December 28th, 2019

Русский флот в революциях 1917 года. Часть I

Из книги Егора Николаевича Яковлева и Дмитрия Юрьевича Пучкова "Красный шторм. Октябрьская революция глазами российских историков".

Егор Яковлев: Приведу экспертную оценку генерала Михаила Васильевича Алексеева, начальника штаба Ставки императорской армии. Буквально накануне Февральской революции он сообщил в Министерство иностранных дел очень критическое мнение относительно возможностей Босфорской операции в реалиях весны 1917 года. Алексеев прямо говорил, что до решающей победы на Западном фронте это невозможно.
Кирилл Назаренко: Все проигравшие Первую мировую войну страны рушились не под ударами войск противника, а под тяжестью испытаний военного времени, когда население отказывалось нести ту ношу, которая выпала на его долю. У нас очень любят рассуждать о том, что большевики — немецкие агенты — воткнули нож в спину русской армии, которая якобы стояла на окраинах Берлина. Но если мы посмотрим, как в тридцатые годы при Гитлере описывалась ситуация 1918 года в Германии, мы прочитаем такие же слова.
Абсолютно. Революционеры нанесли удар в спину победоносной немецкой армии.
Которая стояла на окраинах Парижа. На самом деле в обоих случаях мы видим крах экономики и социальной системы. Нужно было сначала создать социальную систему и экономику, которые бы выдержали затяжную позиционную войну, а потом уже разевать рот на Босфор.
[Читать далее]
А что можно сказать про морально-политическое состояние личного состава?
Современному человеку не очень понятно, насколько глубоким был разрыв между различными слоями общества в начале XX века. Когда вы приходите на экскурсию в Эрмитаж, то каждый примеряет на себя платье принцессы или фрак придворного, а не ливрею лакея, который подавал им блюда или наливал вино. Тем более не костюм истопника, который даже носа не высовывал в парадные залы.
Проблема была в том, что на флоте существовало серьезное социальное расслоение. Сначала скажу об офицерском корпусе. Он был разделен на несколько групп. Наиболее привилегированными были строевые офицеры: примерно 2500 человек, окончивших Морской корпус — единственное учебное заведение, готовившее морских офицеров перед войной. Туда принимали людей определенного происхождения. Даже после того, как планка была снижена под впечатлением от поражения в Русско-японской войне, туда все равно мог поступить либо потомственный дворянин, либо сын офицера армии и флота, либо сын священника, либо сын человека с высшим образованием. Причем обязательно христианского вероисповедания; мусульмане принимались в виде исключения, а иудеи вообще не могли быть произведены в офицеры ни под каким предлогом. Детей крестьян и рабочих в Морском корпусе не было совершенно.
Вторая категория — инженеры-механики. Это офицеры, которые обслуживали корабельные механизмы. Они учились в Морском инженерном училище императора Николая I в Кронштадте, прием туда после Русско-японской войны стал всесословным. Здесь мы видим гораздо больший процент выходцев из простонародья и национальную пестроту.
Самую непрестижную группу составляли так называемые офицеры по Адмиралтейству: они несли службу на берегу, служили на буксирах или на плавучих маяках. Среди них было немало произведенных из нижних чинов, сюда же попадали офицеры армии, которые переводились на флот. Офицеры запаса относились к разряду офицеров по Адмиралтейству.
Известны случаи перевода офицеров по Адмиралтейству собственно на флот, но это, как правило, происходило только в отношении лиц того происхождения, которое давало право на поступление в Морской корпус. Простой же матрос ни за какие подвиги не мог быть произведен в мичманы — только в офицеры по Адмиралтейству и получить прозвище «березовый офицер» за серебряные погоны. Впрочем, и эта возможность открывалась не перед рядовым матросом. Могли надеяться только кондукторы — матросы сверхсрочной службы, сдавшие экзамены. Им присваивалось звание кондуктор, и они несли на кораблях обязанности старших специалистов разных отраслей. Если кондуктор совершал какой-то исключительный подвиг, то он производился в подпоручики по Адмиралтейству, но не в строевые офицеры. И даже в офицерских списках, когда их публиковали, старшинства офицеров отмечались особым образом. Фамилии офицеров из нижних чинов набирались курсивом, чтобы обозначить их более низкий статус.
Если я правильно понимаю, в императорском флоте перемещение по социальной лестнице для лиц из низших сословий было чрезвычайно затруднено.
Безусловно. Начальство смотрело на матросов как на людей низшего разряда. Когда в воспоминаниях матросы — участники революции пишут, что «на нас взирали как на скотов», это порой воспринимается, будто их плохо кормили, били или у них не хватало обмундирования. На самом деле кормили матросов по меркам эпохи нормально, а одевались они лучше, чем солдаты сухопутной армии. Рукоприкладством чаще грешили унтеры, а не офицеры. Так что матрос находился в нормальных условиях. Речь о другом: офицеры все время демонстрировали свое превосходство. Если почитать, что писали офицеры в журнале «Морской сборник» (это был основной печатный орган флота), то иногда диву даешься: о матросах рассуждали как о разновидности рабочего скота. Понятно, что хороший хозяин должен следить, чтобы свиньи не хворали, были накормлены. Но ни о каком человеческом общении с этими людьми речь не шла.
А матрос, пришедший на флот накануне Первой мировой войны, был человеком с чувством собственного достоинства. И презрение со стороны строевых офицеров его унижало. Усугубляла ситуацию четко прочерченная в быту грань между матросами и офицерами больших кораблей. Если у офицеров в кают-компании имелся хрусталь, им обеспечивали уровень питания как в ресторане, а столы застилали накрахмаленными скатертями, то у матросов был общий бачок. Для того чтобы не мыть посуду, использовались бачки, из которых ели сразу семеро, только ложки были у каждого свои.
Почти как из корыта…
Надо сказать, что в XIX веке это особо никого не раздражало. Но флотское офицерство не заметило перемен после отмены крепостного права, когда мужик постепенно переставал считать барина человеком высшего сорта. Этот процесс был плавным, он случился не одномоментно, и в 1870–1880-е годы подобное разделение не вызывало еще острого протеста у матросов. А вот накануне Первой мировой уже слышался ропот.
И если мы посмотрим, кого убили матросы в марте 1917 года в Гельсингфорсе и Кронштадте, то увидим, что жертвами стали в основном строевые офицеры. Там буквально один или два инженера-механика были убиты. У инженеров-механиков контакты с матросами были налажены лучше: они были покрыты маслом с ног до головы, так же как матросы, они залезали вместе с матросами в разные закутки корабля для ремонта. Их авторитет был выше, потому что матросы стали воспринимать себя как специалистов. И от офицеров начинали требовать хорошего знания специальности. Инженеры-механики действительно могли показать на деле, что они разбираются.
Со строевыми офицерами дело обстояло сложнее, потому что в то время у них не существовало специализации (штурманской, артиллерийской или торпедной, как это было введено в советское время). И молодой мичман попадал на флот, как кур в ощип. Ему зачастую приходилось учиться у матроса, как обращаться с пушкой, с торпедой, со штурманским имуществом. Потом, конечно, новичок постигал дело, однако эта беспомощность молодых офицеров запоминалась. Иногда оказывалось, что кондуктор, который оттрубил на флоте 10–15 лет, может заткнуть мичмана за пояс в знании технической специальности. И делает он это с сознанием того, что сам в строевые офицеры никогда произведен не будет.
А чувство собственного достоинства, повторюсь, у этих людей присутствовало в полной мере. Средний уровень грамотности матросов был достаточно высоким: среди новобранцев 1913 года грамотными были 76 %; 15 % были малограмотными, неграмотными всего 9 %. На флоте был относительно высок процент людей, получивших по тем временам серьезное образование, которое, правда, сейчас покажется нам смешным. Имеется в виду начальная школа (четыре года) и потом трехклассное городское училище. Таких людей было примерно 3 % новобранцев. В сухопутной армии их численность была ничтожно малой.
А в сухопутной армии основная часть состава была только с начальным образованием или вообще без образования?
По данным «Военно-статистического ежегодника за 1912 год» из 1 260 159 низших чинов армии 1480 человек имели высшее образование, 6087 — среднее, 125 494 — низшее, а вообще никакого образования не имели 1 127 098 человек. Примерно 52 %, более половины из этих людей, были неграмотными и малограмотными. Надо иметь в виду, что и грамотность в то время понималась совсем не так, как сейчас.
То есть, видимо, реально грамотными там были процентов 20–30.
Да. Грамотным считался человек (это официально было прописано), который может прочитать печатный текст и написать свое имя. А малограмотным тот, кто умеет читать короткие тексты печатными буквами типа вывесок на магазинах или объявлений, но не может писать.
Это совсем не то, что мы понимаем под словом «грамотность» сегодня.
Безусловно. К слову, образование было дорогим. Высшее образование стоило в Петербурге (с учетом платы за обучение и проживание) приблизительно 5000 рублей. Это годовое жалованье генерала. Средний рабочий получал в столице 24 рубля в месяц. Чтобы заработать на высшее образование, ему нужно было работать двадцать лет, ничего при этом не тратя. В провинции высшее образование обходилось дешевле, примерно 3000 рублей. Но все равно это крупная сумма.
Итак, матросы отличались большей грамотностью, чем солдаты сухопутной армии. Кроме того, они все время контактировали с рабочими, у которых тоже было развитое самосознание и чувство собственного достоинства. Базами флота были Петербург с Кронштадтом, Ревель, Гельсингфорс, Севастополь, Николаев, то есть города с большим числом рабочего населения. Кстати, команда назначалась на корабль еще до завершения его постройки, чтобы можно было изучить судно, где придется служить. Так что какое-то время матросы и рабочие находились бок о бок. И могли, например, обсуждать, почему «господа» называют их на «ты»…
Еще одним взрывоопасным фактором на флоте во время мировой войны была бездеятельность крупных кораблей. Если подводные лодки и эсминцы постоянно несли боевую службу, то на линкорах делать было нечего. Срочная служба длилась пять лет, и на флоте к 1917 году было довольно много матросов, которых призвали еще в 1909-м и которые остались служить в связи с войной. Среди них особенно чувствовалась усталость, а безделье ее усугубляло. При этом то, что ныне называется политработой, отсутствовало напрочь. Ее место занимала так называемая словесность, то есть матрос должен был уметь оттарабанить, кто в России государь-император, императрица, великие князья, назвать фамилии командира корабля, командира роты, командующего флотом.
Даже библиотеки, собранные на некоторых крупных кораблях в мирное время, не содержали сколь-нибудь серьезного чтива. А с началом мировой войны из них было удалено вообще все, кроме житий святых и рассказов для детей. Лев Толстой, например, был запрещен как «безбожник». А матрос, который хотел что-нибудь почитать, провести свободное время осмысленно, тянулся к любой литературе, которая была бы «про жизнь». Естественно, тут же появлялась какая-то листовка или революционная брошюра.
А до начала 1917 года случались какие-нибудь эксцессы на флотах?
Наиболее известна история, случившаяся на линкоре «Гангут» в 1915 году. Шла угольная погрузка: требовалось вручную грузить тысячи тонн угля корзинами и мешками и потом засыпать его в узкие горловины на палубе. Все вокруг покрывается угольной пылью, после этого нужно отмывать корабль, отмываться самим… Причем необходимо работать быстро: офицеры с секундомером стояли над матросами, отсчитывая, за сколько секунд они с мешком взбегут по сходням и засыпят его содержимое в горловину.
После угольной погрузки полагалось что-нибудь вкусное на обед. В качестве такого блюда были макароны по-флотски. Такова многолетняя традиция. А на «Гангуте» сварили гречневую кашу, и матросы начали возмущаться… Командование не вникло в ситуацию и решило приструнить матросов — заставить съесть обед. В итоге чуть не дошло до восстания. Впоследствии 24 матроса были обвинены в попытке оскорбить офицеров действием и приговорены к каторжным работам. Кстати, уголовная ответственность для матросов и офицеров за одно и то же преступление тоже была разная.
Это явная сословная сегрегация.
Совершенно верно. Например, офицер мог быть уволен со службы без мундира — с лишением чина, а матрос за то же преступление на каторгу попадал. Это тоже вызывало, конечно, недовольство.
После истории на «Гангуте» на флоте провели чистку, и всех матросов, которые были заподозрены в какой-либо политической деятельности, списали на берег. Так Дыбенко попал в тот самый морской батальон под Ригу. Но сказать, что на флоте разгорались восстания, что-то вроде событий на броненосце «Потемкин», нельзя. И мартовские трагедии 1917 года — расправы в Гельсингфорсе и Кронштадте — были неожиданностью для офицеров. Оказалось, что взрыв возмущения в вооруженных силах происходит мгновенно. Это естественно, потому что в гражданском обществе есть формы проявления недовольства, которые еще не являются восстанием, но которые заметны: митинги, демонстрации, пикеты…
Статьи в журналах и газетах.
Да. А в армии может быть либо дисциплина и субординация, либо откровенное восстание. Потому что солдат или матрос никак не может проявить недовольство так, чтобы это было очевидно. Если командир наблюдателен, он заметит тревожные симптомы, скажем, насколько дружно отвечают на приветствие. Но если вы не хотите ничего замечать, то спустя какое-то время столкнетесь с восстанием. Причем оно сразу же принимает острые формы, потому что матросы понимают: если бунт начался, каторгу ты уже себе обеспечил, значит, назад дороги нет. Отсюда быстрые революционные расправы с офицерами.
Для меня совершенно очевидно, что за годы войны на флоте накопилось много «горючего материала», поэтому взрыв был обусловлен не интригами иностранных держав, а объективными обстоятельствами.
Замечу, что и в Германии революция началась на флоте. 9 ноября 1918 года именно восстание моряков в Вильгельмсхафене и затем в Киле вызвало лавину немецкой революции. Флот оказался идеальным «инкубатором» революции и у нас, и у немцев. В Австро-Венгрии происходит то же самое. Я бы сказал, что мы с этим сталкиваемся и в 1919 году, когда интервенты привели французскую эскадру в Черное море, а французские моряки там подняли восстание. Можно вспомнить и Бомбей 1946-го, восстание на индийском флоте…
Можно смело утверждать, что флот, особенно большие корабли, это типичный рассадник возмущений. Назову еще раз причины: замкнутое пространство, возможность достаточно легко спрятать нелегальную литературу, плохое знание офицерами экипажа, бездействие во время боевых действий, сословные различия.

