December 30th, 2019

Петроградский гарнизон как движущая сила революции

Из книги Егора Николаевича Яковлева и Дмитрия Юрьевича Пучкова "Красный шторм. Октябрьская революция глазами российских историков".

Егор Яковлев: Что такое солдатский большевизм?
Константин Тарасов: Термин «солдатский (окопный) большевизм» заимствован из книги американского историка Алана Уайлдмана, который написал двухтомник про армию в период русской революции. «Солдатский большевизм» включал в себя разные радикальные настроения и требования солдатской массы. Главные — вопрос о заключении мира, волновавший каждого солдата, и вопрос о наделении крестьян землей. Это было очень важно для нижних чинов армии, и большевики, которые включили лозунги земли и мира в свою программу, сумели попасть в чаяния значительной части солдат. Те начинали называть себя большевиками, хотя не имели к партии никакого отношения.
[Читать далее]
То есть первичными были все же настроения, а не пропаганда. С вашей точки зрения, почему идея мира оказалась такой популярной к началу 1917 года?
В первую очередь потому, что солдатам было непонятно, за что они воюют. Первую мировую правительству так и не удалось сделать патриотической войной. За эти годы было мобилизовано 15 миллионов человек, основную массу солдат составляли крестьяне. А вопрос, как соотносил себя со страной русский крестьянин начала XX века, не так прост. В то время у большинства была местечковая самоидентификация: мы тверские, мы рязанские — крестьяне были привязаны к своей деревне, редко бывали за ее пределами, и образа страны как таковой у них еще не было. Поэтому свои родные места они были готовы защищать, что, собственно, и произошло потом в период Гражданской войны. Многие из них возвращались с винтовкой с фронта и начинали защищать свою деревню от белых, красных, зеленых. А по поводу «немца» господствовало убеждение, что он до Рязани не дойдет — и за что мы тут умираем, непонятно. Это объясняет, почему, к примеру, латышские части проявили себя во время Первой мировой: война шла уже на их земле. А правительство довольно поздно осознало, что надо выстраивать коммуникацию с крестьянами, у которых преобладал локализм сознания. И надо сказать, что нащупать способы взаимодействия царская власть не сумела.
Мобилизация 1914 года состояла из солдат, которые только что призвались на службу. Это были наиболее боеспособные части, которые война постепенно «выбила». Им на смену пришли солдаты разных возрастов: молодые новобранцы, тридцати- и сорокалетние из запаса. А что такое крестьянин, достигший тридцати или сорока лет в то время? Это глава большой крестьянской семьи. И тут он вдруг оказывается вдали от родных с осознанием, что он их обездолил, потому что на мужчине держалось очень многое. Особенно тяжко было ему получать письма из деревни, рассказывающие, как голодают его дети. Все это снижало боевой дух.
Офицерский состав тоже менялся?
Конечно. В начале войны офицер — это кадровый военный. Но потери в ходе войны привели к тому, что офицерский корпус начал быстро пополняться за счет офицеров военного времени совершенно другого социального происхождения.
Кадровый офицер находился на службе практически всю жизнь. Он окончил военное училище, начал служить в мирное время. В период войны офицеры начинают выпускаться после ускоренных курсов, появляются школы прапорщиков, куда поступают студенты, гражданские чиновники, нижние чины, отличившиеся на службе. Все они сильно изменили структуру армии. Ситуация была совсем другая, нежели в 1905 году, когда можно было четко разделить армию и общество. Сейчас это было уже фактически единое целое. По сути, к 1917-му это был вооруженный народ.

Раз армия олицетворяла всю страну, наверняка она олицетворяла и те противоречия, которые накопились?
Для меня в первую очередь важен социальный конфликт, который закипал в тылу. После того как полк уходил на фронт, в городе оставался так называемый кадровый состав — офицеры-старослужащие, которые должны были готовить новое пополнение. Помимо них в гарнизоне находилось огромное количество раненых офицеров, которые уже не могли вернуться на фронт, а также те, кто был в отпусках (их временно прикрепляли к запасному батальону). Чем больше офицеров в городе, тем больше бросалась в глаза разница в их положении с солдатами — серьезный социальный разрыв.
Во-первых, это чисто бытовая разница. Проблема заключалась в том, что казармы не были приспособлены для проживания такого количества народа. В помещениях находилось в несколько раз больше людей, чем там реально могло разместиться. Но мест все равно не хватало, и солдат селили даже в манежи и конюшни. Специально обустроены были лишь казармы некоторых гвардейских запасных батальонов. Например, канализация была в казармах Павловского полка на Марсовом поле, хотя я не уверен, что она работала. В общем, можно представить, что там творилось.
Но это полбеды. Ситуация в Петрограде была особенной еще и из-за большого количества запретов для солдат. Представьте: нижним чинам не дозволялось ходить по тротуару, они должны были идти только по проезжей части. Нельзя было держать руки в карманах, курить на улице, ездить в салоне трамвая — только на подножке. На некоторых публичных местах вроде кафе и парков висели таблички «Собакам и нижним чинам вход воспрещен». Все это унижало человеческое достоинство, резко диссонировало со статусом защитника родины и точно не способствовало усилению патриотических чувств. И это мы говорим о новобранцах, а представьте себе людей, получивших ранение на фронте. После выздоровления солдат снова оказывался в запасном батальоне и видел к себе то же самое отношение.
Отдельный конфликт касался солдат и офицеров военного времени, которые не всегда были близки к народу. Многие из них были студентами, мобилизованными буквально вчера. Им приходилось управлять мужиками тридцати-сорока лет, и они нередко, не умея по-другому повлиять на подчиненных, прибегали к рукоприкладству или ставили солдата под ружье: в полной амуниции он должен был длительное время стоять недвижно при любой погоде, даже в дождь и град. Были и более унизительные ситуации, например когда заставляли ходить вокруг казармы гусиным шагом. Этим грешили и офицеры военного времени, и кадровые. Есть красноречивый документ: письмо учебной команды запасного батальона Московского полка. Они просят поскорее отправить их на фронт, потому что для них кулак их командира страшнее, чем немецкая пуля. Это декабрь 1916 года!
