January 5th, 2020

Роберт Тресселл о капитализме. Часть I

Впервые после долгого перерыва прочёл художественное произведение - книгу Роберта Тресселла "Филантропы в рваных штанах". Впрочем, я бы отнёс данное произведение не столько к худлиту, сколько к публицистике. В книге описываются английские реалии начала ХХ века, но, к сожалению, всё это актуально и для сегодняшней России. Фрагменты непосредственно романа - в следующих постах, а пока - некоторые пояснения.

Из предисловия И. Бирюкова:

…книга Трессела − о трагедии человеческой души в тисках бедности и бесправия, об отчаянии и надежде, о покорности и борьбе. Отсюда и название, горько-соленое, как слеза. Филантропами в рваных штанах писатель назвал с сарказмом тех, кто, не зная собственной силы, все больше обогащает своим трудом богачей и ханжей.

Небольшую часть тружеников подкармливали и растили за счет эксплуатации «туземцев» в колониях и основной массы трудящихся в самой Англии как послушную и благоденствующую «рабочую аристократию».
У основной же массы при вступлении в XX век положение было не только тяжелым: оно стремительно ухудшалось. Несмотря на большую продолжительность рабочего дня, заработная плата оставалась низкой. Цены на все быстро росли, и реальные доходы трудящихся падали. Не существовало ни пособий по болезни или по безработице, ни пенсий. Среди безработных учитывали лишь тех, кто состоял в тред-юнионах, но даже только эта категория «лишних людей» исчислялась сотнями тысяч. Совсем невыносимо было положение женщин-работниц, молодежи. Несмотря на законодательные меры, все еще распространен был рабский труд детей. Плохое, недостаточное питание, непригодные жилищные условия ставили под угрозу жизнь тружеников.
Это было время, когда Бернард Шоу сказал: «…люди, куда ни посмотришь, гниют заживо и мрут с голоду...»
[Читать далее]

Роберт Трессел предстает перед нами как сторонник правды, воитель против всякой лжи и фальши. Именно в этом надо искать причины его отвращения к любому виду филантропов, как они ни одеты: в рваные штаны или в смокинги с шелковыми цилиндрами на голове. В чем здесь дело? В том, что благотворительностью именно в те годы пытались, как фиговым листком, прикрыть язвы английского буржуазного общества. Филантропия сверху была ответом либералов и консерваторов, правивших страной в интересах господствующих классов, на протест рабочего класса. Трессел доказал: благотворительность власть имущих ничего в социальном плане не решает, а филантропия снизу, покорность рабочих капиталу приносит только вред их собственным интересам.
О масштабах социальной несправедливости в Англии тех лет говорят цифры. В конце 1910 года в стране, по официальным данным, было 810 тысяч пауперов, то есть нищих. В Лондоне на каждые 16 жителей приходился один совершенно обездоленный. Голод и скитания без крыши над головой стали уделом миллионов. Благотворительные организации в одной лишь столице обеспечивали тогда ночлегом в приютах до тридцати тысяч бездомных, кормили похлебкой до пятидесяти тысяч детей, раздавали поношенную одежду и обувь, которую выбрасывали бы на свалку, тысячам нуждающихся. Но все это была капля в море.
Для того чтобы бедняки не подпали при всем при том под дурные влияния, организовали специальную униформированную Армию спасения. Выдачу каждой порции благотворительной похлебки ее солдаты в черно-малиновом одеянии ставили в зависимость от участия подопечного в молебне, пении церковных гимнов. Армии спасения было модно делать крупные пожертвования потому, что она распространяла мораль смирения и покорности.

…довольно неожиданно правоту… автора «Филантропов в рваных штанах» подтвердила в наши дни премьер-министр консервативного правительства Великобритании Маргарет Тэтчер. Полемизируя с теми, кто упрекал ее в сознательном намерении удерживать число безработных на уровне нескольких миллионов, премьер-министр прямо сказала, что безработица неизбежна. Иначе у нас был бы коммунизм, заявила М. Тэтчер. Трудно найти более веский аргумент одновременно против отжившего строя и в пользу его замены строем социалистическим.
…«Филантропы в рваных штанах» − скорее драма сознания, нежели драма характеров. Тресселовские герои, олицетворяющие труд, любовь, добро, честность, бескорыстие, самопожертвование, противостоят настоящим монстрам, порождениям системы частной собственности и наживы. Пользуясь неразвитостью мышления угнетенных, угнетатели добиваются пока осуществления своих целей − будь то в политике, в бизнесе, в морально-этической сфере…
Оуэн, величаемый другими рабочими в насмешку «профессором», сам еще не во всем разобрался, путается в политэкономии, вопросах классовой борьбы. Он, однако, полон стремления объяснить своим товарищам, что такое социализм, но видит с их стороны нежелание понять. Оуэн идет с листовкой, призывающей к братству людей труда, на улицы, на предвыборный митинг, и его встречает кулаками рабочий люд города Магсборо (под этим названием в романе показан реальный Гастингс).
И объяснение здесь не только в том, что Оуэн, как мы ясно видим, еще не умеет доходчиво объяснить забитым строительным рабочим принципы социализма, реальные пути его построения, сколько в том, что эта группа тружеников в провинциальном Магсборо − дети своего времени со всеми его пороками и болезнями. Они живут лишь одним − иметь бы работу, чтобы существовать, то есть на гроши поддерживать семью, отходить душой в пивной, на скачках, на футболе. Но никакой политики, никакого социализма. Богатые и бедные: так создан мир, ничего изменить нельзя − жалкие рассуждения оборванных филантропов. И об этот образ мыслей разбиваются самые благородные устремления передовых сознательных рабочих…
Главный конфликт романа выхвачен из жизни. Это подтверждается историческим анализом развития английского рабочего движения в те годы, когда Трессел собирал материалы для своей книги, начал ее писать.

Роберт Трессел (настоящая фамилия Нунэн) − рабочий ирландского происхождения, по профессии − маляр; скитался, последние годы провел в Гастингсе на юге Англии; до этого несколько лет был в Южной Африке (позже выяснилось, что в Иоганнесбурге Трессел участвовал в формировании бригад ирландских добровольцев для борьбы против англичан на стороне буров); книгу писал в остававшееся после работы время, выхода ее в свет не дождался, скончавшись в возрасте сорока лет от туберкулеза в ливерпульской больнице для бедных в 1911 году…
В Англии, когда Трессел работал над своим романом, появлялись книги для рабочих. Издавали, хотя и крайне редко, и книги о рабочих, людях труда. Но Трессел был первым в Англии рабочим, создавшим художественное произведение о своих собратьях по классу.
Почти полное исключение человека труда из круга литературных героев типично для буржуазной культуры.

