January 2nd, 2020

Майкл Карлей о предвоенной ситуации. Часть I

Из книги Майкла Карлея "1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны".

Перспектива схватки с коммунистами воодушевляла англо-французских консерваторов, война же с нацистской Германией наполняла многих из них сомнениями, беспокойством и страхом.
Для многих британских тори и французских консерваторов кооперация с Советским Союзом никогда не была приемлемой альтернативой. До 1939 года фашизм или нацизм не воспринимались как абсолютное зло, хотя такая форма правления и пользовалась дурной репутацией. Наоборот, фашизм был эффективным оружием против коммунизма и социализма, барьером для экспансии большевизма за пределы Советского Союза. Русская революция 1917 года на какое-то время потрясла основы европейского капитализма. В 1919 году большевики объявили о создании коммунистического интернационала, Коминтерна, и его целью провозгласили осуществление мировой социалистической революции. Современный Запад рассудил и ответил на это таким образом: на предвыборных плакатах правых партий и на первых страницах газет появились смуглолицые большевистские террористы, сжимающие в кривых, окровавленных зубах ножи, готовые на классовый передел и убийство. Большевики угрожали европейской цивилизации, убивали невинных, насиловали и угоняли в рабство женщин, попирали все на своем безжалостном, бесчеловечном стремлении к коммунизму. Индивидуальность, собственность, благосостояние, свобода — все это грозило исчезнуть под большевистским ножом. Советская национализация частных капиталовложений в 1918 году и денонсация царских иностранных долгов, которые исчислялись миллиардами, ударили в самое сердце капитализма.
Угроза была столь серьезна, что союзные силы взяли Советскую Россию в блокаду, наладили тайные связи с ее внутренними врагами и послали войска, чтобы остановить большевистскую опасность. У союзников не было сил подавить революцию, но они никогда с нею не смирились, злоба и страх сохранялись и через много лет после того, как большевики победили.
[Читать далее]
В 1927 году произошел разрыв англо-советских дипломатических отношений, а чуть позже были почти разорваны отношения и с Францией. Потом наступило некоторое улучшение, и в 1929 году Британия восстановила дипломатические отношения. Но старая вражда осталась, мучил и жег страх перед социализмом. Временами поднималась на щит и использовалась красная угроза: в 1924 году английскими консерваторами во время предвыборной кампании, в 1919, 1928 и 1936 годах во Франции. В Соединенных Штатах красная угроза тоже служила верой и правдой. Кроме того, американское правительство после 1919 года совсем отошло от европейской политики и до 1933 года вообще отказывалось признавать Советский Союз. В период между войнами главными антагонистами Советского Союза на Западе были Франция и Англия.
Читатели могут задать вопрос, что общего между вышесказанным и 1939 годом, а также началом Второй мировой войны. Большинство историков ассоциируют холодную войну с периодом после 1945 года и с великой борьбой за гегемонию между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Всем известными составляющими послевоенной холодной войны стали красная угроза и красные, сдерживание, мирное сосуществование, предвыборные кампании под знаком антикоммунизма и нагнетание страха. Но ведь в этих бросающихся в глаза чертах холодной войны не было ничего нового. Они были обычны и популярны уже в период между войнами и самым фундаментальным образом влияли на формирование европейской внешней политики. Межвоенный антикоммунизм стал серьезным препятствием для достижения англо-французской и европейской безопасности, особенно в 30-е годы.

Твердолобые тори не хотят кооперации с Советским Союзом, предупреждал Черчилль: они думают, что безопасность Запада может быть обеспечена соглашением с нацистской Германией в обмен на свободу германских действий на Востоке. Все это чепуха! — фыркал Черчилль. Гитлеровская Германия — «огромная, научно организованная военная машина с полудюжиной американских гангстеров во главе».

К началу 1934 года доверие французской публики к парламенту и даже к самому институту парламентской демократии было чрезвычайно низким. Промышленный спад добрался до Франции позднее, но ударил по ней особенно тяжело: по стране прокатилась волна банкротств, росла безработица, зарплата уменьшилась на треть. Волнения и уличные демонстрации в Париже случались чуть ли не каждый вечер. К парламенту относились презрительно.

Эта республика едва не рухнула 6 февраля, когда на площади Согласия в Париже вспыхнул кровавый мятеж правых.
Такое развитие событий беспокоило советских дипломатов. Перед самым путчем В. С. Довгалевский, советский посол в Париже, предупреждал Литвинова, что французское правительство и общество раскололись на просоветский и прогерманский лагеря.