А офицеры видели, что ситуация накалялась?
Обычно такие вещи вспоминают мемуаристы задним числом. Каких-то серьезных сигналов мне в архивах не встречалось. Единственное, что было предпринято (и что красноречиво говорит о «доверии» власти к военнослужащим), так это инструкция о том, как должны вести себя военные при возникновении беспорядков. В этом случае действовать должны были только учебные команды гвардейских полков, помогая полиции. Всех остальных солдат было предписано запереть в казармах до особого распоряжения! Вероятно, власть чувствовала: что-то может произойти. Но она, видимо, уповала на весеннее наступление 1917 года, которое должно было серьезно сократить количество солдат в Петрограде.
События февраля в гарнизоне начинаются под воздействием пропаганды или стихийно?
Абсолютно точно стихийно. Вести пропаганду в казармах было сложно, это все-таки не проходной двор. Если мы посмотрим на материалы охранки, то увидим, что полицейские были прекрасно осведомлены обо всех политических перипетиях в городе, знали, кто из оппозиционеров на какие слои опирается и кто где имеет влияние. Но о заметной работе политических партий в полках данных нет. Кстати, охранка не бездействовала в отношении революционеров. К примеру, петроградскую организацию большевиков она разгромила дважды. К февралю 1917 года большевики имели более-менее заметное представительство только в Кронштадте, вели агитацию в пригороде, но не в самом городе. Так что никакой агитации в петроградских полках не было.
Но тут и не нужен был политический агитатор. Когда в казарме крыша протекает, и так понятно, кто виноват: начальство. Такие настроения не нужно было дополнительно подпитывать. В воспоминаниях солдат нахождение в казарме сравнивается с тюремным заключением.
Вообще достаточно четко видно, как в феврале начиналась солдатская революция. Спусковым крючком стал приказ стрелять в народ. Демонстранты ходили по городу, выдвигали лозунги. Долгое время их пытались сдерживать, но полиции это не удавалось. И тогда власти отдали приказ, согласно которому гвардейские части должны были помогать полиции. А следом еще один приказ — о том, что солдаты должны открывать огонь в случае неповиновения.
Весь город был разделен на сектора, и каждая гвардейская учебная команда отвечала за определенный район. Например, Невский проспект контролировала 2-я воинская часть, которая состояла из запасных батальонов Павловского и Волынского полков. Один стоял рядом с Казанским собором, другой возле Знаменской площади (ныне площадь Восстания). В обоих местах солдаты открывали огонь. Там было сумасшедшее напряжение: напор толпы, психологическое давление. И уже 26 февраля начались выступления в казармах Павловского полка, а на следующий день волнения в Волынском. Солдаты не выдержали морального напряжения, когда приходилось стрелять в народ, в женщин, которых было немало среди демонстрантов. В толпе действительно были убитые, и на кладбище жертв революции на Марсовом поле не один человек похоронен!
В Павловском полку прошел слух, что во время демонстрации была убита жена одного солдата. Правда ли это, мы не знаем, но суть в том, что крестьянские полки идентифицировали себя с тем народом, который вышел на демонстрации. Если мы обратимся к воспоминаниям Тимофея Кирпичникова, организовавшего выступление Волынского полка, то увидим, что он призывал солдат пойти против офицеров примерно такими словами: «Нас призвали сражаться с немцами, а не с мирными жителями, которых мы должны защищать». В общем, после того как выступили павловцы и волынцы, восстание пошло лавиной. Слухи о выступлении одних полков немедленно приводили к выступлению других. Первый пулеметный полк — это действительно легендарный случай — в двадцатиградусный мороз из Ораниенбаума пешком дошел до Петрограда.
Таким образом, изначально вмешательства каких-либо политических сил не было. В дальнейшем происходит попытка «оседлать» этот бунт. Когда открываются двери тюрьмы «Кресты», выходит огромное число не только уголовников, но и политзаключенных, эсеров, меньшевиков, которые, естественно, попытались взять управление развернувшимися процессами в свои руки. Вмешиваются и либеральные депутаты Государственной думы: они считают, что солдатское движение нужно подпитывать для свержения самодержавия. Становится понятно, что на стороне революции есть офицеры, которые начинают руководить массой и занимать объекты в Петрограде. И уже полностью берут ситуацию под свой контроль.
За что солдаты вышли на улицы?
Прежде всего за социальную справедливость. Вспомним приказ № 1 Петроградского совета. Этот документ напрямую связан с влиянием солдат, по сути, это стихийное народное творчество. Было бы абсурдно утверждать, что авторство этого приказа принадлежит адвокату и социал-демократу Николаю Соколову. Есть воспоминания шести-семи человек, которые описывают появление этого приказа практически одинаково. Соколов просто записал требования солдатских представителей: отменить титулование офицеров вроде «ваше превосходительство», вставание во фронт и отдачу чести вне службы, обязать называть солдат на «вы», обо всех случаях грубого обращения с нижними чинами сообщать в ротные солдатские комитеты. Наиболее важным было создание самих выборных солдатских комитетов, которые должны были руководить политической жизнью солдат и подчиняться только Петроградскому совету рабочих и солдатских депутатов. Это, конечно, резко пошатнуло авторитет офицеров.
Борьбу политических партий за солдат можно проследить по лозунгам. Изначально либеральными думцами был выдвинут лозунг «Война до победы», и первые воинские части, направлявшиеся к Таврическому дворцу, шли с этим лозунгом. Но эсерам и меньшевикам, которые вошли в исполком Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, это не понравилось. Они хотели перехватить инициативу и взять Петроградский гарнизон под свой контроль, поэтому придумали лозунг «Война за свободу» в духе знаменитого революционного оборончества. То есть воевать надо, но не за Босфор и Дарданеллы, а чтобы враги не поработили. И мы видим курьез — в один из дней какая-то воинская часть пришла с лозунгом «Война за свободу до победы». Но потом исполком Совета договорился с членами Временного правительства — и они попытались действовать согласованно.