Вот картинка с натуры. Лишь по некоторым деталям читатель может соотнести ее с современностью. Не будь этих (причем второстепенных) признаков, вполне допустима была бы мысль о том, что рассказ идет о 1910 годе, когда в Ливерпуль из Гастингса приехал умирать Роберт Трессел.
«Окутанные промозглым туманом окраины Ливерпуля холодны и неприветливы, словно лунный ландшафт...
На мусорных терриконах различимы фигуры людей, которые, утопая по колено, бродят среди кухонных отбросов, металлического лома и пластиковых пакетов. Они ищут съестное: луковицы, корочки сала, консервные банки с недоеденными бобами. Берут с собой и использованные пакетики с чаем: какая-никакая, а заварка.
Двое мужчин вытаскивают из отбросов пустые деревянные ящики из-под фруктов. Ими они будут отапливать свои жилища. Другие собирают велосипедные рули, обрезки проводки, медные трубки. Закутанные в тяжелые куртки, с шерстяными солдатскими беретами на головах, эти мужчины выглядят полуреальными персонажами из фильмов ужасов − они как бы и не живые, и не мертвые.
Наползающие с устья Мерсей клубы тумана застилают безрадостный ландшафт, на фоне которого повторяются события истории пятидесяти летней давности. Вновь, как и во времена «великой депрессии», безработные копаются в грязных кучах отбросов...
И в других городах Средней Англии, от Манчестера до Бирмингема, «скэвинджеры» − «люди-стервятники» − вытеснили чаек с привычных мест кормежки на мусорных свалках...»
Но это не времена Роберта Трессела. Эти строки взяты из западногерманского журнала, который нельзя обвинить в идеологической предубежденности к капиталистическим порядкам. Их напечатал гамбургский «Шпигель» в конце 1985 года.
Сегодня дети не бегают в Гастингсе по снегу босиком, как в дни Трессела, безработные не умирают с голоду, их не отправляют в работный дом. Рабочие Англии добились многого ценой жертв и борьбы, длившейся десятилетия. Но в условиях господства частной собственности на средства производства, диктатуры государственно-монополистического капитала социальные противоречия, о которых рассказывал Трессел, все больше дают о себе знать. Бедные, создавая больше, становятся относительно беднее, богатые − богаче. Это по-прежнему остается непреложным, основополагающим фактом в «старой доброй» Англии.
Никто, понятно, не утверждает, будто капитализм наших дней не изменился по сравнению с началом века, однако существо эксплуататорского строя осталось прежним. Еще явственнее проступили его хищнические черты. Общий кризис капитализма углубляется. Конфликт между гигантски выросшими производительными силами и капиталистическими производственными отношениями становится все острее. «Никакие «модификации» и маневры современного капитализма не отменяют и не могут отменить законов его развития, не могут устранить острый антагонизм между трудом и капиталом, между монополиями и обществом, вывести исторически обреченную капиталистическую систему из состояния всеохватывающего кризиса. Диалектика развития такова, − указывается в Программе Коммунистической партии Советского Союза, принятой XXVII съездом КПСС, − что те самые средства, которые капитализм пускает в ход с целью укрепления своих позиций, неминуемо ведут к обострению его глубинных противоречий».

Из предисловия автора:

…при общем неодобрении, которое вызывают в обществе идеи социализма, любой самый краткий разговор с каким-нибудь противником социалистов ясно убеждает нас в том, что сущности социализма он не понимает. То же самое можно сказать обо всех выступающих против социалистического учения в печати или с трибуны: если эти люди не заведомые лжецы и обманщики, которые преследуют свои личные интересы, намеренно вводя в заблуждение других, значит, они совершенно не понимают социализма. Иного объяснения странным вещам, которые они утверждают, попросту нет. И потрясают кулаками они не против социализма, а против призрака, порожденного их воображением.




Роберт Тресселл о капитализме. Часть II

Из книги Роберта Тресселла "Филантропы в рваных штанах".