Пьер Лаваль был человеком скользким и ненадежным, без определенных убеждений, впоследствии склонившийся к консерватизму. Советские представители были обеспокоены: останется ли французская политика преемственной? Лаваль давал заверения, но было хорошо известно, что лично он предпочитал сближение с Германией. Литвинов не верил заверениям Лаваля: Франция хочет лишь держать Советский Союз на поводке, чтобы добиться как можно больших уступок от Германии. На самом деле, Лаваль относился к тесному сотрудничеству с Советским Союзом без большого энтузиазма. Он был закоренелый антикоммунист, и это было одно из немногого, чему он оставался верен всегда…
Лаваль не был реалистом. Его глобальной идеей, по замечанию польского посла в Париже, было улаживание отношений с Германией. Лаваль признавался в этом и В. П. Потемкину, советскому послу в Париже, сменившему Довгалевского: «Мое германофильство, — говорил он, — ...это пацифизм французского народа; без улучшения отношений Франции с Германией мир неосуществим». Лаваль пользовался определенной поддержкой в Лондоне, в особенности среди сотрудников Форин офиса, которым не нравились франко-советские отношения. Это «губительная политика, — заявлял помощник заместителя министра Орме Сарджент, — которая может привести... только к одному результату — европейской войне, в которой единственной выигравшей стороной, используя возможности агентов Третьего интернационала, окажется советское правительство». Как в Британии, так и во Франции, связка «война — революция» была главным доводом консервативной оппозиции франко-советскому сближению.
Потемкин обвинял Лаваля в лицемерии и намеренном представлении ситуации таким образом, будто Франция, заключая соглашение с Советским Союзом, приносит себя в жертву. Конечно, Лаваль лицемерил. В марте 1935 года советское правительство выступило с заявлением, которое можно было расценить как ультимативное требование завершить переговоры по соглашению о взаимопомощи. В апреле Литвинов выдвинул новые предложения, которые Франция «забаллотировала». Но в конце концов Лаваль заключил соглашение, потому что жесткая позиция Гитлера не оставила ему выбора. 9 марта нацистское правительство объявило о создании люфтваффе, германских военно-воздушных сил, а неделей позже Гитлер объявил о возобновлении воинской повинности и увеличении германской армии до 500 тыс. человек. Эти действия были весьма побудительны для улучшения франко-советских отношений, но против этого были два весьма влиятельных чиновника французского внешнеполитического ведомства, генеральный секретарь Алексис Леже и политический директор Поль Баржетон. Они буквально выхолостили проект соглашения, начинив его взамен множеством ограничений и препон. И все же Лаваль был хорошим политиком, ведь не зря же в парижском пригороде Обервиле, где он переизбирался на должность мэра, несмотря на его антикоммунистические убеждения за него голосовали даже коммунисты. Поэтому в мае 1935 года с большой помпой и в окружении обширной свиты он отправился в Москву подписывать пакт о взаимопомощи. Вскоре после этого Советский Союз подписал симметричное соглашение с Чехословакией, подкрепив таким образом франко-советский договор и франко-чешский пакт 1925 года о взаимопомощи. Советские обязательства по этому договору были пропорциональны размерам французской помощи чехам, этим достигалась уверенность, что Франция не взвалит всю тяжесть помощи на Советский Союз.
После обещания скорейшей ратификации договора о взаимопомощи и согласия на военные переговоры, данного Сталину, Лаваль отложил ратификацию до конца года и позволил французскому генеральному штабу избежать военных переговоров. Генеральный штаб обвинял в затяжках Лаваля, но генералы сами не горели желанием о чем-либо договариваться. Литвинов был убежден, что если Лаваль останется у власти, то он будет до конца препятствовать ратификации договора или превратит его «в клочок бумаги». Бесконечные французские оттяжки выводили Литвинова из себя, и временами он давал волю своим чувствам по поводу двуличия французской политики. В феврале-марте 1936 года французский парламент наконец-то ратифицировал франко-советский пакт, но к тому времени он уже на самом деле стоил немногим более бумаги, на которой был написан.
Как бы скептически ни был настроен Литвинов, в промежутке 1935—1937 гг. советское правительство не прекращало попыток организовать переговоры штабов и получить от французской оборонной промышленности доступ к военным материалам. Французское правительство пообещало, что материалы будут поставлены, но этого так и не произошло. А французский генеральный штаб уворачивался от неоднократных советских требований начать штабные переговоры, хотя уже в 1935 году имел достоверные сведения о крупной модернизации в советских вооруженных силах.

Генерал А. Ж. Жорже, заместитель начальника генерального штаба, считал, что от договора о взаимопомощи нужно вообще отказаться. Он боялся дальнейшего усиления позиции коммунистов во Франции и возможности всеобщей забастовки. Коллеги Жорже, генералы П.-Э. Жеродиас и М. Е. Дебени считали советский пакт утешением для простофиль, ответственность за которое нес покойный Барту. К концу 1936 года литвиновская политика коллективной безопасности потерпела серьезное поражение…
Хотя советское правительство и сомневалось в готовности Франции заключить пакт о взаимопомощи, оно продолжало настаивать на военных переговорах. В конце июня 1936 года Литвинов поставил этот вопрос перед министром иностранных дел Дельбосом, а Е. В. Гиршфельд, советский поверенный в делах в Париже, встречался по этому поводу с заместителем начальника генерального штаба генералом Швайсгутом…
Когда в сентябре 1936 года Швайсгут приехал в Советский Союз наблюдать за учениями Красной армии, заместитель наркома обороны М. Н. Тухачевский опять задал ему этот неприятный вопрос. Тот же вопрос задал Литвинов на встрече с Блюмом в следующем месяце. Блюм с замечательной прямотой предположил, что эти переговоры просто «саботируются» генеральным штабом и лично военным министром Эдуардом Даладье. Советские заказы на военное оборудование были также заблокированы армейской бюрократией. Потемкин отмечал, что советское правительство начинало сомневаться в желании Франции продолжать укрепление советских вооруженных сил. «Настойчивость» советских предложений касательно штабных переговоров ставила французское правительство в нелегкое положение, но Даладье больше боялся «встревожить некие дружественные державы и дать Германии очевидный повод для попытки окружения». Французское военное министерство блокировало поставки современного военного, в особенности военно-морского, оборудования и снаряжения, тоже, наверное, боясь возможных возражений Британии. Хотя это не мешало сбывать Советскому Союзу устаревшее вооружение…
В 1937 году обстановка ухудшилась. В январе министр кабинета Камилл Шотан заявил Потемкину, что переговоры штабов могут спровоцировать совместную германо-итальянскую «превентивную войну», и что Британия также настроена против них. У советского правительства, ответил Потемкин, не было намерений оказывать давление на Францию, но для Франции будет ошибкой все время оглядываться через плечо на Германию в ожидании ее следующей выходки и подчинять свою внешнюю политику указаниям из Лондона.
Оттяжки и лицемерие становились главными тактическими приемами в стремлении избежать штабных переговоров. Гамелен говорил Швайсгуту: «Нам нужно затягивать дело как можно дольше». Когда из Советского Союза пришел ответ на французский запрос, Швайсгут пометил на приказе Гамелена: «нам следует не спешить, но и не создавать у русских впечатления, что мы дурачим их, что может привести к резкому развороту (т. е. к сближению с Германией)». Всем действом руководили Гамелен и Даладье, на Кэ д`Орсе (во французском министерстве иностранных дел) ответственным был Леже.
Швайсгут несколько раз встречался с новым советским военным атташе, но все это делалось для отвода глаз. «Ситуация неизменна, — отмечал Швайсгут, — выигрываю время, стараясь не раздражать русских и не намечая никаких перспектив штабным переговорам...» Даладье считал, что Франция может справиться и без советской помощи, но вот без британской пропадет…
В феврале 1937 года советский военный атташе Н. А. Семенов встретился со Швайсгутом и его старшим начальником, генералом Луи-Антуаном Кольсоном. Семенов сделал заявление, что если Польша и Румыния разрешат проход через свою территорию, Красная армия поможет Франции всей своей мощью в случае германского нападения. В противном случае советская помощь будет по необходимости более ограниченной, но советское правительство было готово послать войска во Францию и обеспечить воздушную поддержку…
Советский генеральный штаб четко обрисовал, что он готов был сделать в случае германской агрессии против Франции и в ответ хотел бы знать, что готова сделать Франция в случае нападения Германии на Советский Союз. Вместо ответа Франция выдвинула несколько новых вопросов. Переговоры зашли в тупик. И в апреле-мае 1937 года уже британский Форин офис приложил немалые усилия, чтобы они из этого тупика не вышли. Иден и Ванситтарт применили прямое давление.