Что изменилось с приездом Ленина в Петроград в апреле 1917 года?
Большевики стали пропагандировать идеи мира и передачи власти Советам. Кстати, в солдатской среде Ленин был совершенно неизвестен. Нижние чины вообще мало разбирались в политике. За те месяцы, что прошли с начала революции, большую популярность получил Александр Федорович Керенский, особенно когда стал военным министром в мае 1917 года. Не так давно вышла книга профессора Бориса Ивановича Колоницкого «Товарищ Керенский», в которой отражена популярность этого политика в солдатской среде в том числе. Он был известен до революции как адвокат — защитник революционеров, поэтому его уважали прежде всего образованные солдаты. А именно они, как правило, избирались в солдатские комитеты и были главными агитаторами.
Вообще же «политическая физиономия» военной части чаще всего было связана с политической принадлежностью самого активного солдата. Если он эсер, значит, остальные эсеры. Если большевик, значит, и остальные тоже. Группа Плеханова «Единство», которая стояла на позициях правого меньшевизма, была довольно малозаметна в общем социал-демократическом движении. Тем не менее целый Волынский полк оказался ярым ее сторонником. Видимо, это было связано с тем, что ее идеи пропагандировал какой-то популярный солдат. А вот, например, запасной батальон Финляндского полка на протяжении 1917 года вел себя очень леворадикально. Объясняется это личностью местного солдатского лидера — интернационалиста Федора Линде. В Петергофе стоял 3-й пехотный полк, там наиболее популярным оказался представитель большевиков Петр Дашкевич. И даже когда он впоследствии работал в Петрограде, его однополчане продолжали считать себя большевиками.
Когда Ленин приехал в Петроград, его встречали в том числе солдаты. Из заметных представителей был почетный караул Балтийского флотского экипажа, кстати, элитная часть гвардии.
Довольно интересный факт.
Пришли они не по собственной воле. К апрелю 1917 года сложился определенный церемониал встречи эмигрантов. Когда они приезжали, Петроградский совет всегда выставлял караул. Ленина встречали как героя, как видного борца с царским режимом, как лидера одного из ответвлений социал-демократической партии. Всем было понятно, какая это важная фигура на политическом поле. Но интересно, что церемониал был практически всегда один и тот же для всех возвращающихся. К примеру, художник Юрий Анненков писал, что вместе с Лениным приехал знаменитый террорист Борис Савинков. Но это не так. Савинков прибыл спустя пару дней после Ленина на том же поезде, что и лидер эсеров Виктор Чернов. Чернова встречали точно так же, и, видимо, у Суханова в памяти два события просто слились в одно.
К приезду Ленина на Финляндский вокзал подогнали броневик, на котором вождь большевиков выступил сразу по прибытии. Из мемуаров мы знаем, что для «создания этой трибуны» пришлось приложить недюжинные усилия, ведь Ленин приехал в праздничные пасхальные дни. В казармах не было никого. Шофера нашли с трудом, а сам броневик взяли под предлогом испытаний из мастерских петроградского гарнизона. В общем, испытали, покатав Ленина по городу.
Как солдаты восприняли идеи Ленина передать власть Советам, бороться за немедленный мир без аннексий и контрибуций и раздать землю крестьянам?
Надо сказать, апрельские тезисы, хотя и были важным документом, стали известны солдатам далеко не сразу. Зато вокруг Ленина поднялась шумиха, связанная с его путешествием через территорию Германии в пломбированном вагоне. Более лояльные к Ленину политики называли это ошибкой, враги говорили, что он немецкий шпион. Парадоксальным образом именно это сделало имя Ленина широко известным в солдатской массе. Конечно, это усложнило работу его партии: большевистские призывы к немедленному миру без аннексий и контрибуций в этот период могли обернуться избиением агитаторов. Впрочем, изменить ситуацию помог Петроградский совет. Его представители, умеренные социалисты, выезжали в военные части и разъясняли, что Ленин не изменник. Да, его точка зрения экстравагантна, но в целом она нормальная. Ведь многие воевать уже не хотели. Люди стремились вернуться домой к семье. И революционное оборонничество в этом смысле выглядело неким компромиссом: это не война в полном смысле слова. Идея оборонцев в том, что нужно держать фронт, но вперед не ходить, чужих земель не захватывать.
Тем не менее Керенский назначает на июнь наступление русской армии. Главный удар должен наноситься на территории Австро-Венгрии. Как это влияло на настрой солдат?
Я упоминал о соглашении Временного правительства и Совета. Одним из его пунктов было неразоружение и невывод всех частей, которые участвовали в февральском восстании. Этого требовал Петроградский совет, и Временное правительство согласилось. По сути, после появления приказа № 1 армия подчинялась именно Петроградскому совету, и присутствие гарнизона в городе было гарантом защиты завоеваний революции. Весь гарнизон стал революционной гвардией.
В середине апреля ситуация начинает меняться. Из разных полков в Петроград съезжаются представители с фронта и требуют пополнения. Вы, мол, тут сидите, а мы там голодаем, да еще и немец давит. В результате Петроградский совет дал добро на возобновление пополнений. Это позволило командованию петроградского гарнизона отправлять войска на фронт. Часть войск подчинилась, часть нет. Главная проблема была связана с первым пулеметным полком — это 19 000 человек. Они снабжали самым передовым оружием и пулеметчиками весь фронт. Но они отказались выдвигаться. Полк был настроен большевистски, а часть солдат уже склонялась к анархизму. Идея наступления в этой среде была очень непопулярна. Вроде бы у нас революционное оборончество, и тут Керенский под нажимом союзников принимает решение наступать!