Дела в нашем мире идут сообразуясь с раз и навсегда заведенным порядком. Если же кому-то вздумается что-либо изменить, он очень скоро обнаружит, что гребет против течения. Оуэн видел, что небольшая группа людей владеет множеством вещей, а вещи эти − продукт труда. Видел он также, что очень многие − собственно говоря, большинство − живут на грани нищеты; несколько меньшая, но все-таки значительная часть человечества от колыбели до могилы влачит полуголодное существование; а еще меньшая, но весьма многочисленная часть буквально умирает от голода, и эти люди иногда, доведенные до помешательства невыносимой нуждой, кончают жизнь самоубийством и убивают своих детей, желая прекращения своих мытарств. «И вот что самое странное, − думал он, − роскошью и богатством наслаждаются именно те, кто ничего не делает. Те же, кто трудится в поте лица, живут в лишениях и умирают с голоду». Видя все это, он считал, что это глубоко несправедливо, что система, которая привела к такому положению вещей, прогнила насквозь и нуждается в коренных переменах.
[Читать далее]
Истон все еще изучал «Мракобеса». Он не мог толком понять, куда клонит автор статьи. Тот, может быть, именно на это и рассчитывал. Но Истон чувствовал, как его все сильней охватывает возмущение, ненависть к иностранцам всех мастей, разоряющим его страну, и, видно, наступило время, когда англичане должны что-то предпринять и защитить себя. Но это трудное дело. Сам он, по правде говоря, не знал, с чего начать. В конце концов он высказал свои мысли вслух.
− Что ты думаешь о финансовой политике, Боб? − спросил он Красса.
− Я о ней не думаю, − ответил Красс. − Никогда не забиваю себе голову политикой.
− Ее лучше совсем выбросить из головы, − глубокомысленно заметил старик Линден. − Стоит заговорить о политике, тут же все переругаются, а пользы от этих разговоров никакой.
С этим все согласились. Разговоров и споров о политике здесь большинство не одобряло. Если встретятся два-три единомышленника, они могут, не вдаваясь в детали, на эту тему потолковать, но в разношерстной компании политики лучше не касаться. «Финансовая политика» − детище партии тори. По этой причине одни полностью ее поддерживали, другие − отрицали. Некоторые считали себя консерваторами, другие − либералами. И то и другое было чистейшей иллюзией. Почти все они не были никем. Общественная жизнь их собственной страны была им известна в такой же степени, как жизнь на планете Юпитер.
Истон начал уже жалеть, что затронул этот щекотливый вопрос, но тут Оуэн, оторвавшись от газеты, сказал:
− А не мешает ли вам участвовать в выборах тот факт, что вы никогда не забиваете себе голову политикой?
Ему никто не ответил, и наступило долгое молчание. Истон все же не удержался и, несмотря на этот выпад, продолжил разговор:
− Ну, положим, и я не очень силен в политике. Но если то, что написано в газете, − правда, то, мне кажется, нам все же стоит интересоваться политикой, а не то нашу страну разорят иностранцы.
− Простодушный ты человек, если веришь всему, что написано в этой подметной газетенке, − сказал Харлоу.
«Мракобес» был газетой тори, а Харлоу принадлежал к местной организации лейбористской партии. Слова Харлоу задели Красса.
− Что тут спорить, − сказал он. − Всем вам хорошо известно, что иностранцы действительно грабят нашу страну. Пойдите в магазин, поглядите как следует и увидите, что половина товаров привезена из-за границы. Они продают у нас свои товары, потому что не платят пошлин. А наши товары обложили пошлинами будь здоров, чтобы не допустить их в свои страны. Я считаю, что пора с этим кончать.
− Верно, верно, − сказал Линден, который всегда соглашался с Крассом, потому что тот, в силу своего положения, мог похвалить тебя хозяину, а мог и обругать. − Верно, верно! Вот это, по-моему, и есть здравый смысл.
Еще несколько человек, по той же причине что и Линден, присоединились к мнению Красса…
− А что, они даже здесь, в Магсборо, вытесняют нас, − вставил Сокинз, который проснулся от шума, но продолжал лежать на столе. − Почти все официанты и повара в «Гранд-отеле», где мы вкалывали в прошлом месяце, иностранцы.
− Да, − трагическим тоном промолвил Джо Филпот, − всякие там итальянские шарманщики и эти типы, что торгуют жареными каштанами. Вчера вечером иду домой и вдруг наткнулся на целую ораву французов. Торгуют луком. Потом встретил еще двух, эти вели по улице медведя.
Несмотря на столь тревожные сообщения, Оуэн снова рассмеялся, что не преминуло вызвать гневное возмущение всех остальных, которые считали положение очень серьезным. Какой позор! Какие-то итальяшки и французишки выхватывают кусок хлеба у англичан. Всех бы их в море утопить!
Так и продолжался этот разговор, поддерживаемый в основном Крассом и теми, кто с ним соглашался. А в действительности никто ничего не смыслил в нем, никто не думал об этом и пятнадцати минут. Газеты, которые эти люди читали, пестрели туманными и тревожными отчетами о множестве иностранных товаров, импортируемых в страну, об огромном числе постоянно прибывающих в Англию иностранцев, об их бедственном положении и о том, как они живут, о преступлениях, совершаемых ими, об ущербе, который они наносят британской торговле. Семена жгучей ненависти к иностранцам, коварно зароненные в души этих простых людей, проросли и дали всходы. Тут уж как ни назови − «финансовая политика», «денежная политика» или «финансовый вопрос» − для них он означает крестовый поход против иностранцев. Страна катилась в пропасть − нищета, голод, лишения вошли в тысячи домов и стояли у порога новых тысяч. Как это могло случиться? А все проклятые иностранцы! Так покончим же с ними, а заодно и с их товарами! Долой! Сбросить их к чертовой матери в море! Страна погибнет, если ее не защитить. Эта финансовая, денежная или черт знает как там еще ее называют политика защищает англичан, поэтому только набитый дурак может сомневаться, стоит ли ее поддерживать. Это все так очевидно, так просто. Тут и думать нечего.
Таков был вывод, к которому пришел Красс и те из его приятелей, которые считали себя консерваторами, хотя большинство из них и дюжины фраз не могли прочесть подряд без запинки. Не надо ни над чем задумываться, не надо ничего изучать, ни во что вникать. Все ясно как божий день. Иностранец − враг, из-за него мы обнищали и торговля идет плохо.
Когда буря немного утихла, Оуэн, усмехаясь, сказал:
− Некоторым из вас, по-видимому, кажется, что господь бог допустил ужасную ошибку, сотворив так много иностранцев. Вам бы созвать митинг и принять на нем резолюцию в таком роде: «Британские христиане выражают свой возмущенный протест действиям всевышнего, который сотворил так много иностранцев, и взывают к нему, моля немедленно обрушить огонь, пепел и каменья на головы этих нечестивых, дабы смести их с лица земли, которая по праву принадлежит британскому народу».
Красс разозлился, но не сумел ничего возразить, Оуэн же продолжал:
− Вы только что заявили, будто никогда не забиваете себе голову политикой, и многие из присутствующих тут согласились, что это нестоящее дело. Ну так вот, если вы никогда не «забиваете» себе голову такими вещами, значит, вы ничего не знаете о них и в то же время вы без колебаний выражаете самым категорическим образом мнения насчет того, о чем, по вашему же общему признанию, вы не имеете понятия. Скоро начнутся выборы, вы и проголосуете за какую-нибудь политику, в которой ничего не смыслите. Мне кажется, если вы никогда не ломаете себе голову над вопросом, кто прав, а кто виноват, вы не имеете права высказывать свое мнение. И следовательно, вы не можете участвовать в выборах. Вас бы надо было вообще лишить права голоса.
Красс пришел в неописуемую ярость.
− Я плачу пошлины и налоги, − закричал он, побагровев, − и имею такое же право, как ты, выражать свое мнение. Я голосую за кого хочу, черт побери. И вовсе не собираюсь спрашивать разрешения ни у тебя, ни у кого другого. Не твоего это ума дело, кого мне выбирать!
− Ничего подобного, моего ума дело. Если ты проголосуешь за введение торговых пошлин, ты поможешь провести этот закон. В этом случае я буду одним из пострадавших, поскольку существует мнение, что протекционизм-это зло. Если ты не утруждаешь себя выяснением вопроса, хороша политика или плоха, то, по-моему, ты не имеешь права за нее голосовать, потому что можешь принести вред людям.