Суриц не мог понять сути французской политики еще и потому, что правительство действовало вразрез с собственными национальными интересами, особенно в Испании. Он мог объяснить это себе лишь господством классовых интересов над национальными, французским поклонением перед британской мощью, которая почиталась единственной реальной защитой от нацистской Германии. Для Франции и особенно для Британии было очевидно, что Советский Союз сыграет в борьбе против фашизма решающую роль, но не менее очевидно было и то, что поражение фашизма приведет к усилению советского влияния в Европе. Такой ценой победа над фашизмом была нежелательна. Франция, говорил Суриц, «неизбежно докатится до полного капитулянтства перед Гитлером и Муссолини».

Но Британия не хотела таскать каштаны из огня и для Франции. Англо-французские отношения были почти такими же напряженными, как и отношения с Советским Союзом. После окончания Первой мировой войны двух союзников начали все больше отдалять расходящиеся интересы. Франция хотела обезопасить себя перед лицом набирающей силу Германии и хотела, чтоб в этом ей помогла Британия. Англичане же, отгороженные от вторжения Ла-Маншем и французской армией чувствовали себя и так в достаточной безопасности. Британия не хотела французского господства в Европе, поэтому приветствовала экономическое и политическое возрождение Германии.

Французская политика была не менее «эгоистичной» и жульнической, чем британская. Французская армия тоже не планировала наступательных действий против Германии из-за своих пограничных укреплений (линии Мажино) ради предполагаемых союзников: Советского Союза, Польши и Чехословакии, или с целью защитить Австрию. Французские военачальники были бы немало смущены, если бы восточные коллеги поинтересовались их наступательными планами, потому что ни один из них не был достоин даже именоваться таковым. Согласно Гамелену, армия была вообще неспособна вести наступательные действия. С другой стороны французский генеральный штаб все время преувеличивал силу немцев, чтобы оправдать свое ничегонеделанье. «Сосчитай каждого вражеского солдата дважды и избежишь сражения» — можно выразить такую позицию более эпиграмматично. …французское правительство и высшее командование ожидали, что союзники вступят в войну, даже если Франция не будет с этим спешить. Наступательная война рассматривалась как бремя, которое предстояло нести другим. «Война где-то там», говорили французы. Но трудность заключалась в том, что восточные союзники Франции тоже не имели наступательных намерений. Чехословакия планировала в случае франко-германской войны остаться в обороне. Основные оборонительные усилия Польши были направлены на восток, а не на запад, если не считать 1938 года, когда она стала угрожать Чехословакии из-за своей части пирога, которая уплыла мимо ее рта после Мюнхенского сговора.
«Воевать до последнего француза!» — казалось, говорили англичане; «Нет уж, только не мы, — доносилось в ответ из Франции. — Пусть со всем этим справляются чехи, поляки и русские». Кто же тогда собирался воевать с нацистами? Все планировали, что это будет кто-то другой. Во Франции и Британии были слишком сильны настроения «каждый сам за себя», но именно они и подходили лучше всего для гитлеровского плана разделения своих противников, с тем, чтобы потом передушить поодиночке.

Единственным путем для Британии и Франции выбраться из мешанины этих противоречивых интересов и надежд — было разрешить экспансию нацистской Германии на восток и/или юго-восток. Вот по этому вопросу разногласий не было. Еще в 1935 году Сарджент выдвигал как главный аргумент: «Если... мы перекрыли Германии все способы экспансии на восток, где она меньше всего может войти в конфликт с британскими или чьими-либо другими интересами, мы должны быть готовы к тому, что пропорционально этому усилится немецкое давление в направлении Дуная». Британский посол в Берлине, сэр Эрик Фиппс призывал не наматывать слишком много «колючей проволоки» на юге и востоке, чтобы нацистский «зверь» не повернул на запад. Сарджент соглашался: «Я никогда не был вполне готов поверить в истинность заявлений Литвинова о «неделимости мира»...». В конце 30-х годов британские и французские разведывательные службы пришли к выводу, что Германия первым делом двинется на восток. И такая перспектива совсем не обеспокоила французское и британское правительства. Болдуин и Чемберлен, например, были довольно единодушны в предвидении советско-германского конфликта. Болдуин заявлял своим коллегам по Консервативной партии в 1936 году:
«Всем нам известно это немецкое желание — и он выступил с ним в своей книге (т. е. Гитлер в книге "Mein Kampf") — двинуться на восток, и если он на самом деле двинется на Восток, мое сердце не разорвется от горя... Существует конечно одна опасность, о которой вы все возможно подумали — предположим, русские и немцы начнут воевать, и Франция, подчиняясь тем грустным обязательствам, которые взяла на себя по договору, тоже ввяжется в войну как союзница России; не почувствуете ли вы себя обязанными тогда помочь Франции? Так что если уж в Европе суждено случиться какой-либо войне, то я хотел бы видеть участвующими в ней только большевиков и нацистов».
Изменений в этом отношении не произошло и когда премьер-министром стал Чемберлен. Он говорил на заседании кабинета в 1938 году: «...наше отношение должно руководствоваться в первую очередь тем фактом, что мы не хотим видеть Францию втянутой в войну с Германией по поводу раздора между Германией и Россией, в результате чего мы тоже окажемся вслед за Францией втянутыми в войну». Британская разведка считала настоящим врагом Советский Союз, точно так же думал и французский генеральный штаб. Эта антисоветская настроенность вела к тому, что разведсводки намеренно искажали данные о военном потенциале Советского Союза. Никто и слышать не хотел о достоинствах нежелательного и опасного союзника. Технические доводы о недостатках в вооружении Красной армии просто маскировали антикоммунистическую настроенность некоторых идеологов. Это был приятный, внушающий иллюзии, но самообман, ибо, насытившись на востоке, Гитлер мог повернуть и с удвоенной силой обрушиться на запад, как это предвидел, например, Черчилль. Принимая во внимание эти англо-французскую предвзятость и недоброжелательство — о которых были прекрасно осведомлены Литвинов и его послы, — может показаться даже удивительным, как долго советское правительство не отказывалось от мысли наладить механизм коллективной безопасности.
...