Не только пулеметчики — массово не хотели возвращаться на войну фронтовики-ветераны. Господствовало настроение, что они уже отдали долг родине. Пусть первыми идут те, кто там еще не бывал. И командование, как ни странно, с этим согласилось. Первыми на фронт отослали полицейских. Солдаты вообще считали их мародерами тыла. Из запасного батальона Измайловского полка даже специально в Москву ездили, чтобы набрать еще полицейских и жандармов и отправить их к действующим войскам. Следующие, кого собрались отправить на фронт, — новобранцы и те, кто еще не воевал. Кроме того, на фронт отбыли кадровые офицеры. Так Петроградский гарнизон сократился примерно до 200 000 человек — осталась наиболее антивоенно настроенная прослойка.
Керенский надеялся, что его авторитета хватит, чтобы заставить войска наступать. И действительно хватило, но само наступление обернулось отступлением, что усилило антивоенные настроения. В августе была неудачная попытка генерала Корнилова установить военную диктатуру с целью восстановления армейской дисциплины и продолжения войны. Многие офицеры этому сочувствовали, да и как было не сочувствовать? Однако в глазах солдат Корнилов, да и вообще каждый офицер превратились в контрреволюционеров, мечтавших ревизовать демократические завоевания революции. Кроме того, это была дискредитация Керенского. Пошли слухи, что он состоял в сговоре с Корниловым, но в последний момент испугался, что не сможет поделить с ним власть. Солдаты больше не верили, что Временное правительство сможет защитить их интересы. Они больше доверяли Совету. А за передачу власти Советам наиболее решительно стояли большевики, которые благодаря этой своей позиции с начала сентября резко набирают популярность и побеждают на выборах в Петроградский и Московский советы. Ленина шпионом больше никто не называет.
Какие солдатские части выступили в октябре 1917 года против Временного правительства?
Власть в октябре получили Советы в лице Съезда Советов. Большевики были его лидерами, но с ними в коалиции состояли левые эсеры, меньшевики-интернационалисты и анархисты. Это был довольно влиятельный союз, отстранивший от власти Временное правительство.
Поддержал большевиков и их союзников Павловский резервный полк. Если помните, он располагался на Марсовом поле вблизи Зимнего дворца. Это был самый сознательно большевистский полк, в отличие от первого пулеметного, который все же исповедовал «солдатский большевизм». Активное участие в окружении Зимнего принимал Кексгольмский полк. Его казармы располагались на Конногвардейском бульваре. Этот полк четко выполнял приказы военно-революционного комитета о движении на Зимний. Этих сил вполне хватало. Они легко меняли караулы в ключевых точках города: часть, верная революционному комитету, приходила, к примеру, на мост и требовала у лояльных Временному правительству юнкеров уйти. Если те отказывались, у них силой вырывали винтовки и занимали их места, но подобных эксцессов было немного: юнкера, как правило, просто расходились.
По результатам голосования в Учредительное собрание большевики безоговорочно победили на Западном и Северном фронтах, а также на Балтийском флоте. Чем бы вы объяснили это?
На Втором съезде Советов по инициативе большевиков принимаются два декрета: о земле и о мире. Таким образом, два самых главных вопроса, которые волновали солдат, решены. Это, кстати, объясняет, почему Учредительное собрание было столь легко разогнано. Оно не нужно было солдатам, которые не понимали эту «интеллигентскую игру». По существу, они уже получили что хотели. Именно поэтому значительную поддержку большевиков на выборах в Учредительное собрание мы видим со стороны солдат. Но это не означало, что солдаты готовы беспрекословно выполнять все приказы большевиков. Это хорошо заметно по февральскому наступлению немцев в 1918 году, когда солдаты не выказали большого рвения сражаться с «империалистами», когда к этому призвал Ленин. Они реагировали только на то, что было им близко.
Как бы вы охарактеризовали роль солдат Петроградского гарнизона в Февральской и Октябрьской революциях?
Назвал бы ее ключевой. Февральская революция без присоединения к ней Петроградского гарнизона не была бы победоносной. И в октябре столичные солдаты оказали большое влияние на события. Но есть оговорка: лишь небольшая их часть действительно активно участвовала в отстранении от власти Временного правительства. Подавляющее большинство заняло недружелюбный по отношению к правительству Керенского нейтралитет. Если бы у Временного правительства была возможность использовать, к примеру, броневики, которые стояли в Петрограде, история пошла бы по другому пути. Однако к этому моменту Керенский всем опостылел, и никто не хотел защищать его.



А. Н. Энгельгардт о крестьянах в России, которую мы потеряли. Часть XII

Из книги Александра Николаевича Энгельгардта "Письма из деревни".

Конечно, все желают урожая, все молятся об урожае, но это так только, потому что зазорно. А кто не радуется высоким ценам на хлеб? Кто не радуется, что хлеб по высоким ценам шибко идет за границу? Мужик только не радуется, но разве он, сиволапый, что-нибудь понимает в важных экономических вопросах ввоза и вывоза, восстановления ценности кредитного рубля и т. п. Ему бы только все жрать да чтоб хлебушка дешев был.
Для хозяев, ведущих свои хозяйства нанятыми руками, в особенности там, где обработка производится даже не батраками, а соседними крестьянами-хозяевами, с их орудиями и лошадьми, важно не только то, чтобы хлеб был дорог, но еще более важно то, чтобы был неурожай, чтобы мужик вынужден был наниматься на летние страдные работы еще с зимы за дешевую цену, чтобы он вынужден был запродаваться для того, чтобы упасти свою душу, как говорят мужики, словом, чтобы мужик был дешев. Вы представьте себе только, что всюду, несколько лет подряд, превосходный урожай, что мужику нет надобности покупать хлеб, что тогда будут делать помещики со своими хозяйствами? Не нуждаясь в деньгах для покупки хлеба, мужик-хозяин, имеющий свою землю, свое хозяйство, не продает себя на лето, не хочет работать на другого, напротив, он сам принаймет покосу, земли. Если бы не недостаток хлеба, не нужда, кто стал бы, имея свое хозяйство, свою землю, работать на чужой земле, в чужом хозяйстве? Свой покос стоит, свое подкошенное сено лежит, а ты иди убирать чужой покос, потому что «обвязался», как у нас говорят мужики, еще зимой, «обвязался», чтобы упасти свою душу. Кто хоть сколько-нибудь знает хозяйство, тот поймет, что только нужда может заставить мужика-хозяина, имеющего свою землю, работать на чужой земле.