Почему штабисты боялись, что Николай удержится на троне? Его авторитет настолько упал?
Да. Николай II за время царствования полностью утратил авторитет, которым любой монарх пользовался по умолчанию. Последнее, кстати, было важным фактором политической жизни России. К примеру, стенограммы совещаний Совета министров описывают споры между военными и Министерством финансов. Подоплека их проста: военные хотят денег, а финансисты, понятно, не дают. Идут жаркие дискуссии, но как только кто-то из министров вспоминает фразу или резолюцию царя, которую можно интерпретировать как высочайшую волю, препирательства тут же прекращаются. Спорить с выраженной волей монарха было недопустимо, даже если монарх не был Петром I или Екатериной II. А ведь светила бюрократии — это не какие-то романтики, испытывающее детское восхищение перед государем, но магия царского звания действовала и на них. И обладая таким авторитетом, доставшимся ему от предков, Николай II умудрился полностью его растратить. Характерна фраза, которую он записал в дневнике после отречения: «Кругом измена, трусость и обман». Все это было верно. Но кто же назначил на свои должности неверных, трусливых и подлых генералов и министров? Сам Николай II.
Вернемся к флоту. Там в феврале-марте 1917 года прокатилась вспышка убийств офицеров. Почему это произошло?
Да, убийства на флоте стали одним из самых трагических эпизодов Февральской революции. Количество жертв Февраля было очень невелико по историческим меркам. Понятно, что оно не идет ни в какое сравнение с числом жертв Гражданской войны, например. Назревшая революция, как правило, начинается довольно мирно в том смысле, что у режима, который уже прогнил и исчерпал свои ресурсы, не оказывается защитников, готовых жертвовать ради него жизнью. И в этом смысле февральские события 1917 года в Петрограде очень характерны. Людей, готовых защищать царское правительство до последней капли крови, практически не нашлось. В 1905 году их было значительно больше. Поэтому и ход первой русской революции был другим, и исход тоже.
А теперь авторитет Николая упал еще ниже, как и авторитет монархии, потому что если бы в России были сильны монархические настроения, то, безусловно, или брат царя Михаил Александрович, или кто-нибудь другой вступил на престол. А так монархия была, что называется, битой исторической картой в тех условиях.
Тем не менее массовые убийства офицеров на флоте вызвали широкий резонанс. Почему? Потому что русский флот в Первую мировую войну понес небольшие потери. До конца 1917 года на Черноморском и Балтийском флотах во время боевых действий погибли 164 офицера. Это составляло 2–4 % офицерского корпуса (считая от его численности в разные периоды войны). Во время революционных событий в Кронштадте, Петрограде и Гельсингфорсе были убиты 64 флотских офицеров, то есть чуть меньше половины числа жертв войны. На фоне первой цифры вторая выглядит исключительно большой.
Хочется предостеречь читателей от излишнего доверия к мемуаристике, описывающей эти события. Одни авторы пытались обелить матросов и намекали, что убивали офицеров не они, а люди, переодетые в матросскую одежду, например немецкие шпионы. Это, конечно, не соответствует истине. Вторая тенденция заключается в демонизации происходящего. Мемуаристы, которые относились к этому течению, живописали жестокость матросских расправ. В этом также присутствует изрядная доля преувеличений.
Если мы посмотрим, кто стал жертвой этих событий, то увидим, что в эти дни было убито чуть больше 3 % от общей численности генералов и адмиралов, тогда как штаб-офицеров и обер-офицеров 1 % от общей численности. Кроме того, основными жертвами стали строевые офицеры, на втором месте офицеры по Адмиралтейству. Инженеры-механики практически не пострадали. По занимаемым должностям жертвами стали командиры кораблей, командиры рот и вообще командиры частей и соединений, как корабельных, так и береговых. То есть люди, в чьих руках находилась вся полнота дисциплинарной власти. Те, кто своей дисциплинарной практикой мог вызвать неприязнь со стороны матросов.
А что стало толчком к массовым убийствам флотских офицеров?
Два офицера, убитых в Петрограде в первые дни Февральской революции, пытались остановить матросов от присоединения к революции. Одним из них был командир крейсера «Аврора» Михаил Никольский.
Особая ситуация сложилась в Кронштадте. Туда списывали, во-первых, наиболее беспокойных матросов, а во-вторых, офицеров, которые в боевом деле были не очень хороши, но могли железной рукой поддерживать дисциплину среди личного состава. В мемуарах матросов-кронштадтцев часто звучит словосочетание «каторжный или штрафной корабль». Видимо, матросы между собой говорили о том, что там-то установлен каторжный режим. Действительно, командир корабля был способен превратить службу матросов в ад. Некоторые командиры считали, что в Кронштадте собрался такой контингент, который необходимо держать в ежовых рукавицах. Понятно, что с началом революции всплеск матросской ярости был направлен на этих офицеров. Жертвами матросов пали адмирал Роберт Вирен, несколько других адмиралов и генералов, ряд командиров кораблей и старших офицеров.
В Ревеле жертв не было. Там адмирал Пилкин 3 марта во всеуслышание объявил о произошедшей революции и вопреки запрету командующего флотом приказал отпустить матросов на берег. Они сошли на сушу, поучаствовали в митингах, выпустили пар и вернулись на корабли.
Без кровавых эксцессов можно было обойтись и в Гельсингфорсе, но помешало роковое стечение обстоятельств. Восстание началось на линкоре «Павел I», где командир корабля по собственной инициативе отложил оглашение приказа командующего флотом Непенина с описанием революционных событий в Петрограде. Везде этот приказ зачитали команде между 15 и 16 часами, а на «Павле I» решили повременить до вечера. Однако корабли стояли в гавани вмерзшими в лед, и матросы начали переговариваться с моряками соседних судов. Старший офицер «Павла I» Яновский бросился их разгонять, видимо, это и вызвало взрыв недовольства, потому что, с точки зрения матросов, события вроде бы укладывались в логическую картину. Всем объявили, что произошла революция, а на «Павле I» нет, к тому же запрещают узнавать об этом у матросов с других кораблей.
Контрреволюционеры!
Совершенно очевидно, что командир корабля и старшие офицеры что-то замыслили против революции. Нельзя им позволить реализовать свои замыслы. Ну а корабль — тесный мирок, и когда градус взаимоотношений между людьми зашкаливает, может произойти выплеск насилия. Яновский, которого матросы не любили за дурной нрав, был убит. Одним из первых на «Павле I» погиб мичман Булич, который стоял на вахте. Он был молодой, только что выпустился из Морского корпуса. По воспоминаниям очевидца, Булич бросился навстречу матросам, которые побежали за оружием, с криком: «Куда вы, сволочи?» Это, конечно, было не самое правильное поведение в той ситуации. Штурмана корабля Ланге подозревали в том, что он агент полиции. Он вернулся с берега на корабль в разгар восстания: его схватили и стали допрашивать, кто является его агентами среди матросов. Штурман вроде бы пообещал все рассказать, и в этот момент кто-то ударил его прикладом по голове, причем матрос Ховрин пишет, что, скорее всего, это и был один из осведомителей Ланге, решивший заткнуть рот офицеру. Ховрин, который стал потом активным большевиком, членом Центробалта и участником Гражданской войны, признает, что на флоте убивали и тех, кто попадал под горячую руку, как Булич, и просто сводили счеты.
После первых убийств волна насилия только усилилась, потому что матросы уже натворили дел на несколько смертных приговоров каждому. Вообще для расстрела в военное время было достаточно поднять руку на офицера, то есть просто замахнуться для удара. Если же матрос хватал офицера и срывал погон, этим он подписывал себе смертный приговор, не подлежащий обжалованию. А тут бунт, убийства!
А случаи расстрела за сорванный погон реально были?
В 1905 году матросов расстреливали за сорванный с офицера погон, и память об этом была жива. Поэтому с самого начала восстания матросы почувствовали, что перешли грань. Это, видимо, многих подстегнуло к тому, что нужно еще кого-нибудь убить, чтобы окончательно закрепить результаты революции.
Соответственно, эпидемия убийств перекинулась на соседние корабли.
Группы разъяренных матросов переходили с корабля на корабль и пытались расправиться с офицерами. На небольших судах, на миноносцах, скажем, где отношения между матросами и командованием были сравнительно приличными, команда очень часто защищала своих офицеров. Вахтенный просто не пускал на судно посторонних, собственно, на этом дело и заканчивалось. Вооруженным матросам говорили, что мы, мол, с нашими офицерами сами разберемся, а вы идите своей дорогой. Но если жаждущим крови удавалось проникнуть на корабль, они убивали всех офицеров, сидевших в кают-компании.
А что произошло с командующим Балтийским флотом адмиралом Непениным?
