January 3rd, 2020

Майкл Карлей о предвоенной ситуации. Часть III

Из книги Майкла Карлея "1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны".

Оливер Харви, личный секретарь Галифакса, которого едва ли можно обвинить в коммунистическом образе мыслей, записал в своем дневнике: «...реальная оппозиция перевооружению исходит от имущих кругов в [консервативной] партии, которые боятся налогов и считают, что нацисты как явление консервативнее коммунистов и социалистов: любая война, победоносная или нет, разрушит праздное благосостояние этих кругов, поэтому они за мир любой ценой. «Так как война может означать триумф сил большевизма на континенте, — говорил Фиппс Уильяму К. Буллиту, американскому послу в Париже, — необходимо пойти на любые жертвы, чтобы ее избежать». Буллит эти взгляды вполне разделял…
Литвинов вручил Табуи экземпляр антикоммунистической «Matin». Там, на первой полосе, была помещена статья, в которой говорилось: «Направьте германскую экспансию на восток... и мы на западе сможем отдохнуть спокойно».
[Читать далее]
Галифакс «рассказывал мне», вспоминает член парламента от консерваторов Ченнон, что «ему понравились все нацистские лидеры, даже Геббельс, и вообще, визит оказался впечатляющим, интересным и приятным.

Ноэль, французский посол в Варшаве, неоднократно повторял в январе 1939 года, что многие поляки боятся немцев меньше, чем русских и, поставленные перед выбором, они скорее пойдут на сотрудничество с Германией. Ноэль упоминал также о словах советского военного атташе, который заметил, что поляки скорее дадут разгромить себя, чем примут советскую помощь…
Вопрос о том, разрешит ли польское правительство Красной армии пройти через свою территорию, чтобы встретиться с нацистским противником, был далеко не нов. Он стал ключевым вопросом в 1938 году, хотя и раньше французские и британские дипломаты предупреждали о его серьезности. Советские войска, отмечал Пайяр, однажды войдя на территорию Польши, могут и не захотеть с нее уходить. Польское правительство, захватив в 1919—1920 гг. часть советской территории, небезосновательно опасалось, что Советы в одни прекрасный день захотят вернуть ее назад.

…в Москву 23 марта прибыл Хадсон.
…когда Хадсон намекнул, что Британия вполне могла бы обойтись вообще без торговли с Советским Союзом, терпение Литвинова изменило ему. Такие разговоры, заметил он, могут дать результат в переговорах с малыми странами, а две великие державы на самом деле могут обойтись без взаимной коммерции. Поэтому лучше сосредоточиться на соглашении, выгодном для обоих стран. А в более общем плане «Сидс и Хадсон оба стали жаловаться на замечаемое с нашей стороны недоверие к Англии, на наше нежелание понять, что английское правительство желает порвать со своей прошлой политикой и начать новую».
Литвинов пришел к выводу, что Хадсон приехал в Москву только с целью прощупать советское правительство на предмет его готовности к сотрудничеству и заключению возможного военного договора…
Хадсон сказал, что Британия могла бы послать во Францию девятнадцать дивизий, что явилось несомненной новостью для королевского генерального штаба, потому что он мог до сих пор послать только две дивизии. А дальше разговор вертелся вокруг разных общих мест, вполне в духе послеобеденной беседы. В отчете о беседе Потемкин довольно резко заключил, что миссия Хадсона, «начатая без серьезной подготовки с его стороны», закончилась по сути провалом. Потемкин сравнил Хадсона с гоголевским Хлестаковым, мелким чиновником, которого приняли за важную персону.