[Читать далее]
Мужик, который не обязывается летними работами, который лето работает на себя, богатеет, мужик, который обязывается летними работами – беднеет. Сколько раз приходится слышать, что мужика упрекают в лености, в нежелании работать, когда помещичьи хозяйства представляют столько заработка. «Что же, что хлеб дорог, – говорят, – бери работу в господских имениях, вот тебе и хлеб будет». Но ведь нужно посмотреть, каков этот заработок, которого чурается мужик, от которого он готов бежать даже к кулаку. От этого заработка мужик беднеет, разоряется – вот каков этот заработок.
Мужик, имеющий свою землю, свое хозяйство, не должен идти летом на страдную работу к другому ни за какие деньги, потому что, работая летом на другого, он неминуемо упускает в своем хозяйстве. Непродажному коню нет цены, и счастлив тот, у кого есть непродажный конь. Непродажной работе нет цены, и счастлив тот, у кого есть непродажная работа. Но голод заставляет продать любимого коня, голод заставляет продавать и страдную работу.
Если вы живали когда-нибудь летом в гостях у помещика, то, без сомнения, видели, как беспокоится, как волнуется хозяин летом, когда дождь, например, мешает уборке сена или хлеба, видели, как помещик, староста, даже рабочие, приходят в волнение в виду заходящей тучи. Представьте же себе нравственное состояние мужика-хозяина, когда он должен бросить под дождь свое разбитое на лугу сено, которое вот-вот сейчас до дождя он успел бы сгрести в копны, бросить для того, чтобы уехать убирать чужое сено. Представьте себе положение хозяина, который должен оставить под дождем свой хлеб, чтобы ехать возить чужие снопы. Нужно быть самому хозяином, чтобы вполне понять то ужасное нравственное состояние, в котором находится человек в таких случаях, и нельзя не удивляться тому хладнокровию, с которым мужик, оставив свое поле, едет на господское. Только многие годы рабства, крепостной работы на барина, могли выработать такое хладнокровие. «Наше потерпит, лишь бы только ваше, господское, убрать», – говорит барину и теперь еще, по старой привычке, мужик, повторяя то, что он привык говорить, когда был крепостным.
Но это хладнокровие только кажущееся. Нужно видеть, что делается внутри, в душе хозяина, как он клянет судьбу, как он закаивается брать в другой раз страдную работу. Проявляется это наружно только у молодых, незабитых крепостными привычками, да у баб. Батрак, безземельный, не имеющий своего хозяйства, ничего подобного не испытывает, но оттого у него и вырабатывается известная тупость.
Работа летом, в страду, в помещичьем хозяйстве разоряет мужика, и потому на такую работу он идет лишь из крайности, отбиваясь от этой работы елико возможно. Конечно, я говорю не о батраках, батрак – одно слово батрак. Это или безземельный, или неспособный к хозяйству человек, который не живет своим загадом, своей головой, который живет чужим загадом, на всем готовом, предпочитает работать на другого, лишь бы только быть обеспеченным, предпочитает обеспеченную зависимость необеспеченной независимости. Такие люди есть, как и в интеллигентном классе – тут их еще более, – так и между крестьянами. И всегда они будут, пока крестьянские деревни не превратятся в настоящие общины, в которых работа будет производиться сообща и где тогда найдется место каждому.
Я говорю не о батраках, а о мужиках, землевладельцах–хозяевах, способных, было бы только с чем и над чем, работать к собственному загаду. Для таких сдельные работы в страду в помещичьих хозяйствах – беда, разоренье. От работ у помещика в страду мужик бежит. Он борется до последней степени и берет страдную работу только тогда, когда нет никакой возможности обойтись, когда нет хлеба, когда приступают к продаже скота за недоимки. Если можно как бы то ни было достать денег, хотя за большие проценты, мужик предпочитает занять, лишь бы только не обязываться летнею работою, в особенности постоянною, на целое лето, какова, например, обработка земли кругами в помещичьих имениях, состоящая в том, что крестьянин, за известную плату, обязывается в течение лета, со своими лошадьми и орудиями, произвести у помещика полную обработку земли в трех полях, подобно тому, как это делалось при крепостном праве.
Совершенно иное дело зимняя работа. На зимнюю работу мужик нанимается охотно и дешево, и если нет выгодной работы, то берет и такую, при которой только хлеб на навоз перегоняет, то есть зарабатывает лишь столько, чтобы себя и лошадь прокормить. Вся суть дела для мужика заключается в выгодном зимнем заработке, потому что зимний заработок дает ему возможность работать летом на себя, не обязываться летними страдными работами на других. Хозяину-земледельцу, имеющему свое хозяйство, выгоднее зимою работать за четвертак в день, чем в страду за три рубля. Между тем помещичьи хозяйства зимою-то именно и не дают работы, или дают очень мало, а требуют летней работы. Интересы крестьян и помещиков, при существующих порядках, совершенно противоположны. Освободиться от летних работ на помещика – постоянная мечта мужика; заставить мужика работать летом у себя – постоянная мечта помещика.
Существование помещичьих хозяйств, таких, какие мы теперь встречаем, возможно только при существовании подневольных так или иначе – будут ли то крепостные по «Положению», или крепостные по экономическим причинам, – обязанных работать на помещичьих полях, потому что нет хлеба, нет выгона, нет денег.
«Крестьяне наши, – говорит А. Ростовцев из Орловской губернии, – разделяются на две категории. Более зажиточные, которые имеют 3–4 лошади и такое же число взрослых работников во дворе и вообще исправное хозяйство, всеми силами стараются приобрести себе землю или покупкою, или арендою и потому на сторонние работы не нанимаются ни за какие деньги. Беднейшие же крестьяне, у которых всего одна и по большей части плохонькая лошадка и хозяйство неисправное, нанимаются на полевые работы с большею охотою». Про эту охоту прибавлю я от себя: «неволя велит и сопливого любить».