− Свободная торговля существует в течение последних пятидесяти лет, а большинство населения до сих пор находится в крайней нужде, и тысячи людей буквально голодают. Когда у нас были пошлины на импортируемые товары, было и того хуже. В других странах взимают эти пошлины, и все-таки их граждане охотно едут к нам, чтобы работать за нищенскую плату. Большой разницы между свободной торговлей и протекционизмом нет − иногда хуже одно, а при некоторых условиях немного хуже может оказаться другое, но как средство против бедности ни свободная торговля, ни протекционизм никогда не принесут реальной пользы по той простой причине, что они не имеют отношения к истинным истокам бедности.
− Главнейшая причина бедности − это перенаселенность, − заметил Харлоу.
− Да, − кивнул Джо Филпот. − Если хозяину требуется двое рабочих, за работой явятся двадцать. Слишком много людей, а работы мало.
− Перенаселенность! – воскликнул Оуэн. − Да ведь в Англии тысячи акров пустующих земель, где не увидишь ни хибары, ни человека! А во Франции или в Ирландии тоже главная беда перенаселенность? За последние пятьдесят лет население Ирландии сократилось более чем наполовину. Четыре миллиона человек умерли от голода или отправились на чужбину, и все же они не избавились от нищеты. Может быть, вы считаете, что следует избавиться и от половины населения нашей страны?
Тут Оуэн сильно закашлялся и снова сел на место. Когда кашель утих, он вытер рот платком и прислушался к возобновившемуся разговору.
− Пьянство − вот что в большинстве случаев причина нищеты, − заметил Слайм.
С этим молодым человеком происходил некий странный процесс, который он называл «перерождением». Он отказался от прежних привычек и теперь с благочестивой жалостью взирал на тех, кого он называл «мирской» публикой. В самом Слайме не осталось ничего мирского: он не пил, не курил, никогда не ходил в театр. Он придерживался мнения, что полное, абсолютное пуританство является одним из основных принципов христианской религии. В его задуренной голове не возникала мысль, что такое мировоззрение оскорбительно для основоположника христианства.
− Да, − соглашаясь со Слаймом, сказал Красс, − много найдется и таких, кто, получив работу, ленится и не делает ее как следует. Некоторые из этих стервецов предпочитают побираться, не проработав и одного дня в своей жизни. А потом, эти чертовы машины, − продолжал Красс. − От них вся погибель. Даже в нашем деле появились машины, обрезающие края обоев, а сейчас придумали еще краскораспылители. Поставь насос, трубку с наконечником-и на тебе, двое рабочих сделают столько же, сколько двадцать вручную.
− А женщины, − вставил Харлоу. − Теперь тысячи женщин выполняют работу, которую должны были бы делать мужчины.
− По-моему, от ученья идет много бед, − заметил старик Линден. − Какая, черт побери, польза от образования для таких, как мы?
− Никакой, − сказал Красс. − В голове заводятся дурацкие мысли, люди делаются лентяями и не хотят работать.
Баррингтон, не принимавший участия в разговоре, сидел и молча курил. Оуэн прислушивался к этой болтовне с чувством презрения. Неужели все они так безнадежно глупы? Неужели по умственному развитию все они так и останутся на уровне ребенка? А может, это он чокнутый?
− А еще одна причина − ранние браки, − сказал Слайм. − Мужчине нельзя разрешать жениться, пока он не встанет на ноги и не сможет обеспечить семью.
− Как женитьба может быть причиной бедности? − спросил Оуэн с неприязнью. − Человек, который не женат, живет противоестественной жизнью. Вы уж будьте последовательны. Почему бы вам тогда не заявить, что причина бедности в потреблении пищи или что людям надо ходить босиком и нагишом и тогда нищета исчезнет? Человек, который настолько беден, что не может из-за этого жениться, уже нищий.
− Я хочу сказать, − ответил Слайм, − что никто не должен жениться, пока не скопит достаточно денег и не положит их на свой счет в банке. И еще я считаю, что человек не должен жениться, пока у него нет собственного дома. Если у тебя есть постоянная работа, не так уж трудно купить дом.
Тут расхохотались все.
− Ну и дурень ты, − презрительно сказал Харлоу. − Большинство из нас то имеет работу, то нет. Хорошо тебе рассуждать, у тебя всегда есть работа. А кроме того, − усмехаясь, добавил он, − мы не ходим в одну церковь со Старым Скрягой.
Старый Скряга был управляющим фирмы «Раштон и К°», верней, старшим десятником. Прозвищ у него хватало. Он был известен среди своих подчиненных также как Нимрод и как Понтий Пилат.
− И даже если бы всегда была работа, − продолжал Харлоу, подмигнув остальным, − кто это сможет сейчас и жить, и откладывать деньги?

