, у которых вся остальная деревенская голь состоит в батраках. Но это бывает редко, обыкновенно, разделился «богачев» двор, и являются три бедных двора или два бедных и один зажиточный – это того из братьев, который, будучи при «старике» или после смерти старика, пока не разделились, хозяином, сумел что-нибудь припрятать из общих денег, или того, который, будучи любимчиком отца или матери, (получил особенно припрятанные деньжонки, или того, который, ходя на заработки, в Москву, Петербург, сумел принакопить что-нибудь из заработанных денег, или, наконец, того, жена которого еще в девках попала как-нибудь на линию: барин какой-нибудь навернулся петербургский, которому сотенная нипочем, инженер, купец пьяненький, старичок-помещик.
Но как бы там ни было, а разделились, и из одного «богачева» двора делаются три бедных. Все это знают, все это понимают, а между тем все-таки делятся, потому что каждому хочется жить независимо, своим домком, на своей воле, каждой бабе хочется быть «болынухой».
Говорят, что все разделы идут от баб. Поговорите с кем хотите. И поп вам скажет, что разделы – величайшее зло и идут от баб. Поп-то это скажет так, по обычаю поддакивать, вторить, потому что попу-то нечего быть против разделов, так как они ему выгодны: один двор – молебен, два двора – два молебна. С «богачева» двора сойдет на святую много рубль (пять служб), а с пяти бедных, разделившихся дворов, сойдет мало если два рубля (по две службы). И волостной, и писарь, и сотский – все начальники скажут, что разделы – зло, так это очевидно, хотя и начальству, как попу, разделы выгодны. Положим, в «богачевом» дворе на никольщину поднесут «начальнику» два стакана, но в пяти бедных, если по стакану только, все же выйдет пять, притом же бедные одиночки почтительнее, боязливее, низкопоклоннее, потому что «один в поле не воин».
И мужик каждый говорит, что разделы – зло, погибель, что все разделы идут от баб, потому что народ нынче «слаб», а бабам воля дана большая, потому-де, что царица малахфест бабам выдала, чтобы их не сечь.