«Нанимаются крестьяне, – говорит далее Ростовцев, – обыкновенно с осени, в сентябре и октябре, и берут все деньги вперед почти за год. Но «у зимы рот велик», говорит пословица, поэтому зимою обыкновенно бывают разные случаи. Бывает очень часто, что бедный крестьянин, нанявшись у одного землевладельца и взявши вперед деньги под отработки, среди зимы отправляется к другому землевладельцу, нанимается также у него, потом нанимается и к третьему. Когда придет время работать, его сразу вызывают к трем лицам. Он является к одному, сработает половину работы, потом бросает – к другому, у другого тоже только начнет работать и побежит к третьему и в конце концов бросает всех и бежит убирать свой несчастный хлебишко, который к этому времени наполовину уже осыпался ».
Существование помещичьих хозяйств обусловливается именно существованием таких подневольных, бедных крестьян, у которых не хлеб, а хлебишко, да и тот осыпается, пока мужик исполняет работы, на которые обязался зимой, у которой «рот велик». Зажиточные крестьяне не нанимаются ни за какие деньги. Следовательно, чтобы было кому работать в помещичьих хозяйствах, нужно, чтобы были нуждающиеся, бедные. Порядок ли это? Иные думают, что в этом-то и порядок. Один немец – настоящий немец из Мекленбурга – управитель соседнего имения, говорил мне как-то: «У вас в России совсем хозяйничать нельзя, потому что у вас нет порядка, у вас каждый мужик сам хозяйничает – как же тут хозяйничать барину. Хозяйничать в России будет возможно только тогда, когда крестьяне выкупят земли и поделят их, потому что тогда богатые скупят земли, а бедные будут безземельными батраками. Тогда у вас будет порядок и можно будет хозяйничать, а до тех пор нет». Да, если постоят такие цены на хлеб, как нынче – от 13 до 15 рублей за четверть, – то порядок, про который говорит немец, может установиться и ранее.
И теперь, как при крепостном праве, основа помещичьих хозяйств не изменилась. Конечно, помещичьи хозяйства, в наших местах, по крайней мере, упали, сократились в размерах, но суть, основа, система остается все та же, как и до 1861 года.
Прежде, при крепостном праве, помещичьи поля обрабатывались крестьянами, которые выезжали на эти поля со своими орудиями и лошадьми, точно так же обрабатываются помещичьи поля и теперь теми же крестьянами с их лошадьми и орудиями, с тою только разницею, что работают не крепостные, а еще с зимы задолженные.
Точно так же, как и прежде, и теперь землевладелец не только не работает сам, не умеет работать, но и не распоряжается даже работой, потому что большей частью ничего по хозяйству не смыслит, хозяйством не интересуется, своего хозяйства не знает. Землевладелец или вовсе не живет в деревне, или если и живет, то занимается своим барским делом, службой или еще чем, пройдется разве по полям – вот и все его хозяйство. Какой же он хозяин, когда он ни около скота, ни около земли, ни около работы ничего не понимает, а понимает только то, чему с малолетства учился, – службу. За барином следует другой барин, подбарин, приказчик, который обыкновенно тоже работать не умеет и работы не понимает, около земли и скота понимает немногим больше барина, умеет только мерсикать ножкой и потрафлять барину, служить, подслуживаться. Затем, если имение покрупнее, идет еще целый ряд подбаринов – конторщики, ключники, экономки и прочий мерсикающий ножкой люд, одевающийся в пиджаки и носящий панью и шильоны, – люд ни в хозяйстве, ни в работе ничего не понимающий, работать не умеющий и не желающий, и работу, и мужика презирающий. Наконец, уже идет настоящий хозяин, староста-мужик, без которого хозяйство вовсе не могло бы идти. Староста-мужик умеет работать, работу понимает, знает хозяйство, понимает и около земли, и около скота, но, главное, староста знает, что нужно мужику, знает, когда мужик повычхался, знает, как обойтись с мужиком, как его забротать, как на него надеть хомут, как его ввести в оглобли. Административный штат поместья только ест, пьет, едет и погоняет, а везет, работает мужик, и, чтобы запрячь этого мужика, нужно чтобы у него не было денег, хлеба, чтобы он был беден, бедствовал. Зажиточный мужик старается арендовать землю и работать на ней на себя, на свой страх, на работу же у помещика не нанимается ни за какие деньги. Землевладельцев же, которые, подобно американцам–фермерам, работали бы со своим семейством, я между людьми интеллигентного класса еще не знаю. Говорят, что есть такие, но я не видал.
Не знаю и таких землевладельцев из интеллигентных, которые, имея батраков, работали бы сами наряду с батраками, у которых бы батраки, подобно тому, как у американских фермеров, жили бы, ели и пили вместе с хозяевами.
Не знаю и таких хозяйств, в которых бы все работы производились батраками с помощью машин, а сам хозяин–землевладелец, умеющий работать, понимающий работу и хозяйство, всем распоряжался, смотрел за работой и хозяйством, подобно тому, как в больших американских хозяйствах.
Ничего подобного у нас нет. И прежде всего, главное, землевладелец есть барин, работать не умеет, с батраками ничего общего не имеет, и они для него не люди, а только работающие машины.
Батрацкое хозяйство считается невыгодным, да оно, при существующих системах и порядках хозяйства, и невозможно, потому что если и возможно батраками обработать землю, то никак нельзя управиться в страдное время – в жнитво и в покос. Поэтому хозяйство ведется так: или вся земля сдается на обработку соседним крестьянам-хозяевам – сдача кругами, снизками, – которые обрабатывают ее своими лошадьми и орудиями, и тогда в имении нет ни инвентаря, ни рабочего скота, или часть работ, именно земляные работы, производятся батраками с экономическим инвентарем и рабочим скотом, а другая часть работ, страдные работы, покос, жнитво, производятся крестьянами за взятые по нужде зимой деньги и хлеб.