Чемберленовское отношение к «этим русским» было широко распространено среди британских и французских консерваторов; это означало, что советскому правительству следовало придерживаться некоего «правильного» курса, хотя для англо-французских правых никакой советский курс не мог быть достаточно правильным. Если бы Советский Союз повел себя слишком агрессивно, их идеологи принялись бы кричать, что он «поджигает войну» и пытается втянуть Европу в бойню и коммунистическую революцию; если бы он действовал слишком мягко, они заявили бы, что «Советы» блефуют и им нельзя верить…
Чемберлен видел свою главную задачу в «замирении Европы» путем соглашений с Италией и Германией. Премьер-министр вполне допускал немецкую экспансию в центральной и юго-восточной Европе, даже возможное «поглощение Германией (в той или иной форме)» небольших центрально-европейских и балканских государств. «Однако он полагает, что это меньшее зло, чем война с Германией...».
Еще премьер-министр был нетерпим к критике и злопамятен. По словам А. Дж. П. Тэйлора, он «умел ненавидеть»…
Премьер-министр был деспотичным и твердолобым, но вместе с тем искушенным в тонкостях бюрократической игры, он умел убедить оппозицию в целесообразности своей политики. И нередко делал это, чтобы добиться своих целей во время мюнхенского кризиса.
Упрямство, излишняя самоуверенность и слабость к лести — серьезные недостатки. Чемберлен был уверен, что именно он способен найти общий язык с Гитлером, может договориться с ним, и что нацистскую Германию можно привлечь на свою сторону, пусть даже это дорого обойдется другим государствам. Он увольнял тех, кто твердил о катастрофе и призывал вооружаться до зубов. В конце 1937 года он с немалым удовольствием избавился от Ванситтарта, который был постоянным заместителем министра иностранных дел. «Я подозреваю, что в Риме и Берлине радость по этому поводу будет громкой и глубокой», основанной на понимании, что это приведет лишь к улучшению отношений. В дебатах по поводу перевооружения он так жестко опирался на неприкосновенность бюджета, что когда началась война, Британия оказалась неподготовленной к ней и смогла послать во Францию всего несколько дивизий. Когда Гитлер во время мюнхенского кризиса попробовал петь ему дифирамбы, Чемберлен с поразительной легкостью попался на эту удочку. И насколько Чемберлен был готов иметь дело с Гитлером, настолько же он не желал иметь союзнических отношений со Сталиным. Когда в 1939 году даже «предубежденным и слепым», как выразился Ванситтарт, стало ясно, что Гитлер готов развязать войну и что Советский Союз становится решающей силой в создании антинацистской коалиции, Чемберлен использовал любую возможность и все известные ему уловки, чтобы уклониться от военного союза с советским правительством. Политика Чемберлена была похожа на нечаянное самоубийство, которое едва ли возможно было предотвратить.




Майкл Карлей о предвоенной ситуации. Часть II

Из книги Майкла Карлея "1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны".

Нацистская угроза Чехословакии весной 1938 года поставила немало важных и вполне закономерных вопросов. Одним из них был вопрос о пропуске войск Красной армии и снаряжения через территорию Польши и Румынии, потому что Советский Союз не имел общей границы с Чехословакией. Этот вопрос не был новым; его обсуждали без особого успеха с 1934 года, хотя с польской точки зрения он давно уже был решен. Польское правительство ни при каких обстоятельствах не собиралось пропускать Красную армию через территорию Польши, чтобы помочь чехам в борьбе против германского вторжения. Румынская позиция была менее категоричной и могла бы еще смягчиться, если бы Франция проявила достаточную решимость помочь чехам. Румынский король Кароль даже говорил в приватных беседах Поль-Бонкуру и Гамелену в 1936 и 1937 гг., что он смог бы найти способ пропустить силы Красной армии через северную Румынию. Эдуард Бенеш, президент Чехословакии, полагал, что если бы Франция надавила в этом вопросе на румын, это оказалось бы решающим фактором в обеспечении эффективной помощи Чехословакии и таким образом предотвратило бы германскую агрессию. Но в этом-то и заключалась проблема. Как мы можем быть уверены, что Франция захочет спасать нас, спрашивал король Кароль, когда она оказалась неспособна защитить свои собственные жизненные интересы и предотвратить оккупацию немцами Рейнской области? Советский Союз в 1938 году тоже не очень верил в готовность Франции к решительным действиям. По оценкам Потемкина, французская политика оставалась «трусливой и пассивной», и это лишь усугубляло ситуацию вокруг Чехословакии.
[Читать далее]
Литвинов поднял вопрос о пропуске в мае, когда встречался с Жоржем Бонне, новым французским министром иностранных дел в кабинете Даладье. Уже привычным в устах Бонне рефреном прозвучал вопрос, как Советский Союз намерен помогать Чехословакии. Литвинов ответил, что у советского правительства нет достаточного влияния на Польшу или Румынию, чтобы получить право на проход своих войск через их территории. Поэтому Франции стоит вмешаться. А чтобы обсудить конкретные меры помощи чехам, добавил он, следует организовать штабные переговоры. Бонне сообщил, что польское и румынское правительства были решительно против предоставления прохода для Красной армии. А что касается штабных переговоров, все это можно обсудить через военного атташе в Москве. Но Литвинов ответил, что в Москве нет представителей ни французского, ни чехословацкого генеральных штабов.
Жорж Бонне был не последней фигурой в событиях, приведших к Мюнхену и ускоривших начало войны в 1939 году. В каком-то смысле его можно считать французским Чемберленом…
Встреча Литвинова и Бонне в Женеве ни в коей мере не расставила точек в двух главных вопросах чехословацкого кризиса: об условиях прохода войск и о штабных переговорах. В апреле в Москву был вызван Сергей С. Александровский, советский посол в Праге, для обсуждения этих вопросов со Сталиным, Литвиновым и другими членами Политбюро, что свидетельствовало о той важности, которую советское правительство придавало ситуации вокруг Чехословакии. В докладе из Москвы по результатам этих обсуждений Кулондр подчеркивал важность штабных переговоров, в особенности если Чехословакии будет оказана реальная военная помощь. Советское правительство, сообщал Кулондр, демонстрирует многочисленные знаки своей готовности обсудить конкретные меры помощи Чехословакии и выражает мнение, что совместно с Францией можно было бы найти способы преодоления географических барьеров. Ключевым оставался вопрос: что готова сделать Франция? Штабные переговоры и стали бы проверкой французских намерений. Советский Союз готов был начать их, но согласна ли Франция? «Нет», — пришел ответ. Леже сообщил чешскому посланнику в Париже, Осусскому, что французское правительство не хотело бы спешить с военными переговорами, потому что они могут послужить мощным фактором усиления конфронтации между правыми и левыми во Франции. Леже мог бы добавить, что французский генеральный штаб и правительство тори в Лондоне тоже категорически против этих переговоров.