− Зря ты завел разговор насчет пьянства и лени, − сердито заметил Оуэн, − к делу это не относится. Вопрос ведь в том, что является причиной постоянной бедности тех, которые не пьянствуют и не ленятся. Ведь если все пьяницы и все лодыри, и неумелые и бестолковые люди превратились бы каким-то чудом завтра в трезвых, грамотных, трудолюбивых рабочих, то при нынешнем положении вещей нам стало бы еще тяжелей. Сейчас и без того не хватает работы, а эти люди увеличили бы конкуренцию на рынке труда и стали бы причиной снижения заработной платы и сокращения рабочих мест. А вот теория, что, мол, пьянство, лень и неумелость − главная причина бедности, придумана и распространяется теми, кому выгодно сохранить существующий порядок. Эти люди не хотят, чтобы мы узнали истинные причины наших невзгод.
− Ну, если все мы ошибаемся, − с усмешкой сказал Красс, − может быть, ты нам расскажешь, в чем же они, истинные причины?
− И может быть, ты знаешь, как все это изменить? − спросил Харлоу, подмигнув остальным.
− Да, я думаю, что мне это действительно известно, − сказал Оуэн, − и я считаю, что действительно все можно изменить...
− Никогда это не изменится, − перебил его старик Линден. − По-моему, от всех этих разговоров мало проку. В мире всегда были богачи и бедняки и всегда будут.
− Я вот что всегда говорю, − заметил Филпот, чьей примечательной особенностью, кроме неутолимой жажды, было стремление видеть всех довольными. Он терпеть не мог скандалов и ссор. − Не пристало таким, как мы, морочить себе голову политикой и ругаться из-за нее. Для меня, черт побери, нет никакой разницы, за кого вы там голосуете и кто проходит по выборам. Все эти господа одинаковы. Используют свое влияние ради собственной выгоды. Вы можете спорить хоть до посинения, все равно вам ничего не изменить. Так что не стоит ломать копья. Гораздо разумнее искать хорошее в том, что нам дано: живите себе в свое удовольствие и делайте друг другу добро. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить время на ссоры, и все мы рано или поздно перейдем в лучший из миров!
В конце этой пространной речи Филпот машинально взял банку и поднес ее к губам, но, внезапно вспомнив, что в ней спитой чай, а не пиво, поставил ее на место.
− Давайте начнем с самого начала, − продолжил Оуэн так, словно бы его никто не перебивал. − Во-первых, что вы подразумеваете под словом «бедность»?
− Как это что? Когда денег нет, вот что, − с раздражением ответил Красс.
Раздался снисходительный смешок. Вопрос всем показался уж слишком глупым.
− Ну, поскольку речь зашла о деньгах, это в общем верно, − сказал Оуэн. − Так оно и есть при нынешнем положении вещей. Но ведь деньги сами по себе не богатство. От них нет никакой пользы.
Эти слова вызвали новый взрыв насмешек и хохота.
− Предположим, например, ты и Харлоу потерпели кораблекрушение и вас выбросило на необитаемый остров. Ты ничего не захватил с судна, кроме сумки с тысячью монет, а он − коробку печенья и бутылку воды.
− Скажи лучше, пива, − мечтательно протянул Харлоу.
− Так кто бы был богаче − Харлоу или ты?
− Ну, видишь ли, мы же не потерпели кораблекрушения и не живем на необитаемом острове, − усмехнулся Красс. − Довод твой ни к черту не годится. Ты слова не можешь сказать, чтобы не брякнуть черт знает какую глупость. Зачем предполагать то, чего нет и в помине. Пусть уж остаются только факты и здравый смысл.
− Вот-вот, − сказал старик Линден. − Чего нам не хватает, так это здравого смысла.
− Ну, а что ты сам подразумеваешь под словом «бедность»? − спросил Истон.
− Я считаю, что человек беден, когда он не может позволить себе воспользоваться всеми благами цивилизации, предметами первой необходимости, удобствами и удовольствиями, наслаждаться свободным временем, книгами, театрами, картинами, музыкой, праздниками, путешествиями, красивым и удобным жилищем, добротной одеждой, вкусной и питательной едой.
Все засмеялись. Это было слишком нелепо. Нелепа сама идея, что такие, как они, могут иметь нечто подобное или хотели бы это иметь. Если у кого-то из них еще оставались сомнения, в своем ли уме Оуэн, то теперь эти сомнения окончательно исчезли. Парень этот безумен, как мартовский заяц.
− Если человек может обеспечить себя и свою семью только жизненно необходимыми предметами, это значит, что его семья живет в бедности. Поскольку он не пользуется благами цивилизации, он ничем не отличается от дикаря. Фактически дикарю даже лучше: ему неведомо, чего он лишен. То, что мы называем цивилизацией, а именно собранные веками знания, дошедшие до нас от наших предков, − это плод тысячелетней работы человеческой мысли, а также результат физического труда. Цивилизацию создал не какой-нибудь отдельный класс, существующий и поныне. Поэтому она по праву принадлежит всем людям. Каждый ребенок, народившийся на свет, независимо от того, умен он или глуп, сложен безупречно или калека, независимо от того, будет ли он удачливее своих сверстников или в чем-нибудь отстанет от них, равен им, по крайней мере, в одном − он один из наследников всех предыдущих поколений.
Теперь некоторые уже засомневались, следует ли считать Оуэна сумасшедшим. Он, конечно, парень умный, если умеет так рассуждать. Говорил он как по-писаному, но тем не менее большинство из присутствующих не могли понять и половины того, что он сказал.
− Почему же так получается, − продолжал Оуэн, − что мы не только лишены нашей доли наследства, не только лишены почти всех благ цивилизации, но вместе с нашими детьми зачастую не имеем возможности получить даже то, что необходимо для существования?
Никто не ответил.
− Все эти вещи, − сказал Оуэн, − производятся теми, кто работает. Мы работаем на всю катушку, следовательно, мы должны в полной мере получить свою долю.
Все молчали. Харлоу подумал о теории перенаселенности, но решил о ней не упоминать. У Красса, который не отличался живостью ума, по крайней мере, хватило здравого смысла промолчать. Ему очень хотелось обругать патентованную машину для окраски стен и увязать этот вопрос с распылителем, но он решил этого не делать. В конце концов, что толку спорить с таким дураком, как Оуэн?
Сокинз притворился спящим.
А Филпот вдруг стал очень серьезным.
− Вот и получается, − сказал Оуэн, − что мы не только не пользуемся благами цивилизации, но живем хуже рабов, потому что, если бы мы были рабами, наши хозяева в собственных интересах заботились хотя бы о том, чтобы нас прокормить...
− Ничего подобного, − грубо прервал старик Линден, который слушал его с явной злостью. − Ты говори, да не завирайся − я не считаю себя рабом.
− Я тоже, − решительно заявил Красс. − Пусть рабами называют себя те, кому это нравится.
В этот миг в проходе, ведущем на кухню, послышались шаги. Старый Скряга! Или, может быть, сам босс! Красс быстро вынул часы.
− Господи Иисусе! − охнул он. − Четыре минуты второго!
Линден как безумный схватил стремянку и заметался с ней по комнате.
Сокинз быстро вскочил на ноги и, выхватив из кармана фартука кусок наждачной бумаги, стал энергично тереть ею дверь, ведущую в кладовку.
Истон швырнул на пол номер «Мракобеса» и быстро встал.
Мальчик сунул в карман штанов «Уголовную хронику».
Красс бросился к ведру и начал размешивать подсыхающую известку. Поднялось страшное зловоние.
Все были в ужасе.
Они напоминали шайку бандитов, застигнутых на месте преступления.




Лагеря военнопленных, организованные Добровольческой армией на Юге России

Автор - Мария Разина.