Между тем, как я уже говорил выше, для мужика-земледельца, имеющего свое хозяйство, дорого именно это страдное время, которое ему необходимо для работы на себя, в своем хозяйстве. Известно, что даже в тех местностях, где крестьяне занимаются отхожими или кустарными промыслами, как бы ни были выгодны эти промыслы, все-таки большинство крестьян на страдное время возвращается домой и работает в своем хозяйстве. Это совершенно понятно тому, кто знает, что теряет мужик, не работая летом в своем хозяйстве и не посвящая ему все свое время. Если мужик бросает летом выгодные сторонние заработки, чтобы работать в покос и жнитво дома, в своем хозяйстве, то понятно, что только крайняя нужда может побудить его работать летом на помещика.
Итак, с одной стороны, для мужика разоренье, если он должен летом работать на другого; с другой стороны, помещик не может вести свое хозяйство без летней работы мужика-хозяина. Поэтому между помещиком и соседними крестьянами-хозяевами идет постоянная борьба. Помещик хочет забротать крестьянина, надеть на него хомут, ввести его в оглобли, а мужик не дается, выбивается, старается не попасть в хомут. Все помышления помещика, его приказчика, старосты направлены к тому, чтобы сдать мужикам на обработку землю за выгоны, за отрезки, за деньги; все помышления мужика, как бы обойтись без того, чтобы брать у помещика круги и вообще страдные работы. Тут вопрос вовсе не в величине заработанной платы, а в том, что мужик, имеющий свое хозяйство, вовсе не хочет работать в чужом хозяйстве. И вот там, где мужик успевает отбиться от работ на господской земле, там, где он летом работает на себя, там крестьяне богатеют, поправляются. Напротив, там, где помещик забротал крестьян, надел на них хомут, там благосостояние крестьян ниже, там бедность, пьянство. Самое первое, самое важное средство, самая крепкая оброть, чтобы ввести крестьян в оглобли, – это отрезки и выгоны. Уже в прежних моих статьях я говорил, что крестьяне повсеместно более всего нуждаются в выгонах. Там, где крестьяне в крепостное время владели большим количеством земли, излишек земли, по «Положению», от них отрезан, и эти «отрезки» поступили во владение помещиков; там же, где крестьяне не имели лишней земли, так что владеют тем, чем пользовались до 1861 года, они, при крепостном праве, пользовались еще господскими выгонами и не только у своего помещика, но и у соседнего, так как тогда было просто, и по снятии хлебов, скоту было ходить всюду вольно, тем более что все смежные поля были обыкновенно под одинаковыми хлебами. В настоящее же время никто даром на свою землю, даже по снятии трав и хлебов, не пускает. Необходимость выгонов – теперь самое важное для крестьян. Если у крестьян есть достаточно своего хлеба, хватает хлеба до нови, если у них к тому же есть зимний заработок, то ничто, кроме нужды в выгонах, не может их заставить взять на обработку помещичью землю. Никакими деньгами крестьян-хозяев, занимающихся землею, соблазнить нельзя. Покос крестьяне могут снять за деньги или с части и в отдаленности от деревни; дров, лесу тоже могут купить на стороне; земли заарендовать тоже могут; только выгон они должны взять непременно подле деревни, у соседнего помещика. Оттого-то мы и слышим такого рода восхваления имений: «У меня крестьяне не могут не работать, потому что моя земля подходит под самую деревню, курицы мужику выпустить некуда», или «У него отличное имение, отрезки тянутся узкой полосой на четырнадцать верст и обхватывают семь деревень; ему за отрезки всю землю обрабатывают». Словом, при оценке имения смотрят не на качество земли, не на угодья, а на то, как расположена земля по отношению к соседним деревням, подбирает ли она их, необходима ли она крестьянам, могут или нет они без нее обойтись. Поэтому-то теперь, при существующей системе хозяйства, иное имение и без лугов, и с плохой землей, дает большой доход, потому что оно благоприятно для землевладельца расположено относительно деревень, а главное, обладает «отрезками», без которых крестьянам нельзя обойтись, которые загораживают их землю от земель других владельцев, так что не может быть и выгодной для крестьян конкуренции между владельцами, желающими каждый залучить крестьян на работу к себе.
Самое выгодное для крестьян – это если отрезки и выгоны они могут заарендовать на деньги или получить в пользование за какие-нибудь зимние работы, резку или возку дров, грузку вагонов и т. п., что бывает в тех случаях, когда имение купит какой-нибудь купец-лесопромышленник, не занимающийся хозяйством. В таком случае крестьяне тотчас поправляются, богатеют, потому что, заплатив за необходимые им выгоны или отрезки зимними работами, потом все лето работают на себя, накашивают много сена, арендуют землю под лен и хлеба. Корм, который они тогда свозят с чужих угодий, поедается их скотом на их же дворах, и получается навоз, который идет на удобрение их крестьянских наделов. Но если помещик сам ведет хозяйство, то ни выгона, ни отрезков за деньги не отдает и требует, чтобы крестьяне за выгоны и отрезки обрабатывали ему землю. Все искусство хозяина-помещика состоит в том, чтобы заставить нуждающихся в отрезках крестьян обрабатывать как можно более земли; все старания крестьян устремлены на то, чтобы работать как можно менее, а еще лучше вовсе не работать кругов и платить за отрезки и выгоны деньгами.
Таким образом между помещичьими и крестьянскими хозяйствами идет постоянная борьба, и, где крестьяне одолевают, там благосостояние их увеличивается, и помещичьи хозяйства, часто к выгоде помещиков, вытесняются. Да, к выгоде, потому что, вместо того, чтобы вести не приносящее дохода хозяйство, помещик тогда сдает свои земли в аренду крестьянам и получает более, чем он получал, когда вел хозяйство, при котором доход поглощался содержанием приказчиков и администрации.
Но покуда помещик ведет хозяйство, он вынуждает крестьян работать в этом хозяйстве. И мужик, оттесненный выгонами, недостатком земли, в ущерб себе, работает у помещика. И тот и другой теряют: один мало получает за землю, другой мало получает за труд.