Угроза войны побудила французское правительство еще раз прозондировать настроения в Польше относительно военной поддержки с ее стороны, хотя поляки уже неоднократно высказывались о своих намерениях. 22 мая Бонне вызвал к себе польского посла в Париже Юлиуша Лукасевича, чтобы спросить о том, какова будет польская политика. «Мы не двинемся с места», — ответил Лукасевич. Франко-польский договор о совместной обороне не включал в себя никаких обязательств сторон в случае войны против Чехословакии. И если бы Франция атаковала Германию, чтобы поддержать чешское правительство, она становилась бы агрессором. Не выразив никаких особых эмоций по поводу этого чрезвычайного заявления, Бонне поинтересовался отношением Польши к Советскому Союзу, подчеркивая важность советской поддержки на фоне такой «пассивности» поляков. Лукасевич был столь же категоричен: «Поляки всегда считали русских врагами... и мы в случае необходимости будем силой противостоять любому русскому вторжению на нашу территорию, включая пролеты русской авиации». Чехословакия, добавил Лукасевич, не стоит французской поддержки.
Если у Бонне и остались какие-то сомнения насчет того, верно ли представил польский посол точку зрения своего правительства, то вскоре фельдмаршал Эдуард Рыдзь-Смиглы вполне их развеял. Он сказал французскому послу в Варшаве Леону Ноэлю, что Польша неизменно считала Россию, кто бы там ни правил, своим «врагом номер один». «И если немец остается нашим противником, он все же вместе с тем европеец и человек порядка, в то время как русские для поляков — сила варварская, азиатская, разрушительная и разлагающая стихия, любой контакт с которой обернется злом, а любой компромисс — самоубийство». Точка зрения польского правительства заключалась в том, что любые агрессивные действия Франции или передвижение советских войск, скажем, через территорию Румынии, могут побудить Польшу выступить на стороне нацистской Германии. И это импонирует многим полякам, сообщал Ноэль: они «мечтают о территориальном расширении за счет СССР, преувеличивая его трудности и надеясь на его крах». Франции лучше было не принуждать Польшу к выбору между Россией и Германией, потому что ее выбор, по мнению Ноэля, было нетрудно предсказать. Как высказался Даладье в беседе с советским послом, «мы не только не можем рассчитывать на польскую поддержку, мы не можем быть уверенными даже в том, что Польша не ударит нам в спину». Польская лояльность была под сомнением даже в случае прямой германской агрессии против Франции.
Хотя французские дипломаты не раз пытались довести до сознания поляков, что их прямой интерес состоит в поддержке Чехословакии и в сопротивлении Германии с целью не допустить этой агрессии, те смотрели на дело иначе. Их позиция в отношении чехов была враждебной и небескорыстной: они считали Чехословакию нежизнеспособным государством, рассадником коммунизма. Кроме того, Чехословакия владела районом Тешина, который поляки считали своей отторгнутой территорией. Весьма вероятно, что захват Чехословакии нацистами казался им удобной возможностью свести старые счеты и вернуть себе Тешин. В апреле французский посол в Берлине Андре Франсуа-Понсе, сказал советскому поверенному в делах, что Польша «открыто помогает Германии» в ее античешских приготовлениях. При этом посол беспомощно развел руками — но было ли французское правительство на самом деле так беспомощно?
В конце мая поляки дали понять, что возможностей спасти Чехословакию нет, и они больше не связывают себе рук в отношении Тешина.