Началом формирования системы концентрационных лагерей для военнопленных на Юге России стал момент появления у Белого движения в этом регионе собственной территории летом 1918 г. До этого практика белых репрессий преимущественно сводилась к расстрелу захваченных в плен большевиков. Местные тюрьмы находились под контролем казачьих властей и не могли использоваться для нужд Белой армии.
С усилением военного противостояния между Красной и Добровольческой армией число военнопленных красноармейцев постоянно росло. Они присоединялись к уже находившимся на этой территории военнопленным Первой мировой войны. Численность военнопленных на территории Всевеликого Войска Донского к 1 июля 1918 г. составляла пять тысяч человек. Менее чем через полгода, в декабре, их количество составило 6100 человек.
Это требовало от белого руководства значительных материальных ресурсов. Были необходимы средства на содержание пленных, на организацию лагерей, на оклады надзирателям. На содержание тюремной администрации на территории Всевеликого Войска Донского в одном полугодии 1918 г. было необходимо более 100 тысяч рублей; на питание заключенных в 1918 г. требовалось 3 650 000 рублей.
[Читать далее]
Потребность в средствах на содержание военнопленных постоянно росла. Это было связано с несколькими факторами. Во-первых, борьба с большевиками постоянно обострялась, и, в связи с этим, значительно увеличивалось количество военнопленных. Во-вторых, произошел значительный рост цен во всех отраслях. Этим была обусловлена необходимость постоянного увеличения средств на содержание личного состава и расходов хозяйственно-бытового характера. Третий фактор был связан с тем, что надзиратели повсеместно уходили со службы. Из-за этого существовала необходимость увеличить оклад служащих, чтобы не только сохранить уже существующих работников, но и привлечь новых.
Всех взятых в плен красноармейцев согласно инструкции отправляли на принудительные работы. Это не приносило Добровольческой армии никакой материальной выгоды, так как весь доход от арестантского труда шел на покрытие расходов на их содержание.
В секретном перечне управлений и учреждений Добровольческой армии № 4 от 25 мая 1919 года за подписью генерала Киселевского значилось пять концентрационных лагерей: в Азове, Новороссийске, Ставрополе, в Медвеженском и Святокрестовском уездах Ставропольской губернии. В одних документах они именовались концлагерями, в других — «лагерями пленных красноармейцев».
По инструкции по рассортировке и препровождению военнопленных, разработанной на основании приказа по Всевеликому Войску Донскому от 28 января 1919 года за № 228, все военнопленные разделялись на три категории:
лица «интеллигентных профессий» и казаки, добровольно вступившие в ряды красных; комиссары, агитаторы, матросы, командиры частей; лица, совершившие уголовные преступления и инородцы (евреи, латыши и прочие);
шахтёры, рабочие, бывшие воинские чины, «забывшие присягу»; насильственно мобилизованные и не проявившие активной деятельности.
Принадлежавших к первой категории военнопленных придавали военно-полевому суду на месте, второй — ссылали в концентрационные лагеря. Третья группа делилась на две части: изъявившие желание бороться с большевиками с оружием в руках и оставленные для тыловой службы в станицах прифронтовой полосы или для принудительных работ под охраной.
Старейшим среди всех лагерей для военнопленных, находившихся на подконтрольных Добровольческой армии территориях, был Новороссийский лагерь. Он был преобразован из Новороссийской тюрьмы. В лагерь поступали попавшие в плен бойцы Донского и других близлежащих фронтов. На 1 сентября 1918 г. численность лагеря составляла 4801 человек.
Устройство лагеря было схожим с другими подобными лагерями, в том числе Азовским. До отправки в лагерь пленные красноармейцы подлежали распределению на различные категории. Принадлежность к той или иной группе определяла их дальнейшую судьбу. Уже после попадания в Новороссийский лагерь военнопленные распределялись на различные работы. Как следует из приказов по Новороссийскому концентрационному лагерю, перечень работ, на которые отправлялись пленные, был широким. Многие отправлялись на работу санитарами в Новороссийские лазареты (в сентябре 1918 г. было отправлено 112 человек). Также большое количество заключенных концлагеря отправлялись на работы в распоряжение всероссийского земского объединения юго-восточного комитета (в сентябре 1918 г. было отправлено 100 человек). Те военнопленные, которые были отправлены на работы, исключались из списков заключенных лагеря и лишались всех довольствий. С этого момента они полностью находились в ведении тех учреждений, куда были отправлены. Из многочисленной сохранившейся от лагеря документации видно, что спрос на рабочую силу у различных новороссийских организаций был огромен. С просьбой прислать в помощь пленных для работы в концлагерь регулярно поступали письма от лазаретов, торговых лавок, пекарен, прачечных, многих других учреждений, а также от отдельных частных лиц. Командование лагеря не препятствовало активной отправке военнопленных на работы, ведь в этом случае заключенные снимались со всех лагерных довольствий, переставали обеспечиваться пайком и робой за счет лагеря. После отправки на работы вся забота об одежде, питании, крыше над головой и других необходимых вещах ложилась на те учреждения, куда отправлялись пленные.
Заключенные убывали из лагеря не только из-за распределения на работы. Некоторые пленные записывались в добровольческую армию и уходили на фронт (в сентябре 1918 г. таких было 50). В существующих условиях этот путь был фактически единственным, который помогал бывшим военнопленным устроить свое материальное положение. Солдатский паек был значительно лучше лагерного и того, чем кормили на работах, солдаты обеспечивались обмундированием и крышей над головой. Все основные средства войскового круга уходили на содержание армии, обстановка в тылу была куда тяжелее. Учреждения, отписывающие к себе на работы пленных из лагеря, зачастую нуждались в большем количестве рабочих рук, но брали столько, сколько могли содержать.
Кроме отправки на работы и добровольного ухода в армию, военнопленных могли просто отпустить из лагеря по домам. Основной причиной для этого служила инвалидность и тяжелые полученные во время боевых действий ранения. Такие решения были не исключениями, а скорее постоянным правилом. Только в течение одного месяца, в сентябре 1918 г. из Новороссийского концлагеря было отпущено 143 человека. Скорее всего эти решения были продиктованы тяжелым имущественным положением лагеря. Возможностей и средств не хватало на содержание даже здоровых заключенных, тем более на тяжелобольных.