Непенин вызывал к себе неоднозначное отношение со стороны матросов. Он только осенью 1916 года стал командующим Балтийским флотом и начал с подтягивания дисциплины. В первые дни после назначения он проехал по Гельсингфорсу и арестовал 39 матросов за неправильное отдание чести. Отдание чести, к слову, было сложным ритуалом: существовали три разные формы. В отношении адмирала или генерала нижний чин должен был становиться во фронт (то есть вставать навытяжку), за десять шагов до приветствуемого встать по стойке смирно, повернуться боком к проходящему адмиралу или генералу, приложить руку к козырьку, провожать их глазами, дождаться, пока они отойдут на десять шагов, затем повернуться и двигаться прежним маршрутом. Конечно, подобным упражнениям матросов обучали, но когда служба подходила к шестому-седьмому году в условиях мировой войны, такие ритуалы начинали восприниматься как излишние.
И 3 марта на части кораблей была принята радиограмма, посланная кем-то из матросов, неизвестно, с какого корабля. Говорилось в ней примерно следующее: «Не верьте тирану, вспомните приказ об отдании чести». Речь шла о Непенине: матросы сомневались, что адмирал искренне встал на сторону революции. Командующий попытался с матросами поговорить. В тот же день он встретился с их делегатами. Встреча прошло спокойно, и положительную реакцию матросов на разговор с командующим в штабе восприняли как знак, что Непенин овладел умами.
А что матросы просили?
Ренгартен пишет, что они просили о какой-то, с его точки зрения, ерунде. Чтобы на берег отпускали почаще, чтобы не донимали мелкими придирками в отдании чести, чтобы обращались к ним на «вы». Ренгартен отмечает, что ему было больно смотреть на Адриана (он называет Непенина по имени), который и так измотался, а тут еще со всякими глупостями надоедают.
Матросы, видимо, это глупостями не считали.
Безусловно, эти бытовые требования для них были животрепещущими. Но отсутствие политических требований в просьбах матросов я бы отнес к тактике их поведения. Они ведь не знали до конца, что происходит и чем дело кончится. И если бы они адмиралу выдвинули требование о создании матросских советов, они бы сами сунули голову в петлю, повернись события иначе. А ведь в тот же день матросы шхерного отряда Балтийского флота вынесли резолюцию, содержащую политические требования: поддержка Временного правительства, отправка на фронт жандармов и полицейских, замена их ранеными и больными солдатами и матросами с фронта, введение единого уголовного законодательства для матросов и офицеров, то есть единой меры наказания, которая по старому судному уставу полагалась офицерам значительно более мягкой. Это уже было серьезно.
Так что Ренгартен оценивал ситуацию неверно. И это доказало убийство Непенина 4 марта. Толпа матросов отправилась встречать членов Временного комитета Государственной думы, которые приезжали в Гельсингфорс, и очень настойчиво звала с собой Непенина. Дело происходило в районе Катаянокка современного Хельсинки, где находился Свеаборгский порт. Они сошли на берег по льду, направились в сторону вокзала, и вдруг в воротах Свеаборгского порта кто-то выстрелил адмиралу в спину.
Это внезапное убийство обросло всевозможными слухами. Но, думается, что разговоры о немецкой агентуре можно отмести сразу. Очевидно, что смерть Непенина — дело рук наиболее радикально настроенных матросов, которые боялись, что адмирал сможет овладеть ситуацией на флоте и начнет бороться за сохранение старых порядков, которым, как они знали, он был привержен. Это убийство, я думаю, надо воспринимать в том же контексте, что и убийство военного губернатора Кронштадта адмирала Роберта Вирена. Матросы его арестовали и повели на Якорную площадь Кронштадта явно с какой-то целью. Но не довели: по дороге он был убит выстрелом в спину.
Временное правительство стремилось, насколько это было возможно, не привлекать внимания к этим расправам. Характерно, что все убитые были исключены из списка флота приказами с формулировкой «как умерший». Поэтому иногда трудно отличить офицеров, умерших своей смертью в 1917 году, и жертв матросских расправ (информация сохранилась не обо всех). Только четыре офицера в 1917-м были исключены из списка как «убитые забывшими долг и совесть командами». Это офицеры, расстрелянные на линкоре «Петропавловск» после выступления генерала Корнилова. Морской министр адмирал Вердеревский имел храбрость издать приказ об исключении их из списка с такой формулировкой.
Конечно, все это не украшает нашу историю и наш флот. Но подобные события всегда были и будут неизбежным спутником любого революционного взрыва. И если реформы запаздывают или не решают вопросы, стоящие перед обществом, остается только революция. Если бы после 1905–1907 годов Россия стала по-настоящему конституционной монархией, то, возможно, и событий 1917-го не случилось бы. Но реформы не были проведены. А учитывая, что у нас и страна большая, и проблемы застарелые, потому что накапливались долго, то раз уж революция началась, она неминуемо должна была приобрести радикальный характер.
Если оценивать ситуацию в исторической перспективе, то Февральская и Октябрьская революции настолько полно решили некоторые проблемы нашего общества, что мы сейчас даже и не задумываемся, что они когда-то существовали. Элементарный пример: гражданские права женщин. В нашем обществе этот вопрос был решен в 1917 году раз и навсегда. Женщины получили избирательные и гражданские права, к примеру, право открывать счет в банке и заниматься любой деятельностью, не запрещенной законом. А в Южной Америке, например в Чили, женщины получили право открывать счет в банке только после падения режима Аугусто Пиночета.
Февральская революция сняла многие барьеры, в том числе на флоте. Сразу же доступ в Морской корпус открылся для детей нижних чинов, абсолютно невозможная ситуация в царской России. Были полностью ликвидированы сословные ограничения для поступления в отдельные гардемаринские классы, то есть теперь у каждого появилась возможность получить чин строевого офицера флота независимо от происхождения.
Революция также ликвидировала резкую грань между офицерами военного времени и кадровыми офицерами. Теперь офицеры военного времени могли повышаться до старшего лейтенанта, а затем, сдав экзамены, переходить в кадровый состав флота. Ранее это было практически нереально.
В марте 1917 года начинается зачисление матросов в школы офицеров военного времени, которые ранее имели определенный образовательный ценз. В конце мая прошел первый выпуск прапорщиков по Адмиралтейству. Шестым по успехам в науках шел бывший унтер-офицер из Севастополя Бадрян. Он имел всего четыре класса образования. Среди 150 человек в этой школе были в основном молодые люди с полным средним образованием. Тем не менее Бадрян смог занять шестое место среди соучеников, которые, казалось бы, имели гораздо больший багаж знаний. Вот для таких, как он, образовательные и карьерные шлюзы были открыты Февральской революцией.
20 марта 1917 года, то есть чуть меньше чем через месяц после Февраля, в школу офицеров военного времени были приняты первые молодые люди иудейского вероисповедания. К концу года уже насчитывался десяток офицеров береговой службы из иудеев.
А раньше существовал категорический запрет?
Да, еще со времен Екатерины II существовал запрет на производство иудея в офицеры. Так что многие барьеры пали. Но инерция революционного действия была очень велика, и рядовые матросы хотели еще большего. Начался процесс искривления в другую сторону.
Матросы вообще были любопытной социально-профессиональной группой, которая выступала на политической арене во многом как единое целое. Их лидеры занимали, как правило, очень левые позиции, а сами они тяготели к демократии.
Здесь можно порассуждать о будущем человечества. Лично мне было бы неприятно жить в мире, где все предопределено от начала и до конца, где только чиновник или начальник указывает и бьет палкой, а люди остаются такими глупыми, что без этого погонщика не могут организовать свою деятельность. Я верю, что в отдаленном светлом будущем люди научатся сами себя организовывать, и движение к этому я бы оценил позитивно. Другое дело, что путь к непосредственной демократии долгий и тернистый, научиться ей можно только на своих ошибках. Теоретически можно сколько угодно рассказывать человеку про велосипед, но, пока он не сядет на него и не упадет несколько раз, он не научится кататься. Поэтому глупо ругать матросов, которые пытались построить по-настоящему демократическую структуру и сделали бесконечное количество ошибок. Они обязательно должны были их совершить, иначе и быть не могло.
К сожалению, исторические события развивались в нашей стране так, что мирного, спокойного времени на то, чтобы научиться строить демократию, у нас не было. Зато была жесткая необходимость военного отпора всевозможным интервентам. А в обществе той эпохи, да и сегодняшней, для этой цели не подходит ничего, кроме регулярной армии. И поэтому большевики, пришедшие к власти под лозунгами советской демократии, были вынуждены строить жесткую вертикаль власти, потому что иначе отбиться невозможно.