Даладье склонялся к умиротворению Германии... Он считал, что главной союзницей Франции должна быть Британия, и вполне разделял антисоветские идеологические установки французских центристов и правых. Он выступал против конкретизации франко-советских договоренностей о взаимной помощи, был настроен против штабных переговоров с советским высшим командованием, противился предоставлению Красной армии прав прохода через Польшу и Румынию для нанесения удара по врагу. В сентябре 1938 года он вместе с германским поверенным в делах в Париже сокрушался о том, сколько людских судеб могла разрушить война во Франции и Германии. Ведь после окончания военных действий, «вне зависимости от того, кто победит, во Франции, точно так же как и в Италии с Германией неизбежно произойдет революция. Советская Россия не упустит возможности распространить мировую революцию на наши страны...». Казаки, жаловался он позднее американскому послу в Париже, «Европой будут править казаки». Некоторые историки считают, что французский премьер был в 1939 году твердым сторонником сотрудничества с Советским Союзом, хотя… факты не подтверждают такой позиции. Ни Бонне, ни Даладье не были теми людьми, которые могли наладить связи с Советским Союзом перед лицом растущей нацистской угрозы.
Слабая позиция англо-французов касательно Чехословакии не осталась незамеченной. Майский сообщал о разговоре со своим чешским коллегой Яном Масариком, произошедшем 6 августа, в котором последний жаловался на упорное давление со стороны Британии на чехословацкое правительство с целью сделать «максимально возможное количество уступок судетским немцам». Почти еженедельно министр иностранных дел, лорд Галифакс вызывал к себе Масарика, чтобы потребовать новых уступок, ускорения переговоров и скорейшего заключения соглашения. Чуть ли не каждые две недели Масарику приходилось летать в Прагу, чтобы доставить туда новые требования Лондона об уступках. На встрече двумя днями позже, 8 августа, с Олифантом, помощником постоянного замминистра иностранных дел, Майский заметил, что «все действия британской дипломатии в Чехословакии направлены не на обуздание агрессора, а на обуздание жертвы агрессии...». Олифант пытался защищать свою позицию, но без особой убежденности, соглашаясь, что точку зрения Майского на британскую политику разделяет почти вся Европа. Неделей позже Майский высказал примерно то же самое Галифаксу. Советский Союз, говорил он, глубоко обеспокоен «слабостью и близорукостью» англо-французской политики, которая могла только поощрить развитие агрессии. Тогда ответственность за новую мировую войну будет целиком лежать на западных державах. Громко англо-французы могли говорить только в Праге, о необходимости уступок, а в Берлине, где Гитлер игнорировал все их требования, они только лишь мягко возражали. К удивлению Майского, как он выразился, Галифакс не сделал даже попытки защитить британскую политику.
Подобным же образом чешский посланник в Париже Стефан Осусский предупреждал, что урегулирование судетской проблемы может стать предметом торга между Францией, Англией и Германией, расплачиваться за который придется Чехословакии. «Англичане и французы, поскольку они поддерживали и защищали нас, будут присваивать себе право рекомендовать нам, как мы в Чехословакии должны решить [Судетский] вопрос. Вот почему следует ожидать, что нажим Англии и Франции на Чехословакию будет становиться тем более сильным и значительным, чем решительнее Германия будет ставить урегулирование судетского вопроса условием возвращения Германии к политике переговоров с Францией и Англией».
Франция, в глазах чешских и советских дипломатов, вела себя не лучше, чем Британия. Суриц уже предвидел Мюнхен. Франция и Британия, говорил он в июле 1938 года, были не очень-то расположены защищать Чехословакию. Англичане просто хотели получить от чехов путем переговоров то, что Гитлер собирался отнять силой. Французское правительство признавало, что если оно не сможет воспрепятствовать захвату Судетских приграничных земель, то нацистская Германия займет господствующие позиции в Центральной Европе и приобретет стратегическое преимущество на случай любой будущей войны. Но в самой Франции не было согласия по этому вопросу — как его решить никто не знал. Подавляющее большинство французов не думало, что у них достаточно военной и экономической мощи, чтобы выступить в одиночку и остановить Гитлера в Чехословакии. Поэтому Франция нуждалась в союзниках, а вот тут уж, как говорил Суриц, и начинались все неразрешимые противоречия внутри французского правительства и французского общественного мнения.
«Простая логика» подсказывала в качестве естественного союзника Россию, и это мнение разделяли многие — от французских коммунистов слева до министра кабинета Поля Рейно на правом фланге. У Советского Союза, по словам Рейно, было то, чего не было у Британии, что было весьма немаловажно при любой войне с нацистской Германией: мощные сухопутные и воздушные силы. И все же в своих расчетах чешской политики французское правительство меньше всего рассчитывало на Советский Союз. Оно ни разу не консультировалось с советским правительством, прежде чем принять какое-либо важное решение, и ставило его уже перед свершившимся фактом, а чаще не считало нужным и сообщать. Несмотря на то, что у Франции были договоры о взаимной помощи с СССР и Чехословакией, французское правительство никогда не поднимало вопроса о совместном обсуждении вопросов обороны. Суриц объяснял французскую позицию британским влиянием. Не подвергая франко-советский пакт прямым нападкам, британцы твердо стояли на том, что не стоит обращать на него особого внимания, ибо это могло усложнить проведение мирных инициатив. И хотя сам Даладье, по словам почти всех информаторов Сурица, был довольно высокого мнения о советской военной мощи, он, принужденный решать окончательно, не порвал бы с англичанами ради Советского Союза…
Советский посол был обескуражен:
«Когда присматриваешься здесь к печати, больше чем на половину захваченной фашистскими руками, к роли банков, трестов, реакционной военщины, когда наблюдаешь этот панический страх, смешанный с пиететом перед германской силой, немецкой «мощью», когда изо дня в день являешься свидетелем вечных оглядок, уступок, постепенной утраты своего собственного, самостоятельного лица во внешней политике, когда, наконец, видишь, как с каждым днем все больше и больше наглеет и подымает голову фашизм, то невольно возникают тревожные мысли и сомнения».
Ко всему этому, говорил Суриц, следовало добавить гнетущую атмосферу повседневных отношений с французами. Это касалось и выполнения обязательств по военным поставкам: Даладье обещал, что все будет исполнено, а его аппарат занимался саботажем и проволочками. Французская боязнь всего, что несло на себе советский отпечаток достигла такой степени, что Bibliotéque nationale, национальная библиотека в Париже, даже отказалась выставлять советские книги.

Румыния сама поставила себя в кильватер польскому правительству, которое во всем поддакивало немцам.

Чехословацкий президент Бенеш сообщал Александровскому, что французы и англичане применяли «неистовое давление [с целью вынудить еще больше уступок] и открыто угрожали бросить Чехословакию на милость Гитлера». А Чилстон заявлял Потемкину, что Франция, по его мнению, «вовсе не расположена была сражаться». Тут британское бесстыдство достигало своего апогея, потому что это Чемберлен «вовсе не расположен был сражаться».

Потемкин еще раз повторил три главных пункта, о которых шла речь у Литвинова с Пайяром, а именно: действия Лиги с целью получения хотя бы молчаливого согласия Румынии на проход войск Красной армии; англо-франко-советская конференция и совместная декларация, предостерегающая Германию от нападения на Чехословакию; переговоры генеральных штабов. К этому Потемкин добавил, что не может быть сомнений в советской решимости «выполнить вместе с Францией все свои обязательства по советско-чехословацкому пакту "с использованием всех доступных нам средств"».