С учетом военного времени и условий содержания в Новороссийском лагере, смертность среди пленных не была высокой. Из приказов по лагерю следует, что в месяц умирало от четырех до одиннадцати человек, в некоторые месяцы смертей не было вовсе. Ни в одном из описанных в приказах случаев причины смерти не указываются, но можно предположить, что заключенные умирали от различных болезней, вызванных крайне скудным питанием и тяжелейшими условиями проживания. Кроме этих причин, смерти заключенных могли быть вызваны эпидемией брюшного типа, распространившейся в Новороссийске в декабре 1918 г.
Материальное положение Новороссийского лагеря мало отличалось от положения простых жителей Новороссийска и округи. Средств зачастую не хватало на элементарные бытовые вещи, такие как отопление. Из переписки об отоплении и освещении очевидно, что и на том, и на другом серьезно экономили. Керосина не хватало, заготовить необходимое количество дров на зиму не было возможности. Эти обстоятельства еще сильнее ухудшали и без того тяжелое положение военнопленных.
Источников о том, что произошло с Новороссийским лагерем после установления советской власти, нет, так что дальнейшая судьба лагеря неизвестна. Можно лишь предположить, что, как во многих подобных лагерях, после победы красных бывшие военнопленные были отпущены на свободу, а сам лагерь снова превратился в тюрьму.
Схожим образом с Новороссийским лагерем формировался и Ставропольский концентрационный лагерь для военнопленных большевиков. Правительством Добровольческой армии лагерь он был создан летом 1919 г. и размещен в Петропавловских казармах. В отличие от других лагерей, которые создавались Добровольческой армией на подконтрольных ей территориях, лагерь в Ставрополье заполнялся в большинстве своем за счет военнопленных иностранцев из стран - членов Четверного союза. Они находились в Ставрополе со времен Первой мировой войны.
С началом Гражданской войны, еще до прихода на Ставрополье белых, ситуация с военнопленными представляла полную анархию. По большому счету они были предоставлены сами себе. Количество пленных не учитывалось, контроль над дисциплиной и использованием их труда перестал существовать. После занятия Ставрополя Добровольческой армией новая власть попыталась упорядочить правила содержания военнопленных и использования их труда. Сделать это было крайне сложно, так как определить даже точную численность и национальный состав пленных было почти невозможно.
До этой попытки унификации системы содержания и эксплуатации военнопленных среди предприятий существовал свой негласный свод правил найма пленных на работы. Это было еще одной причиной, по которой новому белому руководству было невозможно создать универсальную систему содержания пленных. В каждом городе или селе, на каждом предприятии или государственном учреждении были свои расценки. Администрация Добровольческой армии стремилась следить только за тем, чтобы работодатели не опускали нормы оплаты ниже минимального фиксируемого властями уровня. Контролировать это было проблематично, особенно в сельской местности. Крестьяне зачастую не имели денег для расчета с пленными. Из-за этого власти разрешили натуральную оплату труда пленных в сельской местности в виде выдачи им крупы и масла. Пленные пытались реализовать полученные продукты на рынке самостоятельно, и на вырученные средства обеспечивать себя всем необходимым.
В январе 1919 г. были приняты новые нормативы по содержанию военнопленных, которые должны были облегчить их положение. Пленным полагалось ежемесячное жалование в 25 рублей, 15 рублей на ремонт одежды, на еду 2,5 рубля в Ставрополе и 3 за его пределами. Однако из-за инфляции в течение весны 1919 г. эти нормы были увеличены в 2 раза. Также по этим нормам пленные должны были получать не меньше 2 фунтов хлеба, пол фунта масла, один фунт картофеля и пол фунта муки.
До момента создания белым правительством и перевода всех военнопленных в новый лагерь в Петропавловских казармах пленные содержались в манеже. Находясь там, с началом Гражданской войны пленные практически не получали питания, не обеспечивались одежной и предметами первой необходимости. В середине мая 1918 г. после ходатайства самих военнопленных, их жалование подняли до двух рублей в сутки. Этих средств могло хватить на один обед. Тем не менее, это упростило арестантам жизнь.
В течение всего 1918 г. побеги военнопленных приобрели массовый характер. Особенно их численность сократилась в губернии, где за пленными не было строгого надзора. Но и в Ставрополе, несмотря на куда более серьезный контроль, многим пленным удалось сбежать.
Труд пленных в Ставрополье в основном использовался крестьянскими семьями, которые потеряли своих кормильцев либо в Первую мировую, либо в Гражданскую войну и у которых не было других источников для выживания, кроме ведения домашнего хозяйства. Кроме крестьян, другими частыми наемниками рабочей силы военнопленных были крестьянские хозяйства, которые таким образом стремились увеличить объемы своего производства.
Труд военнопленных был крайне дешевым. Нанять простых батраков было дороже. Даже после возвращения в Ставрополье фронтовиков с войны и, как следствия, значительного увеличения рабочих рук, многие предпочитали использовать для работ пленных, чтобы сэкономить необходимые в тяжелых условиях войны деньги. Кроме прочих, этим пользовались городские власти Ставрополя, которые активно использовали труд пленных в городском хозяйстве. Из-за этого в городе процветала безработица. Свободные люди не могли устроиться на работу, так как повсеместно использовалась дешевая рабочая сила арестантов. Такая расстановка сил обрекала на полуголодное существование сотни рабочих. Кроме очевидной материальной выгоды использования труда пленных, было еще одно решающее обстоятельство. Многие военнопленные были квалифицированными специалистами, которых нельзя было заменить простыми чернорабочими.
Весной 1919 г. белая администрация решила провести оценку численности и национального состава военнопленных. Этот процесс стал крайне проблематичным. В губернии отсутствовали административные структуры, которые были бы в состоянии провести подобное мероприятие. Кроме этого, многие пленные в сельской местности при помощи крестьян скрывались от регистрации. Крестьяне, прятавшие их у себя, боялись, что после учета у них заберут пленных, труд которых был так необходим для ведения хозяйства. Даже в условиях Гражданской войны жизнь военнопленных в селах была приемлемой. Они не имели денег, но селяне снабжали их продовольствием в качестве оплаты труда.
За долгое время нахождения в плену, в условиях нестабильной власти пленным удавалось создать товарищества для отстаивания своих интересов перед администрацией и местными жителями. Находившиеся в ставропольском манеже собирали общие средства, на которые покупали себе продукты, также сами назначали себе повара, следили за состоянием одежды и обуви. Бесплатно им выделялись дрова и раз в месяц мыло.