Мужик угнетен, мужик бедствует, мужик не может так подняться, как он поднялся бы, если бы он не должен был попусту работать в глупом, пустом, бездоходном помещичьем хозяйстве и мог бы арендовать или, еще лучше, купить ту землю, которую он бесполезно болтает у помещика. С другой стороны, и помещик от своего хозяйства не имеет дохода – все помещики справедливо жалуются на бездоходность хозяйств – потому что выработанный мужиком доход идет на содержание администрации, орды не работающих, презирающих и труд, и мужика, дармоедов, из которых, когда они наживутся, выходят кулаки, теснящие народ. Кому же тут выгода? Никому, кроме будущих кулаков.

Что же тут удивительного, что при всех наших естественных богатствах мы бедствуем. Работает мужик без устали, а все-таки ничего нет.
Итак, первое, что заставляет крестьян работать в помещичьих хозяйствах, – это недостаток выгонов. Но это еще куда ни шло, если мужики зажиточны. Работать за выгон приходится немного. Но одними работами за выгоны помещичьи хозяйства удовлетвориться не могут, при дороговизне администрации, им обыкновенно нужно обрабатывать гораздо более земли, чем сколько крестьяне будут работать за выгоны, следовательно, нужно, чтобы крестьяне сверх того работали и за деньги. Между тем, так как для крестьян работать кружки разоренье, то обработку кружков за деньги крестьяне берут только тогда, когда нуждаются в деньгах для покупки хлеба. Вот это-то и определяет их положение. Если крестьяне берут кружки из-за денег, то это показывает, что положение крестьян очень плохое, что они бедствуют…
Поэтому-то урожай или неурожай, дешевизна или дороговизна хлеба имеют громадное значение для помещика, ведущего хозяйство трудом крестьян-хозяев. Если у мужика достаточно своего хлеба, то хотя бы хлеб и был дорог, мужик все-таки не пойдет наниматься на страдные работы к помещику. Следовательно, для помещика важно не только то, чтобы хлеб был дорог – это, конечно, увеличивает доходность, – но важно еще и то, чтобы был неурожай, чтобы у мужика не было хлеба, чтобы мужик еще с зимы должен был запродавать свою летнюю работу. Только тогда можно забротать его, надеть на него хомут, ввести в оглобли. Пока с осени есть у мужика хлеб, он, хотя и нанимается охотно и дешево на зимние работы, – умный расчетливый мужик и дешевой зимней работой не брезгует: «маленький барышок, да почаще в мешок», – но в хомут на летние работы не идет. Нет более хлеба, вышел весь свой, но есть деньги – мужик покупает хлеб, хотя бы и по дорогой цене, но в оборот все еще не дается. Вышли деньги, мужик идет занять у кулака хлеба, денег за огромные проценты, но в оглобли все еще не дается. Наконец, как последнее средство – идет брать на обработку кружки в помещичьем хозяйстве. Мужик, значит, «повычхался». Ни одно хозяйство, в котором земля обрабатывается крестьянами-хозяевами, не знает вперед, будет ли сдана вся земля в обработку. Все зависит от положения крестьян, от урожая, от величины зимних заработков, от цены на хлеб. И тут опять-таки дело не в цене за работу, а в том, возьмут ли ее. Есть у крестьян хлеб, нет нужды – ни за какую цену не возьмут кругов; нет хлеба – возьмут и за дешевую плату, и, чем больше нужда, тем дешевле плата…
Первыми на жнитво нанимаются безземельные бобылки, бабы, живущие своими маленькими хозяйствами, но без земли. Для бобылок жнитво самая важная работа, обеспечивающая их зимнее существование. Так как бобылка хлеба не сеет, своего жнитва дома не имеет, то она охотно нанимается на эту работу, и для нее важно, чтобы было как можно менее конкуренции, то есть чтобы меньше было баб, имеющих свой хлеб, свое жнитво и взявших господское жнитво еще с зимы по нужде. Следовательно, и для бобылки важно, чтобы был урожай, чтобы хлеб был дешев, а мужик дорог, чтобы меньше было нужды зимой. Но для помещика одних бобылок мало, нужно, чтобы и дворовые бабы, имеющие свое жнитво, оставив его, шли жать на господские поля. Но раз наступило жнитво, раз поспел хлеб и можно если не спечь хлеб, то напарить ржаной каши, ни одна дворовая баба не бросит свою ниву, свое жнитво и не пойдет ни за какие деньги жать на чужом поле. Чтобы баба оставила хлеб на своей ниве осыпаться и пошла жать на чужом поле, нужно, чтобы эта баба обязалась вперед еще зимою. Раз наступило время жнитва, никого уже, кроме бобылок, нанять нельзя, пока дворовые бабы не пожнут своего хлеба. Поэтому, чтобы не остаться на жнитво с одними бобылками, нужно закабалить баб еще зимою, а это возможно только тогда, когда у мужика нет хлеба. Как ни кинь, все клин.
Ясно, что помещику нужно, чтобы хлеб был дорог, и не потому только, что он производит хлеб на продажу, а и потому, что хлеб дорог – мужик дешев, можно мужика ввести в оглобли. Напротив, мужику нужно, чтобы хлеб был дешев, потому что мужик хлеба не продает, а большею частью прикупает. Если даже у мужика и есть избыток хлеба, то он все-таки не продает, а хочет, чтобы у него хлеба хватило за «новь», чтобы можно было прожить своим хлебом и еще год, в случае, если бог обидит градом. Если мужик по осени продает хлеб по мелочам, то это или пьяница, который продает на выпивку, или бедняк, которому не на что купить соли, дегтю, нечем заплатить попу за молебны в праздник. Настоящий земельный мужик-хозяин хлеба не продаст, хотя бы у него был избыток, а тем паче не продаст по осени. Зачем продавать хлеб – хлеб те же деньги, говорит мужик, – и если продав пеньку, лен, семя, коноплю, он может уплатить подати, то хлеба продавать не будет, хотя бы у него была двухгодовалая пропорция. Он будет кормить свиней, скот.