А. Н. Энгельгардт о крестьянах в России, которую мы потеряли. Часть X

Из книги Александра Николаевича Энгельгардта "Письма из деревни".

В деревне нам без собак никак нельзя быть, хотя иногда из-за собак, которые без разбору брешут на всех проезжающих, не различая начальства от простых смертных, случаются неприятности…
У нас ведь каждый, кто имеет место, кто носит кокарду, считает себя начальством. На что уже начальник железнодорожной станции – и кокарды у него нет, только красная шапка, – а и тот считает себя начальником над всеми пассажирами пришедшего поезда. А генерал какой-нибудь из Петербурга, тот всех считает своими подчиненными и при случае пушит начальника станции за остановку поезда. Кажется, и жить бы нельзя при таком бесчисленном множестве всякого начальства, но жить можно, если узнать, в чем фортель: ничего больше не нужно, как только самому становиться на время начальником. Закричал на вас начальник станции или почтовый чиновник, вы сейчас к нему: «ты что!» – непременно отступит и подумает, что вы-то самое начальство и есть. Даже с генералом этот прием хорош…
Представьте себе положение русского человека, когда он в каком-нибудь частном случае не будет знать – начальство он или нет?
[Читать далее]

И во все-то он, начальник, вмешиваться может, потому – под все закон подведен. Ты и не думаешь и не гадаешь, но смотришь, не по закону. Никогда ты не можешь знать, прав ты или нет. Ну, и боится человек.
– Ты для чего это березки рубишь?
– На метлы, батюшка, на метлы к овину.
– Ну, руби себе, руби.
– Спаси тебя бог, родименький, спасибо!
Одумался.
– Постой. Зачем теперь метлы, хлеб еще не поспел?
– Гатуем наперед, батюшка, наперед гатуем.
И всюду так, всюду ему нужно нос всунуть.
– Ты это что? Охотишься? – останавливает он мужика с ружьем. – А покажи-ка, какие у тебя пыжи? А! из пакли! А ты не знаешь, что это запрещено. Штраф!
– Что ты, батюшка, ваше благородие, помилуй, ослобони, ради бога. Не знал. Вот тебе зайчик молоденький, русачок!
Конечно, все эти законы, распоряжения издавались и прежде, потому что забота о мужике всегда составляла и составляет главную печаль интеллигентных людей. Кто живет для себя? Все для мужика живут! Все мы, интеллигентные люди знаем и чувствуем, что живем мужиком, что он наш кормилец и поилец. Совестно нам, вот мы и стараемся быть полезными меньшей братии, стараемся отплатить ей за ее труды своим умственным трудом…
Мужик глуп, сам собою устроиться не может. Если никто о нем не позаботится, он все леса сожжет, всех птиц перебьет, всю рыбу выловит, землю попортит и сам весь перемрет. Ему бы только ухватить что можно, увидел тетерку на яйцах весной – бьет: все же, говорит, кусок скоромины во щи! И не думает, что уничтожает целый выводок, который доставил бы летом огромное удовольствие охотнику с хорошим сетером. Водится в озере снеток – он вылавливает его дочиста, такие умудряются снасти строить, что немец даже позавидует, дочиста выловит, ни одной рыбешки не оставит. А для чего? Для того, чтобы снеток продать, подати заплатить, хлеба себе купить. А об том и не думает, что, вылавливая так снетков, он их переводит начисто, так что со временем в озерах снетков не будет, и не с чем будет в посты купцам и попам щи готовить. Найдет в лесу, да еще в господском, рябину, покрытую ягодами, рубит все дерево, чтобы набрать рябины на зиму. «Скусна, – говорит, – рябина, как ее морозом прохватит – не хуже яблок». Рубит целое дерево, чтобы потом есть такую дрянь, а об том и не думает, что если срубать деревья, то со временем не будет рябины и не на чем будет водку настаивать.
Повторяю, и прежде законов было много, но все же было легче, потому начальство было далеко. Выйдет распоряжение, отдадут приказ по волостям – ну, и исполняют по деревням, которые на значительных проезжих дорогах стоят. А затем так и остается. Без нового приказа никто исполнять не станет, все думают, приказано было только на «тот раз». Вышел приказ не рубить березок на «май», куда приказ дошел «окретно», там и не рубили тот год. На следующий год нет приказа – везде «май» ставят. Пришел «строгий» приказ насадить по улицам березки – насадили. Березки посохли. Нет на следующий год приказа – никто не подсаживает новых, да и начальство волостное само о приказе забыло. Притом же волостной староста-сотский, как мужики, тоже по-мужицки думают, что распоряжение на этот раз только и сделано. Пришел приказ канавы по деревням копать, чтобы грязи на улицах не было, а как ее рыть? Каждому против своего двора – не подходит, сообща – где же тут сговориться. Авось, обойдется и так, авось, начальство позабудет. Иногда и обходится. Казалось бы, вешки по дорогам зимой уж положительно нужно ставить – сам же без вешек ночью заплутаешься, – однако без приказа никто вешек не поставит, потому привыкли приказа дожидаться. Подати теперь платить. Каждому бы можно из опыта знать, что подати нужно заплатить в срок, что их не простят, а все-таки без особенного, да еще строгого, приказа никто, ни один «богач» платить не станет. Може, и так обойдется, може, и не потребуют.
И еще повторяю, всегда было много законов, но прежде легче было. Наедет когда высший начальник, становой или сам господин исправник, где ему все помнить! Он только то и помнит и насчет того и едет, что «по времени» требуется. Проявилась чума – налегли на чистоту: избы студить, рубашки менять, рыбу тухлую не есть. Донимали чистотой. Мы уже боялись, как бы нам не запретили навоз на дворах копить. Мы-то радуемся, когда у нас много навоза, мы его любим, нам и дух его приятен, а начальство не знает, что «положишь каку, а вынесешь папу». После чумы насчет чистоты легче стало, ни изб студить не приказывают, ни тухлой рыбы есть не запрещают. Пожары набежали. Пошли березки, кадки, пожарные инструменты, постройки по планам, амбарушки срывать, трубки не курить, овины на пятьдесят сажен относить – земли-то у крестьян ведь много, так что ж тут какие-нибудь пятьдесят сажен значит? Проявились где-то злонамеренные люди, опять пошла тревога: паспорты и билеты спрашивают, оглядывают каждого. В город нельзя без вида поехать, даже друг к другу в гости с билетами стали ездить, потому что без билета, того и смотри, в холодную попадешь. Впрочем, ловля злонамеренных людей пришлась по вкусу, так что начальству тут не то что требовать, а скорее сдерживать нужно было. Мужики думали, что злонамеренные люди, студенты, то есть, восстают против царя за то, что он хочет дать мужику земли; помещики думали, что злонамеренные люди хотят отнять у них земли; попы – что они настаивают на уменьшении количества приходов, о точной поверке свечных сумм и разных иных, неприятных для поповских карманов новшествах; железнодорожные чиновники – что при столкновении поездов они-то и возбуждают протесты, рассматривают гнилые шпалы, списывают; наконец, что они хлопочут об уничтожении красных форменных фуражек, присвоенных начальникам станций. Словом, каждый спешил помочь начальству изловить их.
Прошла чума – прошла и чистота; прошли пожары – и амбарушки стоят на прежних местах; пройдут злонамеренные люди, пройдут и билеты. Но так как начальство не захочет сидеть сложа руки, то проявится еще что-нибудь. Например, чтобы птичьих гнезд не разоряли и кротко обращались с животными.
Так все скачками и идет. Понятно, что где же высшему начальнику, например, господину становому приставу, все помнить и знать? Он должен быть и архитектор, и химик, и врач, и инженер, и зоолог, и политик, и историк. Едет он и видит, что малец на дереве сидит и гнездо птичье разоряет. Это запрещено, но при сем есть исключение; гнезда хищных птиц разорять дозволяется. Вопрос, чье же он гнездо разоряет, воронье или голубиное, воробьиное или трясогузкино. Где же начальнику всех птиц знать, у которой птицы какое гнездо, какие яйца. К счастью, тут является на выручку следующее: истребление хищных зверей в запрещенные сроки допускается не иначе, как по предварительном о том каждый раз извещении уездной полиции.
– Эй! Петров, – обращается он к скачущему подле экипажа низшему начальнику, – извещал он тебя, что будет истреблять гнезда хищных птиц?
– Никак нет-с.
– Эй ты, мальчик!..
Но тут опять вспоминается, что правило сие не распространяется на владельцев и стрелков их, которые в собственных дачах могут истреблять хищных зверей во всякое время года и без ведома полиции.