Из-за польского нежелания участвовать в четырехсторонней декларации Чемберлен пытался найти иной способ решения вопроса, однако Форин офис даже не счел нужным информировать об этом Майского или Литвинова. По сути, Чемберлен просто хотел держать Советский Союз как можно дальше от дел, чтобы не раздражать Польшу. Однако Галифакс предупреждал, что было бы неразумно создавать у советского правительства «мнение, будто мы отталкиваем их в сторону». Меньшинство в кабинете тоже выступало в пользу улучшения отношений с русскими, потому что они являлись единственной стратегической силой, способной сдержать нацистскую Германию.
29 марта случилось широкоизвестное событие, о котором именно поэтому всегда упоминают мимоходом; Ян Колвин, берлинский корреспондент «News Chronicle», передал в Форин офис информацию, в которой говорилось о неминуемом нападении Германии на Польшу. В ходе обсуждения возможных мер, которые требовалось предпринять, Кадоган предложил предоставить Польше британские гарантии, которые заставили бы германских агрессоров серьезно задуматься. Чемберлен и Галифакс согласились и 31 марта о таких гарантиях было объявлено в палате общин. Информация Колвина в итоге не подтвердилась, однако гарантии были уже даны.
И в эти последние мартовские события британцы не собирались не только вовлекать советское правительство, но даже не удосужились проинформировать его. Эти не очень разумные действия в сочетании с постоянным стремлением Чемберлена держать Советский Союз на дальней дистанции вызвали вполне предсказуемое раздражение Литвинова, который и без того уже испытывал к британцам отнюдь не лучшие чувства. Когда Кадоган 29 марта пригласил к себе Майского, он собирался обсудить с ним не только коммюнике, относившееся к миссии Хадсона. Он сообщил, что Польша решительно настроена против всякого сотрудничества с Советским Союзом, в том числе и в рамках четырехсторонней декларации, поэтому сейчас французское и британское правительства обсуждают создание полномасштабного блока в составе Британии, Франции, Польши и Румынии. «СССР пока остается в стороне, пояснил Кадоган, но на следующем этапе он тоже привлекается, причем о формах и характере его сотрудничества британское правительство собирается с нами вести специальные разговоры».
«Я слушал Кадогана с большим недоверием, — сообщал Майский, — зная вековую нелюбовь Англии к твердым обязательствам вообще, а на континенте Европы в особенности». А дальше он пространно описывает, как подвел Кадогана к этому вопросу и задал его прямо: «Допустим, Германия завтра нападает на Польшу, — объявит ли Англия в этом случае войну Германии?»
«На это, к моему удивлению, — говорит дальше Майский, — Кадоган ответил утвердительно, упомянув, что все это конечно требует одобрения кабинета». Майский, продолжая выражать скептицизм, позволил себе усмехнуться по поводу заявлений Кадогана.
«Почему Вы так усмехаетесь?» — спросил Кадоган.
«Потому что ваш новый план, если он только вообще будет реализован, в чем я далеко не уверен, представлял бы что-то похожее на революцию в традиционной внешней политике Великобритании, а здесь революций, как известно, не любят».
«Да, конечно, это было бы революцией в нашей внешней политике, — оттого-то мы так долго не можем принять окончательного решения». И Кадоган добавил, что ему еще неизвестно, что собирается делать по этому поводу правительство, хотя он думает, что правительство выступит с гарантиями.90
Неудивительно, что советское правительство не собиралось верить в произошедшую революцию. В заявлении Чемберлена в палате общин упоминалась только Польша, а общий тон заявления не определял четко casus belli. По словам Майского формулировки были уклончивые и туманные; а Литвинов прямо заявлял, что этим Англия только стремилась обеспечить себе пути отступления в вопросах по Данцигу и Польскому коридору. 1 апреля Литвинов встретил посла Сидса с заметной холодностью, вызванной в основном тем, что британское правительство даже не нашло нужным официально известить Советский Союз о провале четырехсторонней декларации. Но на этом взаимные неудовольствия не кончились. Британское правительство безоговорочно отвергло его предложение о шестисторонней конференции, а потом, уведомив об этом меньше чем за три часа, Галифакс попросил Литвинова одобрить парламентское заявление Чемберлена, при том, что нарком его и в глаза не видел. «Советское правительство имеет достаточно, — сказал Литвинов Сидсу, и желает, следовательно, твердо держаться в стороне от каких-либо обязательств». Сидс пытался протестовать, говоря что британское правительство желает всем только добра, но Литвинов не стал его слушать и покинул совещательную комнату.
После того как премьер-министр огласил в палате общин польские гарантии, он пригласил к себе Ллойд Джорджа, чтобы поболтать о международном положении. Это было непохоже на Чемберлена, который не особенно нуждался в советчиках, тем более, в таком. В ходе разговора Ллойд Джордж спросил премьер-министра о роли Советского Союза в формировании антинацистского блока.
— Полякам и румынам не правится такая идея, — ответил Чемберлен. — Поэтому участие России вообще проблематично.
— Тогда почему вы берете на себя риск втянуть Британию в войну против Германии?
— Опасность этого минимальна, — ответил Чемберлен. — Мы располагаем информацией, что немцы не рискнут воевать на два фронта.
— Но где же будет этот «второй фронт»? — спросил Ллойд Джордж.
— Польша, — ответил Чемберлен.
«Ллойд Джордж расхохотался, стал издеваться над Чемберленом и доказывать, что Польша не имеет ни сколько-нибудь приличной авиации, ни достаточной механизации армии, что вооружение польских сил более чем посредственно, что экономически и внутриполитически Польша слаба. Без активной помощи СССР никакого «восточного фронта» быть не может... При отсутствии твердого соглашения с СССР я считаю Ваше сегодняшнее заявление безответственной азартной игрой, которая может кончиться очень плохо».
Таким образом, Ллойд Джордж сумел в нескольких словах суммировать этот неразрешимый для Британии и Франции вопрос. Без соглашения с Советским Союзом никакой Второй фронт в Европе был невозможен. Британский кабинет признавал, что Британия и Франция не способны спасти Польшу и Румынию от порабощения, и все же британский премьер-министр продолжал исповедовать те же самые взгляды, которые излагал в письме к сестре — не вступать ни в какие соглашения с Советами и вообще держать их на расстоянии. Лидер либералов Арчибальд Синклер объяснял Майскому, что это было просто своего рода жонглерство. Учитывая польскую и румынскую враждебность, советским вступительным «взносом» в дело европейской безопасности могло бы стать обеспечение тех же самых Польши и Румынии оружием и военным снаряжением и отказ снабжать нацистскую Германию. Позднее информацию Синклера подтвердил Галифакс, поинтересовавшийся, не согласится ли советское правительство снабжать Польшу военными припасами.
Однако Чемберлен зря полагал, что советское правительство согласится играть эту подчиненную роль, в то время как Британия будет определять, когда и как Советский Союз должен вмешаться, чтобы защитить свои собственные интересы…
Таким образом, за последние две недели марта провалилась миссия Хадсона, было отклонено предложение о конференции в Бухаресте и потерпела фиаско идея о четырехсторонней декларации.