Таким образом все, говорят, от баб, все дележки от баб, весь бунт от баб: бабы теперь в деревне сильны.
Действительно, сколько и я мог заметить, у баб индивидуализм развит еще более, чем у мужиков, бабы еще эгоистичнее, еще менее способны к общему делу – если это дело не общая ругань против кого-либо, – менее гуманны, более бессердечны. Мужик, в особенности если он вне дома, вне влияния баб, еще может делать что-нибудь сообща; он не так считается в общей работе, менее эгоистичен, более способен радеть к общей пользе двора, артели, мира, жить сообща, а главное – мужик не дребезжит, не разводит звяк, не точит. Мужик надеется на свой ум, на свою силу, способность к работе. Баба не надеется ни на ум, ни на силу, ни на способность к работе, баба все упование свое кладет на свою красоту, на свою женственность, и если раз ей удалось испытать свою красоту – конец тогда.
Я положительно заметил, что те деревни, где властвуют бабы, где бабы взяли верх над мужчинами, живут беднее, хуже работают, не так хорошо ведут хозяйство, как те, где верх держат мужчины. В таких бабьих деревнях мужчины более идеалисты, менее кулаки и скорее подчиняются кулаку-однодеревенцу, который осилил, забрал в руки баб. Точно так же и в отдельных дворах, где бабы взяли верх над мужчинами, нет такого единодушия, такого порядка в хозяйстве, такой спорости в работе. Впрочем, нужно заметить, что если в какой-нибудь деревне, в одном-двух дворах, бабы взяли верх, то это распространяется на все дворы в деревне. А если раз бабы в деревне держат верх, то и каждая вновь поступающая вследствие замужества в деревню сейчас же попадает в общий тон. Удивительный в этом отношении происходит подбор; где бабы держат верх, там, разумеется, бабы молодцы – редкая не пронесет осьмину ржи, – сильные, здоровые, отличные, в смысле уменья все сделать; работницы, отличные игрицы; где мужчины держат верх, там бабы поплоше, забитые, некрасивые, изморенные. Выходя замуж, девка смотрит, в какую деревню идти: молодица идет в первую деревню, поплоше – идет во вторую, потому что в первой бабы забьют. И бабы тоже смотрят, кто к ним идет, и пришедшую обрабатывают по-своему.
Большую способность мужчин к общему делу можно объяснить тем, что мужчины более свободны, более развиты, более видели свет, более жили в артелях, прониклись артельным духом, сделались, как выражаются мужики, артельными людьми, то есть людьми более гуманными, способными сдерживать свои эгоистические инстинкты, уступать другим, уступать общему духу, общим потребностям, общему благу.
Но зато у баб гораздо более инициативы, чем у мужчин. Бабы скорее берутся за всякое новое дело, если только это дело им, бабам, лично выгодно. Бабы как-то более жадны в деньгах, мелочно жадны, без всякого расчета на будущее, лишь бы только сейчас заполучить побольше денег. Деньгами с бабами гораздо скорее все сделаешь, чем с мужчинами. Кулакам это на руку, и они всегда стремятся зануздать баб, и раз это сделано – двор или деревня в руках деревенского кулака, который тогда уже всем вертит и крутит. У мужика есть известные правила, известные понятия о чести своей деревни, поэтому он много не сделает, чтобы не уронить достоинства деревни. У бабы же на первом плане – деньги. За деньги баба продаст любую девку в деревне, сестру, даже и дочь, о самой же и говорить нечего. «Это не мыло, не смылится», «это не лужа, останется и мужу», рассуждает баба. А мужик, настоящий мужик, не развращенный подлаживанием барам, не состоящий под командой у бабы, ни за что не продаст. А проданная раз девка продаст, лучше сказать, подведет, даже даром, всех девок из деревни для того, чтобы всех поровнять. Охотники до деревенской клубнички очень хорошо это знают и всегда этим пользуются. Нравы деревенских баб и девок до невероятности просты: деньги, какой-нибудь платок, при известных обстоятельствах, лишь бы только никто не знал, лишь бы шито-крыто, делают все. Да и сами посудите: поденщина на своих харчах от 15 до 20 копеек, за мятье пуда льна 30 копеек – лен мнут ночью и за ночь только лучшая баба наминает пуд, – за день молотьбы 20 копеек. Что же значит для наезжающего из Петербурга господина какая-нибудь пятерка, даже четвертной, даже сотенный билет в редких случаях. Посудите сами! Сотенный билет за то, что «не смылится», и 15 копеек – за поденщину. Поставленные в такие условия, многие ли чиновницы устоят? Что же касается настоящего чувства, любви, то и баба не только ни в чем не уступит чиновнице, но даже превзойдет ее. Я думаю, что тот, кто не знает, как может любить деревенская баба, готовая всем жертвовать для любимого человека, тот вообще не знает, как может любить женщина.
Вот для начальства бабы в деревне язва. Мужчины гораздо более терпеливо переносят и деспотизм хозяина, и деспотизм деревенского мира, и деспотизм волостного, и затеи начальства: станового, урядника и т. п. А уж бабы – нет, если дело коснется их личных бабьих интересов. Попробовало как-то начальство описать за недоимки бабьи андараки, так бабы такой гвалт подняли, что страх – к царице жаловаться, говорят, пойдем. И пошли бы. Начальство в этом случае, однако, осталось в барышах: бабы до тех пор точили мужчин, спали даже отдельно, пока те не раздобылись деньгами – работ разных летних понабрали – и не уплатили недоимок. Однако после того начальство бабьих андараков уже не трогало…
Разделы вредны, разделы – причина обеднения дворов. Если бы крестьяне действовали в хозяйстве сообща, если бы деревни состояли из небольшого числа неразделенных дворов, сообща обрабатывающих землю, сообща ведущих хозяйство, если бы, еще того лучше, целые деревни вели хозяйство сообща, то нет сомнения, крестьяне жили бы зажиточно и, так или иначе, прибрали бы все земли к своим рукам. Разделы вредны, но, повторяю, всякие мероприятия для закрепления семейного союза были бы нелепы и так же невозможны, как невозможно Мишку заставить любить Фрузу, а не Авдоню.
Все такие мероприятия никогда ни к чему не приводят, всегда ловко обходятся и только наносят вред народу, затесняют его и, по мнению мужиков, делаются только им в «усмешку». Точно вот – «на тебе, ходи вверх ногами!». И ходим, то есть не ходим, а делаем вид, что ходим. Идешь обыкновенным порядком, встречаешь начальство – «отчего не кверху ногами?». «А вот сейчас, ваше-ство, отдохнуть перевернулся», – и делаешь вид, что хочешь встать кверху ногами. Начальство само знает, что нельзя так ходить, но, довольное послушанием, милостиво улыбается и проследывает далее. К слову пришлось, возьму самый пустой пример – березки, которые приказано садить по деревням вдоль улиц.
Надумали там в городе начальники от нечего делать, что следует по деревням вдоль улиц березки сажать. Красиво будет – это первое. В случае пожара березки будут служить защитой – это второе. Почему березки, насаженные вдоль узкой деревенской улицы, могут защищать от пожара? Ну, да уж так начальники придумали. Надумали, расписали сейчас наистрожайший приказ по волостям, волостные – сельским старостам приказ, те – десятским по деревням. Посадили мужики березки – недоумевают, зачем? Случилось в то лето архиерею проезжать – думали, что это для его проезду, чтобы, значит, ему веселее было. Разумеется, за лето все посаженные березки посохли. Кто знает устройство деревни и деревенскую жизнь, тот сейчас поймет, что никакие деревья на деревенской улице расти не могут. На улице, очень узенькой, обыкновенно грязь по колено, по улице прогоняют скот, который чешется о посаженные деревья, по улице проезжают с навозом, сеном, дровами – не тот, так другой зацепит за посаженную березку. Не приживаются березки, да и только, – сохнут. Приезжает весною чиновник, какой-то пожарный агент (чин такой есть и тоже со звездочкой) или агёл, как называют его мужики. Где березки? – спрашивает. – Посохли. – Посохли! а вот я… и пошел, и пошел. Нашумел, накричал, приказал опять насадить, не то, говорит, за каждую березку по пяти рублей штрафу возьму. Испугались мужики, второй раз насадили – посохли опять. На третью весну опять требует, – сажай! Ну, и надумались мужики: чем вырывать березку с корнями, прямо срубают мелкий березняк, заостривают комель и втыкают к приезду агента в землю – зелень долго держится. А по зиме на растопку идет, потому что за лето отлично на ветру просыхает. Не полезет же чиновник смотреть, с корнями ли посажено, ну, а если найдется такой, что полезет, скажут: «отгнило коренье», – где ему увидать, что березка просто отрублена.
Но вот вопрос, откуда крестьянам взять березки? В наделах ведь их нет. Срубить у барина? – Полесовщик не позволит. Ну, и таскали по ночам.
Чудное, право, дело! То не позволяют на троицу «май» ставить около изб, потому де, что много березок на май истребляют, то приказывают каждый год березки на улицах сажать!