– Эй, мальчик!
– Чаво?
– Из какой ты деревни?
– Из Подерева, – отвечает мальчик, слезая с дерева.
– Вы на выкупе?
– Чаво?
– Экий непонятный, на выкупе вы?
Мальчик, давай бог ноги, удирает в лес. Ко-ко-ко-ку-дах! – вдруг гулко раздается из лесу.
А что, например, щука хищный ли зверь. Мне недавно один охотник, господский стрелок, рассказывал следующий случай. Весною, когда щуки трутся, они всплывают к поверхности воды на мелкие места. В это время их стреляют из ружей. Охотник стрелял щук в господском прудке, как вдруг наехал «начальник» и придрался. «Весною, во время вывода молодежи, запрещено стрелять», говорит. Охотник возражал, что щуки разведены барином, собственные, господские, что этак весной, пожалуй, телят нельзя будет резать. Услыхав этот рассказ, я стал в тупик. Знаю, что хищных зверей дозволяется бить, знаю, что щука рыба хищная, но не знаю, распространяется ли закон об охранении весною животных на рыб. Неводами, знаю, что и весною ловить не запрещается, но стрелять?..
Нужно заметить, что здесь дело коснулось охотника, служащего у богатого барина, имеющего значение. Охотник – человек опытный, видавший виды, понимающий, у кого он служит, и потому дело окончилось препирательствами. Ну а попадись мужик – штраф и рыбу отберут.
Высшему начальнику, например, становому, нужно ужасно много знать. И гнезда всякие знай, и яйца у каждой птицы знай, и социалиста умей отличить, и просто опасного человека узнай…
Когда появились злонамеренные люди, то развелось такое множество охотников писать доносы, что, я думаю, целые массы чиновников требовались, чтобы только успевать перечитывать все доносы, все хотят выслужиться, авось, либо крайчик пирожка попадет, если открытие сделать. Чуть мало-мальски писать умеет, сейчас доносы пишет. Совсем начальников загоняли, особенно к кому в стан попадет подозрительный человек, который ни с кем не знается, в земстве не участвует, занимается каким-то хозяйством, клевер какой-то сеет, с мужиками никаких судебных дел на имеет. Тут доносов и не обобраться.
Доносят, например, что к такому-то помещику, тогда-то приходила толпа студентов. Представьте себе, «толпа студентов» – ведь это что? Нельзя не сделать дознания. Едет начальник в деревню, подсылает для расспросов начальника пониже. Да, говорят мужики, были какие-то, к нему большой приезд, разный народ бывает, хозяйствовать учиться приезжают. Недавно вот один уехал, работать хотел, мужицкой работе научиться, не выдержал, кишку испортил и уехал. А кои и научатся, один был так ничего – до крестьянина куда, – а ничего, большую силу имел. Справляется начальник, расспрашивает и узнает, что действительно приходила целая толпа, что начальство одного учебного заведения прислало к помещику для обозрения хозяйства. Тьфу ты, черти! – бесится становой.
Потом доносят, что такой-то ходит на деревенские свадьбы, разговаривает с мужиками, расспрашивает о хозяйстве, «восстановляет против других помещиков», вследствие чего крестьяне у них не работают, а у него работают, держит в числе работников дворян, студентов, нигилисток. Опять дознание, расспросы по деревне. Как же, говорят мужики, бывает и на свадьбах. Вон онамеднись у Ильича на свадьбе был, дочка баринова до утра с нашими девками плясала. Бывает, вино пьет, песню до утра слушает, разговаривает, любопытный барин, примечательный. Хозяин, на расчет аккуратен – оттого к нему и на работу идут, у иных еще и не жато, а у него ни снопа в поле, он да безносовский барин первые на расчет господа, оттого у них и работают. Судов тоже не любит, никогда не судится, а что насчет потравы или поруба, так держи ухо востро. Порядок у него, топора, шкворня ни разу не пропало, потому что порядок, каждому на руки сдано. Разный народ к нему ездит, хозяйствовать учатся. И пашут, и косят, и молотят. У него, чтобы баловство какое – нет, в ряд со всеми гони… Как у него хозяйству не быть, расчет чистый, насчет денег первый сорт. У него денег много, ему из Питера присылают, он по деревням ходит, все разузнает. Разузнает, спишет, в Питер отсылает, а ему за это оттуда денежки присылают – сотни по три присылают. Любопытствуют тоже, как хозяйство ведется.
Доносит железнодорожный начальник, что к такому-то тогда-то двое весьма подозрительных молодых людей, черненький и белокуренький, приехали, и чемодан у них большой такой, тяжелый, еле втроем вынесли. Дознание. Оказывается, что к помещику дети-гимназисты приехали и чемоданчик у них с книгами – известно, гимназисты, им, чтобы не баловались летом, тоже кучу уроков задают.
Трудно и высшим начальникам: скачи за 35 верст, дознавай! Особенно нынешним летом трудно было, пока все не перемололось.
Знай все законы, все распоряжения, все бумаги. В особенности с бумагами трудно. Придумают что-нибудь, напишут, ты только что выучил, запомнил – глядишь, новое выдумали, а старое прочь. Когда-то я служил секретарем отделения в одном комитете. Ужасно трудно было сначала, пока не подладился. Что ни день, то бумаги. Нужно «сообразить с делом», собрать справки, подготовить журнал, прочитать в комитете, изменить, согласно замечаниям членов. Однако я скоро заметил, что составлять журналы по каждой бумаге совершенно излишне, потому что то и дело одна бумага отменяет другую. Вот и надумал я тогда гнездышко копить. Получу, бывало, бумагу и положу на полку, еще получу бумагу по тому же предмету – опять положу. Так гнездышко и коплю помаленьку. Бывало, председатель говорит: «Что же вы не докладываете бумаг». «Не время еще, ваше высокопревосходительство, – отшучиваюсь я, – еще в гнездышках лежат, может, и выведутся». И действительно, смотришь, бывало, и вывелись. Вдруг получаешь бумагу, которая похеривает все гнездышко, так что или вовсе не нужно писать журнал, или всего только один журнал на все гнездышко…
Всем советую применять мой способ высиживания бумаг, много спокойнее служба будет. А то получат бумагу, гонят точно и нивесть что. Повремените, редко которая сама собой не выведется, а народу-то легче будет.
Учреждение урядников ознаменовалось тем, что по деревням заведены были ночные караулы. Требовалось ли это прежде или новые начальники завели – не знаю, только прошлую осень насчет караулов очень строго было. Всюду по деревням повешены были доски, в которые караульные должны были стучать по ночам. И действительно, стучали. Выйдешь, бывало, осенью на крыльцо – из всех окрестных деревень грохот слышится. Проезжающих всех останавливают, опрашивают. Чиновника одного акцизного, ехавшего ночью на завод, – вот тебе и старайся незаконные отводы спирта ловить, – в одной деревне остановили, приняли за злонамеренного человека и хотели в холодную засадить, да благо кто-то опознал.
А он- то летает орлом от кабака до кабака, и чуть где нет на улице караульного – штраф. В одной деревне, рассказывали крестьяне, пришлось бабе зимою быть ночью караульной, с их двора черед, а муж был в отлучке. Вот она – известно баба, дура – и отвернись в избу ребенка грудью покормить, неженка, вишь, нашлась, не может на улице покормить и перепеленать. А тут на беду и налети начальство. «Это что? Где караульный?» Поднял крик, шум, всполошил всю деревню, на бабу пять рублей штрафу наложил. Пять рублей! У нас баба зимой за поденщину 15 копеек получает, за 20 копеек она целую ночь мнет лен. Пять рублей! да еще муж побьет. Баба испугалась, начала молить, чтобы помиловал, в ногах у него валяется, а он стоит, подбоченясь, смеется, куражится!
И зачем эти караулы по деревням? И кого это они ловят? Конокрадов, воров? Так конокрад с лошадьми мимо караула нарочно и поехал! Так ты вора и поймаешь – на лбу у него написано, что он вор. – «Кто едет?» – «Свои люди». Караульные видят, что действительно мужик свой человек, ну и ступай с богом. Так вор и станет одеваться по-барски, по-немецки, чтобы его караульные остановили. От пожаров караулы тоже не помогли. Никогда столько пожаров не бывало, как в прошлом году, когда завели караулы. Мужики объясняют, что караулы заведены для «строгости», чтобы значит, «строго». А что стоят мужику эти караулы! Не говоря уже о штрафах, о недосчитанных зубах, если оценить только время, потраченное мужиками на караулы, полагая всего по 30 копеек за ночь на двух человек, составится громадная сумма в сто рублей в год на каждую деревню. Сто рублей на каждую деревню! Да за эти деньги всех воров и конокрадов купить можно.