В начале 1939 года британское правительство могло в любой момент послать во Францию две дивизии, которые присоединились бы примерно к 85 французским, чтобы противостоять нацистской Германии. По всем подсчетам Советский Союз мог выставить в случае войны больше. Кроме того, не стоит забывать, что англо-французская военная стратегия базировалась на концепции guerre de longue durée — долгой войны, в которой жесткая сухопутная и морская блокада в соединении с оборонительной стратегией на суше в конце концов истощили бы силы Германии и привели ее к поражению. Наступательные операции предусматривались только в качестве завершающего удара. Не нужно быть профессором военных наук, чтобы понять, что Красная армия могла оказаться ценным ресурсом в осуществлении такой стратегии… Но у англо-французов не было и намерений начинать немедленные наступательные действия против вермахта. Чемберлен постоянно указывал на военную слабость Советского Союза, хотя факты говорили совсем о другом. Но не желая сотрудничества с Советским Союзом, Чемберлен использовал любые аргументы, чтобы оправдать свою позицию.

3 апреля в Лондон прибыл Бек, чтобы обсудить двустороннее военное соглашение. Англичане хотели, чтобы Польша поддержала Румынию в случае нацистской угрозы. Но никакого толку в этом плане добиться от Бека не удалось. Британские гарантии и так уже лежали у него в кармане, поэтому он не чувствовал никакой потребности «мешать одно с другим». Больше того, Бек не сообщил англичанам — и тут он вел двойную игру — об усилении германского давления на саму Польшу. Для начала Гитлер хотел аннексировать Данциг и проложить через Польский коридор экстерриториальный путепровод в Восточную Пруссию. Чемберлен всегда утверждал, что Польша была ключом ко всей ситуации. Теперь он начал понимать свою ошибку. Сама Британия не могла защитить Польшу от нацистского окружения и Чемберлен упорно отказывался иметь дело с единственной силой, которая была в состоянии это сделать — Советским Союзом. Ну, хорошо, как любят говорить русские. «Мы отлично знаем, — писал Литвинов 4 апреля, — что задержать или приостановить агрессию в Европе без нас невозможно, и чем позже к нам обратятся за нашей помощью, тем дороже нам заплатят».
В первые дни апреля, сначала Потемкин, а потом и Литвинов, встретились с польским послом В. Гжибовским, чтобы расспросить его с пристрастием о причинах нежелания Польши сотрудничать с Советским Союзом в рамках британской четырехсторонней декларации. Были ли правдивы сообщения в прессе о польской оппозиции этому? — спрашивал Потемкин. Гжибовский дал шаблонный ответ, что Польша хотела бы сохранять нейтралитет в отношениях как с Германией, так и с Советским Союзом. Потемкин возразил, что тогда будущее Польши будет полностью зависеть от милости Гитлера. В случае германской угрозы Польша будет просто вынуждена принять помощь от других великих держав, если она, конечно, хочет защитить свою независимость.
В разговоре с Литвиновым Гжибовский попытался увести разговор от враждебных заявлений Польши по адресу СССР, но нарком не позволил ему.
Польская политика, подогревая алчность Гитлера к территориальным захватам, заключала в себе опасность, отметил Литвинов. А что касалось польского нейтралитета, то со времен мюнхенского кризиса его было что-то незаметно.
— Польша может обратиться к Советскому Союзу, — ответил Гжибовский, — когда в этом назреет необходимость.
— Только не тяните с этим слишком долго, — предупредил Литвинов. Это был хороший совет. 11 апреля Гитлер одобрил новую военную операцию — «Белый план» — по изоляции Польши и развала ее вооруженных сил…
Галифакс заверял Майского в желании британского правительства создать широкую коалицию ради сохранения мира, в которой обязательно нашлось бы достойное место Советскому Союзу. Но в то же время Форин офис без всяких комментариев отверг неформальное предложение Майского о визите Литвинова в Лондон для подготовки переговоров. Сарджент и Кадоган, оба как всегда настроенные против СССР, полагали, что это была просто ужасная идея. Она «возбудила бы самые серьезные подозрения в любой стране, где опасались связей с Советским Союзом... Я надеюсь, что мы не позволим воображаемым опасениям Майского и надуманным настроениям Литвинова толкнуть нас на действия, противоречащие здравому рассудку». И далее Сарджент предлагал «бросить вызов Советам, недвусмысленно потребовать представить нам четкую и детальную схему, показывающую, насколько и как они готовы сотрудничать с другими правительствами...»
«Я согласен с этим, — вторил ему Кадоган. — Лично я рассматриваю сотрудничество с Советами скорее как препятствие, нежели преимущество. И я бы прежде спросил их, что они могут предложить конкретно, и указал бы им, что уроки «морализаторства» нам не нужны». Галифакс тоже соглашался, но с оговорками: «конечно мы сможем, если захотим — не слишком увеличивая при этом общего количества зла, — удержать их в нашем кругу...».
5 апреля Бонне осведомился, насколько заинтересован СССР в поддержке Польши и Румынии в случае нацистской агрессии, обратившись даже к выдержкам из речи Сталина от 10 марта о советской поддержке жертв агрессии. Бонне не сказал ничего конкретного о французских намерениях, отмечал Суриц, но одно было ясно: он хотел, чтобы Москва приняла на себя обязательства по ведению войны на востоке, а также возможно и главный удар Германии. Бонне сообщил, что французское правительство может в течение нескольких дней подготовить предложения, касающиеся мер по поддержанию безопасности в восточной Европе. Суриц невысоко оценивал эту встречу, рассматривая ее просто как попытку Бонне создать впечатление, что он проводит консультации с советским правительством. Естественно, что отчет Бонне об этой встрече несколько отличался; главный упор в нем делался на те меры, которые должен был предпринять Советский Союз, и совсем мало внимания обращалось на то, что готова сделать в поддержку Польши и Румынии сама Франция…