Кто ясно сознает суть нашего хозяйства, тот поймет, как важно соединение земледельцев для хозяйствования сообща и какие громадные богатства получались бы тогда. Только при хозяйстве сообща возможно заведение травосеяния, которое дает средство ранее приступать к покосу и выгоднее утилизировать страдное время; только при хозяйстве сообща возможно заведение самых важных для хозяйства машин, именно машин, ускоряющих уборку травы и хлеба; только при хозяйстве сообща возможно отпускать значительное число людей на сторонние заработки, а при быстроте сообщений по железным дорогам эти люди могли бы отправляться на юг, где страдное время начинается ранее и, отработав там, возвращаться домой к своей страде…
Разделение земель на небольшие участки для частного пользования, размещение на этих участках отдельных земледельцев, живущих своими домками и обрабатывающих, каждый отдельно, свой участок, есть бессмыслица в хозяйственном отношении. Только «переведенные с немецкого» агрономы могут защищать подобный способ хозяйствования особняком на отдельных кусочках. Хозяйство может истинно прогрессировать только тогда, когда земля находится в общем пользовании и обрабатывается сообща. Рациональность в агрономии состоит не в том, что у хозяина посеяно здесь немного репки, там немного клеверку, там немножко рапсу, не в том, что корова стоит у него целое лето на привязи и кормится накошенной травой (величайший абсурд в скотоводстве), не в том, что он ходит за плугом в сером полуфрачке и читает по вечерам «Gartenlaube». Нет. Рациональность состоит в том, чтобы, истратив меньшее количество пудо-футов работы, извлечь наибольшее количество силы из солнечного луча на общую пользу. А это возможно только тогда, когда земля находится в общем пользовании и обрабатывается сообща.

Бедность и следствие ее – обезземеление – большей частью происходят от разделов. Но, конечно, не всегда раздел влечет за собою обезземеление; если земли у деревни довольно, если земля хороша, в особенности если хороши конопляники, если двор был богат и при разделе каждому досталось довольно лошадей, скота, денег на постройку, если при этом разделившиеся все хорошие хозяева, хорошие работники, любят землю, то и они могут оставаться до известной степени зажиточными. Конечно, это бывает редко. Обыкновенно один из отделившихся, более благоприятно обставленный, поднимается, а другие или делаются нищими безземельными батраками или хотя и держат землю, ведут хозяйство, но вечно перебиваются кое-как, вечно живут в самой непроглядной бедности.

Будущее принадлежит хозяйствам тех людей, которые будут сами обрабатывать свою землю и вести хозяйство не единично, каждый сам по себе, но сообща.

/От себя: умные люди ещё в 19-м веке призывали к созданию колхозов./