Допекают мужиков, а уж как евреев доняли, так удивительно даже, как это евреи живут. Всегда еврей должен бояться, всегда можно к нему придраться, всегда можно его обидеть, сорвать с него, да и он сам знает, что без этого нельзя – бери только свое «полозоное». И это положенное как-то тотчас у них, евреев, определяется само собою. Явился новый род начальников, явилось для них и «полозоное».
У нас евреям прежде вовсе не дозволялось жить, теперь дозволяется жить только ремесленникам. Между тем, есть евреи, которых отцы тут жили, которые сами тут родились и народили кучу детей. Разумеется, теперь это все красильщики, дестиляторы и т. п. Жить ремеслом в деревне, конечно, невозможно, да это и не в натуре еврея, а потому живущие здесь евреи содержат мельницы, кабаки, занимаются торговлей и разными делами. Все это запрещено, но все так или иначе обходится. Помещикам евреи выгодны, потому что платят хорошо и на всякое дело способны. Преимущественно евреи ютятся около богатых, имеющих значение, помещиков, в особенности, около винокуренных заводчиков. Как бы там законно ни было все оформлено, но придраться начальнику все-таки можно, и еврей это должен чувствовать и чувствует. Наконец, если сам еврей живет законно и у него все «билеты» в порядке, так опять-таки может оказаться, что у него незаконно проживает какой-нибудь родственник, какой-нибудь учитель для детей или просто наехали разные незаконные евреи к какому-нибудь празднику, свадьбе, шабашу. Евреев преследуют не постоянно, а как-то годами. Иногда их совсем не трогают и, отдавая свое «полозоное», евреи живут спокойно. Нет приказа свыше, а без особого приказа на каждый раз никакие правила, распоряжения, постановления, вообще все, что у нас называется законом, не исполняются и не требуются. Потому-то только и можно жить, ибо «если все по законам жить, то и самому господину становому приставу жить будет не можно», говорит один мой знакомый еврей. Иногда евреи подолгу живут спокойно без всяких ремесленных свидетельств – и ничего…
Вдруг началось гонение на евреев. Не дозволяют жить тем, которые не имеют ремесленных свидетельств, а таковых ни у одного нет. Ну, евреи отмалчиваются, отсиживаются. Не помогает! Гонят, приказ за приказом, сотскому: выпроводить из уезда! Напоят сотского раз, напоят другой, сунут что-нибудь… опять приказ за приказом! Полетели евреи свидетельства добывать и «своих старших» просить, чтобы помогли, похлопотали. Иные добыли, другие нет, а тем временем, пока «свои» выше хлопотали, все идут приказы да приказы. Ничего не поделаешь, начались выпроваживания евреев из уезда в уезд. Нельзя на месте оставаться, нанимает еврей подводы, забирает весь свой скарб, пуховики, скот, кур, еврейку, детей, переезжает в соседний уезд, поселяется там и живет, пока не погонят и оттуда. Тогда он, смотря по обстоятельствам, едет или в третий уезд, или возвращается в прежний. Разумеется, такие перекочевывания не могли быть продолжительны. Поубавилось евреев, но оставшиеся жили довольно спокойно, а помаленьку стали и опять появляться новые.
Но вот наступили новые начальники. Эти скоро узнали, где раки зимуют, житья не стало евреям: никакое «полозоное» не удовлетворяет.
Однажды, обходя поля, я встретил еврейку, торгующую разным мелочным товаром.
– Барин, а барин, куда тут дорога ближе в город проехать, – остановила она меня. Я указал дорогу.
– А чи есть тут по дороге господа?
– Да вот сейчас за леском начальник живет, он из «благородных», с семейством живет, может, и купят что!
– Начальник! Ах, миленький барин, нет ли другой дороги, не можно ли как начальника объехать?
– Можно. Да разве у тебя что не в порядке?
– Нет, все в порядке.
– Так чего же ты боишься, – он ничего.
– Миленький барин, долго ли бедную еврейку обидеть!
Разумеется, я указал еврейке другую дорогу.