Литвинов в должном порядке сообщил Сталину о послании Бонне, присовокупив уничтожающую характеристику французской политики: «Бонне является наиболее последовательным и непреклонным сторонником так называемой мюнхенской политики. Я полагаю, что он и теперь еще готов продолжать прежнюю линию, которая сводится к тому, что Франция отказывается от какого бы то ни было вмешательства в дела Европы, за исключением случаев прямого нападения на саму Францию или близлежащие Бельгию и Швейцарию. Он готов пожертвовать всеми остальными странами Европы, включая Румынию и Польшу. Он несомненно поощрял Бека в его антисоветской позиции и вряд ли сочувствует даже тем заявлениям, которые делал Чемберлен в отношении Польши…
14 апреля британское правительство предложило Советскому Союзу предоставить в одностороннем порядке гарантии Польше и Румынии. Это и был британский путь сближения с Советами, не делая к этому никаких реальных шагов…
14 апреля французы, без предварительных консультаций с Лондоном, также обратились с инициативами к Советскому Союзу. Это было совершенно ново для их политики… Бонне вручил Сурицу общие положения о предполагавшемся франко-советском пакте, по которому каждая сторона брала на себя обязательства помогать другой стороне, если та вступит в войну с Германией, чтобы помочь Польше или Румынии. Характерно, что первый проект этого договора предусматривал только помощь Советского Союза Франции, о помощи Франции Советскому Союзу даже не упоминалось…
15 апреля Сидс встретился с Литвиновым, чтобы обсудить британские предложения. Сидс пишет, что Литвинов оказал ему «вполне дружественный» прием, но наркому не нравилась идея односторонней декларации, которая обязывала только СССР и никого больше…
На следующий день Литвинов опять встретился с Сидсом по тому же поводу, но на этот раз он был более резок. Он хотел знать, как далеко были готовы зайти другие гаранты, и что точно требовалось от советского правительства. Еще он хотел знать, что в этих условиях предполагалось делать Польше и Румынии. Насколько понимал Литвинов, эти двое «подзащитных» вполне могли договориться с Берлином и оставить гарантов в дураках. Может быть британскому правительству известно нечто такое, о чем не знаем мы, сказал Литвинов, поэтому мы тоже хотим иметь полную информацию, перед тем как выступить с каким-либо публичным заявлением. Пайяр высказался об этом прямо: Советский Союз не желает таскать из огня англо-французские каштаны и не хочет, чтобы его оставили один на один с Германией…
Сарджент и Кадоган предполагали, что Литвинов выдвинет свои, встречные предложения, и не ошиблись. Форин офис пребывал в замешательстве; Кадоган считал, что советские предложения «в высшей степени неприемлемы»; они дают «слишком мало в смысле безопасности», но будут способствовать отчуждению наших друзей и провоцировать наших противников. Британское правительство попросило Советы сделать одностороннее заявление о гарантиях «скорее с целью успокоить наших левых, чем получить какое-то весомое преимущество в военном смысле», отмечал Кадоган. «Вообще же сотрудничество с советским правительством может быть уместно в силу его желательности, но его следует допустить в такой форме, когда оно может быть признано наиболее целесообразным». Еще Кадоган вынужден был признать, что советские предложения ставят правительство Его Величества в трудное положение:
«...Весьма сложно отказаться от этих советских предложений. У нас уже сложилось мнение, что Советы только кормят нас проповедями о «коллективной безопасности», но не делают никаких практических предложений. Теперь они сделали, и будут иметь возможность упрекнуть нас, что мы не приняли их. Но больше всего будет упреков от наших же собственных левых... Кроме того, существует риск — хотя, я думаю, лишь в отдаленной перспективе, — что если мы не примем их предложений, Советы могут заключить что-то вроде соглашения "о ненападении" с германским правительством».
И все же Кадоган рекомендовал, чтобы предложения Литвинова были отвергнуты; что и было сделано, даже «с надменностью», как скажет позже французский посол Корбен. Во время отклонения предложений Литвинова в мозги Форин офиса пришла еще одна мысль; о том, что неплохо бы надавить на французов, пока те не начали сепаратных переговоров с советским правительством. Таковые на самом деле могли входить в планы Литвинова, и это лишь ухудшило бы положение Британии. Поэтому Форин офис предложил французскому правительству обсудить этот вопрос, прежде чем оно даст ответ советскому послу в Париже. Кадоган разъяснил британскую позицию Корбену, который сообщал из Лондона, что к литвиновским предложениям решено относиться с «большой осторожностью». «Простой отказ, — как доводил Галифакс до сведения Фиппса в Париже, — дал бы русским возможность поставить оба наших правительства в весьма щекотливое положение, [поэтому] было бы лучше всего отделаться какими-нибудь незначительными, но вполне выполнимыми контрпредложениями».
…обязывая Советский Союз прийти на помощь Франции и Британии, в случае, даже если война возникнет как следствие их действий, французское предложение все же требовало от Советов сохранять status quo в центральной и восточной Европе и не налагало никаких обязательств на французское и британское правительства, то есть, помогать Советскому Союзу, если тому придется действовать в сходных обстоятельствах. Другими словами, французам и британцам предоставлялось право решать вопрос о войне и мире, а Советскому Союзу предоставлялось право тащиться вместе с ними в упряжке.