Масарик сообщал, что Бонне якобы сказал британскому послу в Париже, что «необходимо сохранить мир», даже если для этого придется пожертвовать Чехословакией. «Франция не готова к войне и не хочет за нас воевать». Сообщения Масарика вполне соответствовали истине: 13 сентября Бонне сделал британскому послу именно такое заявление, Фиппс заметил по этому поводу, что Бонне «похоже, совсем потерял самообладание». Чешский посол в Берлине был примерно того же мнения: «Мир будет спасен, но заплатят за него Чехословакией». С другой стороны, Фирлингер отмечал, что советская политика основана на понимании того, что уступки агрессорам только создают впечатление всеобщей беспомощности и все больше разжигают их аппетиты.
Литвинов сделал из всего этого свои собственные выводы. 14 сентября он встретился в Женеве с Эррио и Поль-Бонкуром, архитекторами франко-советского сближения. Он повторил им предложения, которые высказал Пайяру и о которых его коллеги были, «по-видимому, недостаточно осведомлены». Эррио, по словам Литвинова был предельно пессимистичен: «Под конец он конфиденциально говорил о маломощности Франции, о трудном финансовом положении, о низкой рождаемости и даже о затруднительности для нее играть роль великой державы». Вывод напрашивался сам собой: «Что Чехословакия будет предана, не подлежит сомнению; вопрос лишь в том, примирится ли с этим Чехословакия».

Литвинов подверг резкой критике переговоры Чемберлена с Гитлером: чехам, как и эфиопам, не стоило доверять британским обещаниям. Чемберлен ошибается, говорил Литвинов, если думает, что новая капитуляция может спасти мир. Уступка Судетской области нацистам может привести только к исчезновению всей Чехословакии. Англо-французская капитуляция будет означать только дальнейшую утрату престижа и влияния. А Гитлер на этом не остановится: он выдвинет новые требования и война все равно разразится, но уже в условиях более неблагоприятных для Франции и Британии…
18 сентября, через два дня после того как Чемберлен вернулся из Берхтесгадена, генерал Жозеф Виемен, начальник штаба французских военно-воздушных сил, представил Даладье весьма неутешительный и пессимистичный отчет о состоянии французской авиации. В августе он посетил Германию, где его немецкие коллеги устроили внушительную демонстрацию своей мощи, которая оказала на генерала устрашающее влияние, чего они, собственно, и добивались. С этими пессимистическими выкладками, все еще звучавшими у них в ушах, Даладье и Бонне отправились в Лондон встретиться с британцами.
Даладье, как и полагалось, начал с возражений, потом вполне согласился с уступкой чешских территорий. Таким образом, англичане и французы договорились призвать чешское правительство отдать ту часть своей территории, которая была заселена преимущественно немцами…
21 сентября чешское правительство сдалось под англо-французским натиском и согласилось уступить часть своей территории Германии. В том случае, если бы Чехословакия не поступила так, французы и британцы просто грозились бросить ее на произвол судьбы… 22 сентября Чемберлен вновь поспешил в Годесберг с хорошими вестями для Гитлера, но обнаружил, что фюрер лишь ужесточил свои требования и обещал начать войну еще до конца сентября, если Чехословакия тотчас же не согласится на полную немецкую оккупацию Судетской области…
24 сентября Галифакс сообщил Масарику о мнении премьер-министра, что Гитлер показался ему человеком, с которым можно договариваться, и если уж он получит Судетскую область, то обязательно оставит Европу в покое. Масарик не поверил своим ушам, поэтому Галифакс повторил слово в слово. Чешский посланник во всех подробностях сообщил об этой беседе советскому поверенному в делах, который тут же послал отчет в Москву. Это «аукционный торг между Гитлером и Чемберленом», сказал Масарик Черчиллю.

Советское предупреждение отнюдь не уменьшило польских вожделений относительно Тешина. Поляки считали, что англо-французы бросят Чехословакию на произвол судьбы, и тогда Советский Союз ничего не сможет сделать. Но французы и англичане были тоже обеспокоены польской позицией, особенно учитывая, что благодаря этому кризис мог выйти из-под контроля и привести к войне, в которой Польша выступит на стороне Германии. Советская пресса также преподала полякам урок, в том смысле, что не стоит желать другому того, чего не желаешь себе. Ведь не только в Чехословакии есть национальные меньшинства, отмечали «Известия», в Польше тоже достаточно украинцев. И что скажет полковник Бек, если эти украинцы потребуют плебисцита, чтобы определить свое будущее?
Полковник Юзеф Бек был польским министром иностранных дел и главным помощником маршала Юзефа Пилсудского, лидера польских националистов, который умер в 1935 году. Бек начал свою карьеру во время Первой мировой войны простым солдатом, но после войны стал все быстрее продвигаться на дипломатической службе и в 1932 году стал министром иностранных дел. Как и Пилсудский, Бек был из польских националистов, которые надеялись на возрождение Польши в качестве великой державы, каковой она была в XVI и XVII столетиях. Однако все их усилия были безуспешны, и эти неудачи сделали польских националистов раздражительными и вспыльчивыми. Они все время пытались вести государственные дела таким образом, будто Польша являлась великой державой — опасное поведение в 30-е годы, на фоне усиливающейся Германии, у которой все больше пробуждался хищнический аппетит. В конце 30-х Бек стал все больше склоняться на сторону Германии, что и привело Польшу к конфронтации с Советским Союзом. По существу, польское правительство попыталось проехаться на спине тигра и в конце концов не удержалось на ней…
Бек был темной лошадкой почти для всех в Европе. Французы и англичане не доверяли ему и это чувство было единодушным. В личной жизни он был этаким высокомерным денди со склонностью к питью и прекрасному полу. Литвинов считал его нацистским прихвостнем. Тем не менее, если уж Советский Союз придерживался политики коллективной безопасности и более тесных отношений с Францией, ему приходилось время от времени делать попытки улучшить отношения и с поляками. Ибо советское руководство знало, что Польша была одним из главных источников осложнений в рамках франко-советского договора о взаимопомощи. Бек не отвечал на советские инициативы. А польская оппозиция коллективной безопасности и польские заигрывания с нацистской Германией в наибольшей степени раздражали советских и французских дипломатов и в итоге привели в сентябре 1939 года к исчезновению самой Польши.
На встрече с британским послом 24 сентября Бек сказал, что Польша не собирается «связывать себе рук» в отношении Тешина; «у нее нет никаких воинственных намерений, но она не может согласиться с тем, что германские требования будут удовлетворены, а Польша не получит ничего». Говоря другими словами, Бек заявил, что не собирается предоставлять Германии исключительных прав при растаскивании Чехословакии.