…по волостям был приказ три раза в день избы «студить», то есть для очищения воздуха растворять двери, и два раза в неделю белье менять. Это мужику-то, у которого часто всего-то-навсего две рубахи – два раза в неделю белье менять! Дырявую избенку, в которой и так еле тепло держится, студить по три раза в день. Оно, конечно, в избе, где дети, свиньи, телята, овцы, «дух» не очень-то хороший, но прежде, чем приказывать «студить» избы, земство лучше бы похлопотало, как отвести мужику лесу на постройки и на дрова. Что тут «студить», когда у многих топиться нечем. Боялись мы, что для «чистоты» прикажут навоз с дворов возить и сжигать. Как не приказали мужикам ежедневно хорошо питаться, есть говядину, пшеничный хлеб? Говорят, во время заразы это необходимо. Как же это еще земство не издало такого приказа! Ведь удивлялся же, рассказывает Коленов, несколько лет тому назад один приезжий граф тупоумию смоленских мужиков, которые питаются черным хлебом вместо белого, более «питательного», и потому постоянно голодают…

В нынешнем году в нашей губернии на лен напали черви, которые страшно всполошили хозяев. Первый всполошился вяземский помещик Шарапов и тотчас вызвал по телеграфу исправника. Получив отчаянную телеграмму, исправник испугался. Какие такие черви? Прискакал со становым приставом и двумя банками карболовой кислоты («Смол, вест.», 1879 года, № 56 и 57). Но черви ни карболовой кислоты, ни станового пристава, ни даже самого господина исправника не испугались: жрут лен, да и шабаш – никакого уважения к начальству. С легкой руки г. Шарапова посыпались статьи о черве и из других уездов Смоленской губернии. Все корреспонденты, сообщая о черве, пишут одно и то же: ест червяк лен, а начальство не смотрит. Крестьяне, не зная других средств, прибегают только к молебнам и крестным ходам, а начальство бездействует. Ни земство, ни администрация ни к каким мерам не прибегают!
В самом деле, ведь это ужасно! Червяк пожирает наш лен, а начальство смотрит, никаких мер не принимает. Ах, господа либералы, господа либералы! Ничего-то вы сами не можете сделать, все к начальству прибегаете. Да и что же начальству делать? Мало вам того, что по телеграмме прискакал сам господин исправник, да еще со становым и с двумя банками карболовой кислоты! Чего больше. Не губернатору же в самом деле ехать. Что карболовая кислота не подействовала, что червяк и исправника не испугался, так в чем же тут администрация виновата! Червяк ведь не студентам чета, вишь, он какими тучами ползет. Исправник еще с чумы помнит карболовую кислоту, ну, и везет. Чего ж вам больше? Не новых ли начальников против червей завести, не паспорта ли особенные выдумать!




Почему я не люблю борцов за счастье отдельной группы лиц

Автор - Лекс Кравецкий.

Есть человек, который борется за соблюдение прав, я не знаю, продавцов в магазинах, например. Плохо ли это? Да нет, отлично — продавцы в магазинах ничем не хуже остальных честных людей и если их права ущемляют, пытаются как-то подавить, создают им плохие условия работы, мало платят и т.п., то это плохо.

Поэтому, когда человек говорит: «я борюсь за права продавцов в магазинах», то тут всё в порядке и даже хорошо.

Но так только до тех пор, пока он к этой фразе не добавит «…а остальные пусть хоть сдохнут — меня это не волнует».

В этот момент контекст сразу же меняется, и из того, кто боролся за права отдельной группы людей, он становится человеком, который борется за права только этой группы людей. Только за их процветание. И не из-за нехватки времени на всех вообще разом, а принципиально — просто потому, что ему на остальных наплевать.

И если на этом месте он остановится, ещё ничего — ну вот такой он, что делать. Не волнуют его остальные. Узкий взгляд, всё такое. Смотрится оно некрасиво, но всё-таки он имеет на то право.

Однако те, кого я особенно не люблю, редко когда останавливаются на этом. Обычно они — сразу или малёк выждав — начинают развивать мысль: «вообще, если ради продавцов магазинов надо будет опустить всех остальных на самое дно, то я, не задумываясь, это сделаю». «Продавцы должны править миром или хотя бы быть заведомо главнее всех». «Да, чего там, ради блага продавцов, я всех остальных просто поубивал бы».

В этот момент такой человек уже не борец за равные права продавцов со всеми остальными, а борец за эксклюзивные, особые права продавцов — против прав всех остальных. И вообще пофиг, чем он это оправдывает — тем ли, что продавцы страдают или раньше страдали, тем ли, что продавцы, как ему кажется, от природы лучше всех остальных, или даже тем, что лично ему было бы выгодно такое, поскольку он сам один из них.

[Читать далее]

Последнее, правда, озвучивают довольно редко, но между строк оно легко читается. И звучит, надо отметить, столь же мерзко, как попытки политика, запаленного на циничной лжи своим и непричастным, оправдаться словами «ну, это же реальная политика — тут всегда надо врать».

Реал, если вы себе такое позволяете, если вы думаете именно так, если для вас такое — нормальный способ оправдаться, то в чём вообще смысл с вами сотрудничать и идти вам навстречу? Вы без проблем обманете и в следующий раз тоже. Или и в следующий раз тоже вы будете оптимизировать своё личное благо — пусть даже вместе с группой сопричастных, но против блага всех остальных.

Ясен перец, «продавцы» из примера тут очень частный случай. Обычно речь не про продавцов, а ещё хуже: ведь продавец хотя бы выбирал себе профессию. Однако ещё паскуднее это звучит, когда речь идёт про что-то, что люди себе не выбирали — цвет кожи, пол, национальность, рост, здоровье и т.п.

В этот момент борьба за права тех, кто случайно обладает именно таким врождённым признаком, против тех, кто обладает каким-то другим, вообще не имеет оправдания. Если человек вырос в криминальном районе, то он ведь гипотетически может всё равно не становиться преступником. Да, ему будет это сделать гораздо тяжелее, чем выросшему в благополучии, любви и ласке, но хотя бы гипотетическая возможность есть. Однако родиться с другим цветом кожи или другого пола человек не может вообще. И такой «борец» делает его как бы заведомо обречённым: ведь предлагается не просто соответствовать тому, чему из-за условий вот этому вот человеку соответствовать гораздо тяжелее, чем другому, а тому, чему этот человек соответствовать вообще не может. Чего там, даже если он при помощи чудесной операции сменит себе цвет кожи, то и тут можно будет сказать: «а это ты просто перекрасился — всё равно бракованный».

И поскольку на «борьбу за права и благополучие группы лиц» подседает всё больше стяжателей личной выгоды, такое отношение всё чаще проявляется в прямом эфире.

Не, ну, конечно, кроме них есть ещё и люди с крайне узким кругозором, мало что знающие про мир за пределами своего двора, а потому уверенные, что за его пределами живут какие-то одинаковые клоны, которые все заодно. Пропагандий залил таким в уши, что именно «эти гады» портят «нашим» жизнь, а потому их всех заодно надо втоптать в грязь или вообще уничтожить. Эти все плохие, а «наши» все хорошие (ну, кроме, разумеется, тех, кто с такими взглядами не согласен — эти-то заодно с «врагом», а потому тоже плохие). Чего там, «они вообще наверно не совсем люди даже».

Простое такое и понятное мировоззрение: граница чётко обозначена, враги в каждой ситуации очевидны — даже думать не надо. Ну а то, что боремся-боремся с «врагами», но наша жизнь не улучшается, всегда можно списать на то, что «эти гады продолжают нам гадить».