14 мая стало решающим днем в переговорах о формировании антинацистского альянса. Были и другие возможности договориться, но эта представляется наиболее реальной. И она была утрачена; из-за того, что тон в политике (по крайней мере в британской, хотя возможно в неменьшей степени и во французской) задавал антикоммунизм…




Майкл Карлей о предвоенной ситуации. Часть IV

Из книги Майкла Карлея "1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны".

Оппозиция Невилла Чемберлена альянсу с Советским Союзом была решающим фактором провала трехсторонних переговоров летом 1939 года и внесла немалый вклад в приближение Второй мировой войны.
…в своем дневнике Майский писал, что у Британии есть возможность либо заключить альянс с Советским Союзом, либо потерпеть поражение в войне с Германией. Но Чемберлен все еще не мог психологически переварить идею альянса с Советами, «ибо он раз и навсегда отбросил бы его в антигерманский лагерь и поставил бы крест над всякими проектами возрождения "appeasement". Поэтому Чемберлен торгуется с нами, как цыган, и снова и снова пытается подсунуть нам испорченную лошадь вместо здоровой.

22 мая Германия и Италия подписали «Пакт Стали», по которому оба правительства обязывались поддерживать друг друга в случае войны. На следующий день Гитлер собрал своих генералов, чтобы сказать им, что атакует Польшу при первой же возможности. И повторения чешской волокиты уже не будет.
25 мая британское правительство, с французским на буксире, предложило Советскому Союзу пакт об ограниченной взаимопомощи. Вступление его в силу зависело от согласия третьих стран, над которыми нависала угроза, и само оно было выдержано вполне в духе дискредитировавшей себя Лиги Наций. Чемберлен так объяснял своей сестре эту стратегию:
«…сложилась идея, которая и была впоследствии принята. По существу она дает русским то, чего они хотят, но по форме и изложению старается не создавать даже мысли об альянсе, заменяя его декларацией о наших намерениях…»
[Читать далее]Общественное мнение тоже оставалось важным фактором в политических расчетах Лондона и Парижа. Совершенно независимо от забот Чемберлена с британской прессой и палатой общин, Бонне был тоже озабочен и отмечал: «Сейчас в общественном мнении Франции и Британии складывается такое мощное движение в защиту соглашения с СССР, и во всем мире, включая Францию, среди громадного количества людей, даже самых умеренных взглядов, так крепнет убежденность, что именно от этого зависят судьбы мира, что в случае провала переговоров необходимо любой ценой возложить вину за это на Советский Союз». Это мнение разделял даже Сидс в Москве, и он открыто говорил Потемкину, что если переговоры не будут успешными, «то будет невозможно обвинить в этом» британское правительство.
Чемберлен думал, что его трюк с Лигой Наций сработает и тогда советскому правительству будет трудно отказаться от предложенного. Но Молотов, которого можно назвать кем угодно, только не дураком, мгновенно раскусил стратегию премьер-министра: она стремилась свести значение предполагаемого альянса к «клочку бумаги». С этим же нечаянно соглашался и Ченнон: «...наши новые обязательства не значат ничего... этот альянс [основанный на Женевских соглашениях] настолько непрочен, нереалистичен и лишен какой-либо практической ценности, что способен вызвать у нацистов только усмешку».
На довольно бурной встрече с Пайяром и Сидсом 27 мая Молотов обвинил французское и британское правительства, ни много ни мало, в предательстве. И кто, прочитав приведенные выше признания Чемберлена сестре, рискнет сказать, что комиссар был неправ? В англо-французских предложениях не содержится никакого плана мероприятий, говорил Молотов, по оказанию эффективной взаимной помощи в случае войны. Эти предложения вообще наводят на мысль, что Британия и Франция на самом деле вовсе не заинтересованы в альянсе. Потом он обратился к ссылкам на Лигу Наций. СССР не был против Лиги Наций, замечал Молотов, но механизмы взаимопомощи, предусмотренные Лигой для защиты от агрессора были ниже всякой критики. «Может получиться такое положение: в Совете будет поставлен вопрос об агрессии против СССР со стороны какого-либо участника "Оси". Представитель какой-нибудь Боливии будет рассуждать в Совете, имеется ли наличие акта агрессии против СССР, нужно ли оказать СССР помощь, а в это время агрессор будет поливать советскую территорию артиллерийским огнем». И тогда я поневоле спрашиваю себя, почему эти предложения ставят нас в рамки договоренностей Лиги, в то время как в гарантиях Британии Польше об этом нет ни слова. Галифакс, похоже, предвидел такую реакцию Молотова, поэтому уполномочил Сидса сказать, что все эти ссылки на Лигу Наций имели целью только успокоить британское общественное мнение. Хотя эффективность этого была весьма сомнительна ввиду мощной поддержки альянса общественным мнением. Большинство людей нисколько не заботила судьба полностью дискредитировавшей себя Лиги Наций, если она становилась препятствием на пути к соглашению с Россией.