Результаты мюнхенской конференции хорошо известны. Не считая некоторых мелочей, Гитлер получил все, что требовал… Оставалось развязать последний узелок — желание Польши получить Тешин. 30 сентября польское правительство огласило ультиматум. Это не понравилось Бонне, в особенности после того как он уверил польского посла в Париже Лукасевича, что французское правительство сделает все возможное, чтобы достичь «полюбовного урегулирования». Но Бонне проглотил свое раздражение и нажал на чехословацкое правительство, принуждая его согласиться. И не страдая дальновидностью, все же отметил, что поляки могут пожалеть о своих действиях, когда однажды с ними обойдутся точно так же. …всего несколько месяцев спустя сама Польша из агрессора стала жертвой. «Погрязши в подлости», говорил Черчилль, польский стервятник подбирал объедки нацистской падали.
Все было кончено. Брошенная всеми Чехословакия капитулировала. «Германский диктатор, — говорил Черчилль, — вместо того, чтобы самому хватать куски со стола, удовольствовался тем, что ему поднесли их на блюде». Оставалось только подсчитать барыши и потери…
Черчилль и другие осудили мюнхенское соглашение как однозначное и катастрофическое поражение. Черчилль был наиболее красноречив: «Это пока что наиболее печальное последствие того, что мы сделали и чего не успели сделать в течение минувших пяти лет — пяти лет пустопорожних добрых намерений, пяти лет настойчивых поисков линии наименьшего сопротивления, пяти лет беспрестанного растрачивания британской мощи... Давайте не будем закрывать на это глаза». И далее он обрушивался на Чемберлена: «Правительству пришлось выбирать между войной и позором. Они выбрали позор, но войну они тоже получат»…
Ситуация во Франции была похожая: в обществе чувствовалось огромное облегчение по поводу того, что войны удалось избежать. Даладье вернулся в аэропорт Ле Бурже в угрюмом и пристыженном настроении, думая, что поджидающая толпа забросает его тухлыми яйцами. Вместо этого они ликовали. Кто-то слышал как Даладье пробормотал: «Что за ослы!»… Коммунистов кляли как поджигателей войны и приспешников Москвы. «Французы, нет места для отчаяния, — вещала правая пресса, — поражение потерпели только московские вояки. Коммунизм — это война, а война означает коммунизм». Так что, можем ли мы, еще раз выслушав всю эту историю, сказать: «да здравствует умиротворение»?
Майский подытожил ситуацию: «Лига Наций и коллективная безопасность мертвы. В международных отношениях наступает эпоха жесточайшего разгула грубой силы и политики бронированного кулака». В Париже Литвинов, на пути домой из Женевы, встретился с Бонне, который попытался оправдать Мюнхен необходимостью выиграть время для перевооружения. Я сомневаюсь, отвечал Литвинов, что передышка для перевооружения компенсирует потерю полуторамиллионной чешской армии и ее стратегическое положение в центре Европы. Этот литвиновский комментарий — импровизированный ответ Виемену — был только прелюдией к жесткому анализу ситуации советским руководством, который не замедлил последовать. В словах, напомнивших черчиллевские, «Известия» отмечали, что англо-французская капитуляция как будто бы устранявшая опасность войны, по существу делала ее неизбежной. Только теперь Франции и Британии придется вести эту войну в гораздо более тяжелых условиях. Полуофициальный «Journal de Moscou», выходивший на французском языке, выразился еще резче: «Кто поверит после мюнхенской капитуляции хоть единому слову Франции, кто согласится остаться у нее в союзниках?» Франция обрекала себя на изоляцию.
...

С «нейтрализацией» Чехословакии, отмечал Кулондр, нацистской Германии открывался путь на юго-восток. Кто имел желание или был в состоянии остановить Германию теперь? Не обратит ли Гитлер свои взоры на Украину? Эти вопросы с неизбежностью вставали перед советским руководством. Оно было убеждено, что Франция и Британия намеренно не препятствовали немецкой экспансии в Центральной и Восточной Европе. И рассматривало совместную декларацию о мирных намерениях, подписанную Чемберленом и Гитлером 30 сентября — именно ту, которой Чемберлен размахивал перед толпой в Лондоне — как предложение Британией своих добрых услуг в деле удовлетворения германских амбиций на Востоке, при условии, что она оставит в покое Западную Европу. Эта «преступная сделка», именно так рассматривали вопрос в Москве, делала мюнхенское соглашение острием меча, направленным на Советский Союз.
Кулондр взвешивал возможный исход. Москва потеряла все доверие к коллективной безопасности, но, по крайней мере, пока не отвергала ее открыто. Единственной альтернативой оставалось советско-германское сближение за счет Польши. Такая политика была, конечно, pis-aller, самым крайним средством, но она могла отвратить взоры Гитлера от Советского Союза, во всяком случае на некоторое время. «У меня есть все основания полагать, — говорил Кулондр, — что эта идея уже сидит в головах советского руководства. Некоторым из моих коллег мсье Потемкин недавно повторил то же, что сказал мне: "Польша готовит свой четвертый раздел"». Как бы повторяя советскую точку зрения, Кулондр приходил к выводу, что французский престиж и моральный облик здорово подпорчены мюнхенским кризисом. Если Франция потерпит еще одно такое же поражение, то она окажется в «смертельной опасности».
...

Среди «мюнхенцев» были и те, кто рассматривал войну с Германией сквозь «идеологическую» призму. Они боялись, что поражение Германии, если союзником Франции будет Советский Союз, может привести к триумфу большевизма. И готовы были не останавливаться перед любыми жертвами и уступками, лишь бы предотвратить такой исход.
«Все лицемерные и лживые сведения о слабости и неподготовленности СССР, вся эта антисоветская кампания лжи и клеветы, которая в эти дни так обильно и методически облепила страницы продажной печати, предназначены были не только для оправдания капитуляции, но прикрывали и подлинный страх правых перед возможным успехом советского оружия в войне».