Такое тоже смотрится херово, особенно когда человек принципиально не желает узнавать про жизнь других людей, загоняя отношение к ним на уровень веры, но всё-таки циничное, сознательное преследование личных целей в стиле «а другие пусть хоть сдохнут» ещё хуже.

И нет, сие нельзя оправдать чем-то типа «не существует обратной дискриминации». Фиг там, любая дискриминация — дискриминация. Если она не по результатам деятельности данного человека в отношении других людей, а по характеристикам от рождения, она никогда не оправдана. Поскольку «вину» такими способами удастся «обосновать» вообще во всех случаях.

Мы, немцы, должны мочить евреев, поскольку они продали родную Германию. Мы, русские, должны мочить кавказцев и среднеазиатов, поскольку они преступления совершают. Мы, негры, должны мочить белых, поскольку они держали нас в рабстве. Мы, женщины, должны мочить мужчин, поскольку у мужчин было больше прав.

Да, такое может быть и от узости кругозора, но всё чаще оно — результат расчёта: я — русский (немец, негр, женщина), а потому мне будет выгодно, если русские (немцы, негры, женщины) будут выше других по праву рождения. Благо, я могу сослаться на что-то, что сделали какие-то другие (причём любые — главное, чем-то отличающиеся от меня), а потому как бы обосновать их коллективную вину и нагрести себе бонусов.

Если грамотно цитировать историю и статистику, то всегда ведь будет получаться, что вот они во всём коллективно виноваты. Приезжие в Москве совершают много преступлений. Мужчины третируют женщин. Белые брали негров в рабство. И так далее.

А что, разве неправда? О нет, что вы, всё правда. Просто не вся. И не всё сказанное целиком. И если сказать другую часть, умолчав об этой, и тоже децл приврать в обобщениях, то столь же ловко обоснуется прямо противоположное: что, наоборот, вон те всем должны.

Поскольку, например, белые работорговцы не сами лично бегали по лесам в поисках будущих рабов — им этих рабов продавали другие негры. А сейчас в некоторых странах Африки отдельные негры вполне себе берут в рабство белых.

Поскольку, например, преступления совершают не только приезжие, но и местные тоже. В том числе, в отношении приезжих, и когда сами куда-то приедут. А поскольку местных обычно больше, то «они» (не, ну а чо там, пусть тоже будут «все заодно») и преступлений больше совершают. Причём так в ряде случаев делают даже те, кто изначально находится в более благополучных условиях.

Поскольку, например, какие-то женщины тоже третируют каких-то мужчин. И некоторые из женщин тоже пользуются сложившимся неравенством для получения выгоды не только путём вышеописанной борьбы, но и напрямую тоже: в частности, становясь сознательными содержанками на основании «мужчины должны содержать женщин».

И поскольку, например, в рабство кого-то брали далеко не все белые.

И поскольку, например, женщин третируют далеко не все мужчины.

И поскольку, например, далеко не все кавказцы совершают преступления. И далеко не все русские. И далеко не все арабы. И далеко не все евреи.

Ловкий манёвр тут состоит в том, что «они все клоны». «Они все заодно». Это только мы — разные, поэтому я как бы не отвечаю за ту женщину, которая разводила кого-то на деньги, за того негра, который ограбил белого в подворотне, за того русского, кто убивал и насиловал на Кавказе. Но они-то одинаковые, поэтому они все в ответе коллективно.

Правда, я тоже иногда одинаковый (когда мне это выгодно) — например, меня никогда не брали в рабство, но мне всё равно должны за то, что кого-то другого с тем же цветом кожи взяли. Да, за него вот, хотя он мне даже не родственник — просто цвет кожи у нас с ним совпадает.

Причём должны те, кто в рабство никого никогда не брал. Что? Нет, конечно, я не в ответе за того негра, который поймал другого негра и продал его в рабство — это только мне за второго должны. Все белые, да. За тех из белых, кто его триста лет назад перекупил и перепродал.

Что? Нет, конечно, это же не я содержанка и мужа я не била — за таких я никому ничего не должна. Это мне должны за ту, которую избил муж, сидевший у неё на шее. Да-да, и те, кто никого никогда не бил и на шее не сидел, тоже мне за это должны — коллективно.

Что? Нет, я же никого на Кавказе не насиловал — я не отвечаю за русских насильников там. Это мне должны за тех, кого здесь изнасиловали какие-то кавказские отморозки. Да, все они, кавказцы, мне должны скопом — хотя большинство из них никого никогда не насиловало, да и меня никогда не насиловали тоже.

Поменяйте тут «русских» и «кавказцев» местами — смысл подхода не поменяется. Пудрить мозги можно и так, и так. И, что характерно, и так, и так пудрят.

«Мы», такие молодцы, отбились от французов, когда они к нам вторглись в 1812-м, но вот незадолго до этого напал на французов и огрёб от них, конечно же, не я — это какие-то посторонние люди сделали.

«Мне в любом случае должны коллективно, но я коллективно никому ни за что не должен».

И заодно где-то там подспудно всё время витает уже упомянутое выше: «а чего их вообще жалеть-то? Они ж вообще не совсем люди». «Нам только себя должно быть жалко». И «своих» — когда это лично мне выгодно.

На Кавказе русских выгнали из домов, ограбили, кого-то убили — жалко наших, да. Кучу народов насильно выселили с Кавказа, при этом лишив имущества и уморив по дороге множество людей — о нет, этих не жалко. Наверняка вот это-то было сделано не просто так, а с великим смыслом. Это даже не преступление, а, напротив, доблесть.

Опять же, хотите — поменяйте слова местами. Версия с переставленными «преступление» и «доблесть» тоже существует и ради своих корыстных целей тоже пиарится.

И не только она. Японцы убили кучу гражданских китайцев — очень плохо. Американцы сбросили атомные бомбы на кучу гражданских японцев — Ок, так и надо.

Негр ограбил белого — очень плохо. Белый застрелил негра — так тому и надо: значит, было за что.

Мужчина третирует женщину — очень плохо. Женщина третирует мужчину — а чего их вообще жалеть-то?

Или, опять же, наоборот — всё зависит от того, какая сторона по результатам твоего рождения тебе сейчас выгодна.

Комбинация, обречённая на выигрыш: «ненаши», пострадавшие от «наших», всегда заодно с отморозками, а потому их не жалко, но я в любом случае не при делах, потому что за наших преступников я не отвечаю. Зато получить компенсацию с тех, кто никого не трогал, всегда готов. Причём даже тогда, когда и меня тоже не трогали.

Почему? Во-первых, это выгодно. А во-вторых, на деле-то «остальные пусть хоть все сдохнут» — ради моей выгоды. Мне на них глубоко наплевать — я только делаю вид, что обеспокоен судьбами каких-то людей. Джаст э бизнес.

В общем, тут должно быть всё просто.

Русский ли ты, еврей, немец, кавказец, араб, японец или американец, если ты готов ради своего благополучия (пусть и в составе «группы таких же») притеснять других, ты — козлина. Мужчина ли ты, женщина ли, негр ли, белый ли, православный ли, мусульманин ли, атеист ли, гетеросексуал ли, гомосексуал ли, в любом случае это будет так.

И обратно, кем бы ты из перечисленных ни был, если кто-то предлагает тебе коллективно заплатить за то, чего ты не делал, тому, кто сам ни от чего не пострадал, он — козлина. Кем бы при этом ни был предлагающий.

Поскольку ни один человек не отвечает лично за некие статистические показатели — вымышленные ли, реальные ли: в этом только всех пытаются убедить особо ушлые дельцы. Причём, с вышеописанной избирательностью: «вот так считово, а вот эдак — несчитово».

Но оно не так: это — просто циничные и меркантильные козлины.

Если ты заносишь всех людей скопом по врождённым, приобретённым без их желания или нейтральным (музыкальные вкусы, отношение к религии, цвет одежды и т.п.) признакам в «виноватых», «бракованных», «заведомо низших», «обязанных тебе платить и тебе подчиняться», ты — козлина. Какими бы врождёнными признаками ты при этом ни обладал.

Если кто-то тебя заносит в «виноватые», «бракованные» и т.п. по таким признакам, он — козлина. Кем бы он ни был.

Его может слегка извинить полное незнание окружающего мира, спровоцированное средой, но если все сведения ему доступны, а он от них отказывается, не будучи при этом умственно отсталым, то это значит, он действует ради собственной выгоды против других людей и потому — козлина.

Кем бы он ни был.

И как бы себя при этом не называл — в том числе, «доблестным борцом за права негров/русских/женщин/геев/и т.п.», ибо и такое название он себе даёт исключительно, чтобы тебя было проще прокинуть.

Ну или, да, лично вот ты именно так делаешь — если ты действительно делаешь так.