2 июня Молотов в весьма решительной форме выдвинул четко очерченные условия, возвращавшие все, по сути дела, к литвиновскому предложению от 17 апреля о гарантиях для всех государств от Балтийского до Черного морей…
Молотовские предложения в Лондоне тщательно изучили. В комитете по внешней политике Галифакс признал: «очевидно, что в случае германского нападения мы пришли бы на помощь Голландии даже без просьбы с ее стороны...». Тем не менее Чемберлен был против гарантий странам Прибалтики, и его позиция перевесила. Иден, в то время рядовой член парламента, обратился к Галифаксу с предложением, чтобы он, Иден, отправился в Москву для облегчения хода переговоров. Форин офис решил вызвать для консультаций Сидса, но тот плохо себя чувствовал и не мог прилететь. И в Москву вместо Идена отправился Стрэнг…
8 июня Галифакс проинформировал Майского о планируемом визите Стрэнга в Москву. Он указывал, что британское правительство было по-прежнему против гарантий прибалтийским странам и одновременного подписания политических и военных конвенций, а также выступало за возможность подписания сепаратного мира. Впоследствии Галифакс упоминал, что рассматривались также возможности его визита в Москву, но как министр иностранных дел он не хотел покидать Лондон…
Ознакомившись с новым британским планом, Корбен сказал Кадогану, что на успех едва ли стоит рассчитывать: «...Корбен сказал, что ему вполне понятны все трудности [британской позиции]... но факт остается фактом: если русские будут поставлены лицом к лицу с тем документом, который мы им подготовили, то они могут оправдать им самые мрачные свои подозрения...». В Москве Стрэнг сообщил Наджиару, что у него есть инструкции не только не идти навстречу советской позиции, а даже попытаться свести на нет и те уступки, которые сделали англо-французы в своих предыдущих предложениях в конце мая…
Майский характеризовал британскую политику, как «базарную технику». «Но даже на базаре, когда хотят шиллинг, никто не начинает с двух пенсов». У Москвы сложилось впечатление, что «британское правительство на самом деле настроено против договора, а его, не желающее и упирающееся, насильно подводят в нему».

Именно в тот момент, когда Молотов не очень-то спешил с ответом на очевидные германские заигрывания, интерес к улучшению отношений с Берлином стали проявлять британцы. Майский неоднократно отмечал, что Чемберлен — и Галифакс, мог бы добавить он — не хотели сжигать мостов к Гитлеру. В своих публичных выступлениях оба тщательно следили за тем, чтобы оставить возможность для новых предложений из Берлина…
Чемберлен и Галифакс были, похоже, гораздо больше заинтересованы в переговорах с Германией, чем Молотов, но при условии, что Гитлер будет вести себя «разумно». Беда была в том, что сами немцы хотели разговаривать с Молотовым, а не с Чемберленом.

Тем временем весь июнь и июль советские переговоры с французами и британцами шли ни шатко и ни валко, в торгах об условиях и бесконечных поисках политически приемлемых формулировок.

Молотов был уже по горло сыт поведением Галифакса и Чемберлена. Он писал, что сохранялись разногласия по определению «косвенной» агрессии и сетовал, что «в этом вопросе наши партнеры прибегают к всевозможным жульничествам и недостойным уверткам». Они хотели разделить политическое и военное соглашения, в то время как наша позиция состоит в том, «что военная часть есть неотъемлемая составная часть военно-политического договора». В ином случае вся эта политическая конвенция окажется просто «пустой декларацией».
«Только жулики и мошенники, какими проявляют себя все это время господа переговорщики с англо-французской стороны, могут, прикидываясь, делать вид, что будто бы наше требование одновременности заключения политического и военного соглашений является в переговорах чем-то новым, а в прессе пустили даже утку, что мы требуем будто бы военного соглашения предварительно, т. е. до заключения политического соглашения. Непонятно только, на что они рассчитывают, когда пускаются в переговорах на такие неумные проделки. Видимо, толку от всех этих бесконечных переговоров не будет. Тогда пусть пеняют на себя».
Британцы не испытывали большой приязни к Советам. «Мы обеими руками протягиваем им то, чего они требуют, — писал Кадоган в своем дневнике, — а они просто отталкивают эти руки. Молотов — это невежественный и подозрительный мужик, крестьянин». А все они вообще «неумытые мусорщики», писал тот же Кадоган в конце июня.
Суриц соглашался с Молотовым, замечая, что подталкиваемым широкой волной французского общественного мнения к скорейшему заключению соглашения, англо-французским участникам переговоров не оставалось ничего, как заявлять, что советская сторона все время выдвигает новые требования. Наши партнеры не хотят «настоящего соглашения с нами», но боятся реакции общественности в случае провала переговоров.

Пока немцы вели разведку в Москве, британские дипломаты поддерживали флирт со своими германскими коллегами. Заводилами с британской стороны были Хадсон, чьи мартовские переговоры в Москве не принесли никакого результата, и Вильсон — ближайшие сподвижники Чемберлена.
…легкомысленно-милостивое отношение Чемберлена к немцам находится в поразительном контрасте с непримиримой позицией Молотова…
«Вам не нужна такая наступательная мощь, чтобы одержать сокрушительную победу...» — продолжал уверять Чемберлен. Но почему в таком случае он был так враждебно настроен в отношении альянса с Советским Союзом? Если принять логику премьер-министра, то признанная оборонительная мощь Красной армии была крайне важна для защиты Польши в частности и для всего альянса в целом. Большинство военных признавало Красную армию как очень серьезную оборонительную силу, что и было доказано успешными ее операциями против японской Квантунской армии на манчьжурской границе. Таким образом, принимая во внимание его приверженность оборонительной стратегии, позиция Чемберлена относительно альянса с Советами кажется лишенной всякой логики и непонятной, если не допустить, что она диктовалась чисто идеологическими соображениями.

Для англичан важным условием возможности военного соглашения было согласие Советов принять британское определение «косвенной агрессии». А в военных переговорах британские представители были проинструктированы «продвигаться как можно медленнее»… Еще в начале лета Харви, личный секретарь Галифакса, записал в своем дневнике, что эти переговоры в Москве были «просто уловкой — главным образом благодаря медлительности и нежеланию, с которыми мы за них с самого начала взялись. Это правительство никогда и ни на что не согласится с Советской Россией». Эти «ничего и никогда» стали очевидны 2 августа, когда дипломаты вкратце отчитались перед Дрэксом о ходе переговоров. Из того что он услышал, Дрэкс вполне резонно заключил, что эти переговоры скорее всего ни к чему не приведут: «Когда я спросил, насколько велика вероятность провала ответом мне было краткое, но красноречивое молчание, а потом министр иностранных дел заметил, что в общем лучшей линией поведения было бы затягивание переговоров как можно дольше. Перспектива была не из блестящих, но мы все же согласились на том, что так будет лучше всего».
Небрежение к переговорам демонстрировалось разными способами. Даже для транспортировки своей миссии в Москву британское правительство, как известно, наняло торговое судно; современные быстроходные гидросамолеты были заняты на очередных маневрах. Только какой-нибудь клерк из Форин офиса мог предполагать, что миссию следует отправить с эскортом быстроходных крейсеров! Ведь это было бы сигналом «всему миру вообще и державам Оси в частности, что мы действительно придаем какое-то значение этим переговорам». Министр все же «рассмотрел» это предложение, отмечал Сарджент. Но в конце концов решил, что... «было бы слишком вызывающе посылать крейсера на Балтику...». Переговоры, казалось, так мало заботили Галифакса, что он «едва прочитал» инструкции для британской делегации. Так, британской делегации было сказано избегать дискуссий о советской помощи Польше и Румынии; Советы могли сами напрямую договориться с польским и румынским правительствами. И такие инструкции были даны несмотря на то, что все знали — вопрос о правах прохода войск будет ключевым в советской позиции.
Французы не вполне разделяли такое благодушие англичан. Они ждали переговоров с нетерпением и хотели послать свою делегацию в Москву как можно скорее. Но как случалось всегда, посожалев о планах доставки британской делегации, они со всем согласились. Инструкции главе французской делегации, генералу Жозефу Думенку были даны краткие и расплывчатые, «почти бесполезные», как отмечал британский генерал Гастингс Л. Исмэй; хотя и в более пространных британских инструкциях толку было мало. Французские генералы были, похоже так же беззаботны, как и их британские коллеги. По словам Исмэя, французские инструкции «сводились... в основном к требованиям, которые выдвигали французы к русским, и молчали насчет того, что же готовы сделать сами французы». «У русских тоже наверняка есть какие-то вопросы к французам и англичанам относительно их вклада в общее дело», заметил Исмэй. В ответ генерал Луи Жамэ «улыбнулся и пожал плечами». Когда Исмэй поинтересовался у Думенка, что тот собирается говорить в ответ на вопросы русских, тот ответил: «Да, по сути дела, ничего, я лучше послушаю». Французы в очередной раз демонстрировали свои дурные привычки. Как и в британских, во французских инструкциях почти ничего не говорилось относительно советской помощи Польше и Румынии, предлагалось только делать упор на то, что Польша была не согласна предоставить Красной армии проход через свою территорию. Думенк даже сетовал Леже, что едет в Москву «с пустыми руками» — неважный багаж на переговорах для предлагающей стороны.
…среди британцев никто не испытывал особой озабоченности по поводу переговоров с Москвой, только обычное британское высокомерие по отношению к русским. У Майского остались записи об их завтраке с Драксом. Беседа была вполне безобидная, до тех пор пока Майский не спросил, почему делегация не летит в Москву или не отправится туда на быстроходном крейсере. Дракс отделался вежливым ответом, что у делегации слишком много багажа и не стоит лишать команду военного корабля их спальных мест. «Я ушам своим не верил», — писал Майский. Дракс сам признался, что делегация отправлялась на зафрахтованном по случаю торговом судне «City of Exeter». Скорость его была тринадцать узлов в час, говорилось в записке Майского. Изумленный посол не стал скрывать своих чувств от Дракса. «Когда в Европе почва начинает гореть под ногами», а англо-французы собираются в Москву на грузовозе. «Поразительно! — писал Майский. — Чемберлен, несмотря ни на что, продолжает вести свою игру: ему нужен не тройственный пакт, а переговоры о пакте, чтобы подороже продать эту карту Гитлеру».
Майский не слишком ошибался, говоря о Чемберлене, тем удивительнее его оптимизм относительно исхода переговоров. Нисколько не доверяя премьер-министру, он все же надеялся, что англо-советский блок в конце концов будет создан…
2 августа с Молотовым встретились Сидс и Наджиар... Молотов… пожаловался на то, что в британскую и французскую прессу просочились сведения о конфиденциальных деталях переговоров. И характер этой информации указывал, что она была из правительственных источников. «Эти методы», сказал Молотов, могут оказать весьма негативное воздействие на ход переговоров. И хотя Молотов открыто не заявлял этого, утечки информации были наверняка сфабрикованные — чтобы подготовить общественное мнение к срыву переговоров и возложить вину за это на советское правительство…
Наджиар встретился с Потемкиным, чтобы обменяться списками членов делегаций предстоящих переговоров. Ничто не могло лучше продемонстрировать серьезность советских намерений, сказал Потемкин, чем состав советской делегации, которую должен был возглавить сам нарком обороны Ворошилов, в нее входил также и начальник генерального штаба Красной армии, Б. М. Шапошников. Думенк и Дракс не были фигурами равного им ранга. Наджиару также был передан запрос Молотова об уровне полномочий англо-французской делегации. А несколькими днями позже Наджиару вновь был задан вопрос о позициях польского и румынского правительств относительно предоставления прохода для Красной армии.
У советской делегации были все полномочия вести переговоры и подписать военную конвенцию с англо-французской делегацией. Шапошников подготовил детально проработанный документ, в котором указывались даже номера частей и соединений, которые Красная армия готова была использовать, чтобы выполнить свои обязательства. Еще более значительными представляются личные инструкции, данные Ворошилову, главе советской делегации. Среди них были следующие: «прежде всего» заявить о чрезвычайных полномочиях советской делегации и потребовать таких же для их делегаций от французской и британской сторон. «Если не окажется у них полномочий на подписание конвенции, выразить удивление, развести руками и «почтительно» спросить, для каких целей направило их правительство в СССР». Если они ответят, что прибыли только для того, чтобы обсудить подготовку военного соглашения, спросить — имеется ли у них конкретный оборонительный план на случай агрессии против будущих союзников. Если такового нет, спросить британцев и французов — на основе чего они вообще собираются договариваться. «Если французы и англичане все же будут настаивать на переговорах, то переговоры свести к дискуссии по отдельным принципиальным вопросам, главным образом, о пропуске наших войск через Виленский коридор и Галицию, а также Румынию».
«Если выяснится, что свободный пропуск наших войск через территории Польши и Румынии является исключительным, то заявить, что без этого условия соглашение невозможно, так как без свободного пропуска советских войск через указанные территории оборона против агрессии в любом ее варианте обречена на провал, что мы не считаем возможным участвовать в предприятии, заранее обреченном на провал».
Советские инструкции предусматривали любые слабые места в позиции англо-французской делегации, а их категоричный тон не предвещал ничего хорошего. Штабные переговоры шли своим нелегким, извилистым путем к провалу; и это именно в то время, когда немцы продолжали все настоятельнее обхаживать советское руководство на самых разных уровнях — от низшего до самого высшего. Англо-французская политика окончательно зашла в тупик…