Существовала система административного наказания пленных за нарушения. Они могли подвергнуться штрафу или аресту, но так как постоянно функционирующей системы надзора за военнопленными не существовало, этим практически не занимались. Репрессивные меры для принуждения заключенных не применялись, так как в этом не было необходимости. Пленные осознавали, что работа была для них единственным способом выживания. За свой труд они получали деньги или продукты, которые помогали им существовать.
С появлением в Ставрополе при белой власти военнопленных красноармейцев возник вопрос об их статусе. Руководство Добровольческой армии решило содержать и использовать их труд на равных условиях с уже находившимися в губернии военнопленными. Их кормовые составляли такую же сумму, как и у пленных иностранцев. В октябре для обеих категорий устанавливалась одинаковая система оплаты труда: кормовые 20 рублей в день, жалований 100 рублей в месяц, еще 50 рублей выделялось на обмундирование. Кроме этого ставропольские городские власти выделяли 7500 рублей на закупку зимней одежды для пленных солдат красной армии.
Единственным отличием пленных красноармейцев от иностранцев был тот факт, что они не отпускались на работы в сельскую местность и всегда оставались в городе. Это было связано с тем, что городские условия были приспособлены для надзора за заключенными, а в крестьянских хозяйствах они легко могли убежать от своих работодателей. Летом 1919 г. более 50 человек пленных большевиков широко работали на заготовке дров и угля, уборки территории города и в ассенизационном обозе. Ссылаясь на острую нехватку рабочих рук, городские власти постоянно требовали увеличить число пленных данной категории. Именно летом 1919 г. белая администрация Ставрополя предпринимает ряд мер для усиления контроля за военнопленными красноармейцами и открывает новый лагерь в Петропавловских казармах.
Пленные находились в лагере только ночью. В дневное время все они уходили на работы. Содержать этот лагерь должны были работодатели. Пожалуй, единственным неприятным фактом для пленных с переездом в новый лагерь стало то, что они теряли свободу передвижения и теперь передвигались только со специальным разрешением. Из известных цифр по лагерю только число иностранных пленных на ноябрь 1919 г. — 101 человек. Контроль за военнопленными в лагере не был очень жестким. Часть времени заключенные подрабатывали на стороне. За вознаграждение охрана лагеря спокойно отпускала их на заработки.
Последний документ, связанный с историей военнопленных в Ставрополье при режиме Добровольческой армии датируется декабрем 1919 г. В нем говориться о получении 23 иностранными военнопленными жалования за последний месяц. Окончательное завершение истории с военнопленными на Северном Кавказе было положено с взятием его Красной армией в январе 1920 г.
Наиболее крупным среди других лагерей, организованных на подконтрольных Добровольческой армии территориях, был Азовский концентрационный лагерь для военнопленных. Он учреждался для содержания военнопленных, поступающих с Донского фронта. Лагерь был размещен на окраине города в казармах 235-го запасного пехотного полка, пребывавшего здесь в 1916-м — начале 1918 года. Он был частично обнесен забором, частично огорожен двумя рядами колючей проволоки и окружен канавой. При лагере находилась канцелярия, гауптвахта, квартира офицерского общежития и казарма охранной сотни.
По инструкции заведующему концентрационным лагерем, подписанной заведующим всеми военнопленными Донской области генерал-майором Елкиным, в обязанности первого входили:
учет всех поступающих военнопленных;
надзор за благосостоянием лагеря;
забота о довольствии, окарауливании, лечении больных, обучении строю, приучении к труду и воспитании военнопленных в духе христианского вероучения, строгой дисциплины и нравственности.
Для ведения религиозных бесед заведующему лагерем предписывалось приглашать городского священника. Также по инструкции все военнопленные должны были быть распределены по группам по знанию ими ремесел для дальнейшей трудовой деятельности. Здоровые военнопленные назначались на все необходимые в лагере работы.
В инструкции большое внимание уделялось санитарным условиям содержания военнопленных. Все только что прибывшие в лагерь должны были разместиться в специальном бараке, по возможности в день прибытия мыться в бане, их одежда дезинфицировалась, также проводился медицинский осмотр. Больные должны были быть помещены в лазареты. Для наблюдения за санитарным состоянием лагеря создавалась военно-санитарная комиссия с обязательным участием одного из врачей лазарета. В обязанности комиссии входило каждые две недели проводить осмотр санитарного состояния лагеря, обращая самое строгое внимание на качество пищи и воды, на кухню, одежду военнопленных, баню, прачечную, отхожие места и прочее.
Несмотря на строгие инструкции по распределению военнопленных на группы и дальнейшей отправки их на работы, из многочисленных рапортов представителя от начальника всех военнопленных Донской области поручика Соседова в командование можно сделать вывод о том, что все вышеперечисленные предписания на местах соблюдались крайне редко, а зачастую не соблюдались вовсе: «Разбирают пленных, кто куда хочет, и не обращают никакого внимания на инструкции и на слова». По требованиям разных частей пленные красноармейцы раздавались на различные работы еще до их отправления в концентрационный лагерь. Комиссии по распределению военнопленных не назначались и всех разбирали на работы в прифронтовой полосе. Такой порядок вещей не устраивал ни командование войскового круга Всевеликого войска Донского, ни простых местных жителей, рассчитывавших на бесплатную посланную от командования рабочую силу. Один из войсковых старшин в своей телеграмме председателю войскового круга жаловался на то, что частные лица «богатые и с положением получают военнопленных вне всяких очередей», а подконтрольной ему станице, населенной потерявшими кормильцев женщинами, стариками и детьми, не достается для работы ни одного военнопленного.
Реалии военного времени и финансовое положение войскового круга вносили свои коррективы в существующие инструкции и, как следствие, их выполнение было сведено к минимуму. В первую очередь это касалось санитарных вопросов, так как с каждым днем усиливалась эпидемия тифа и дизентерии. По свидетельству отдела пропаганды в городе Азове из 10 тыс. находившихся в лагере военнопленных 1 тыс. была больна. Смертность достигала 100 человек в сутки. Лагерь был переполнен, в каждом бараке находилось свыше 500 человек, часть военнопленных была вынуждена ночевать на улице, что способствовало развитию эпидемии. Переполненность лагеря создавала проблемы с обеспечением всех военнопленных пищей. Дневной паек составлял пол фунта хлеба и треть солдатского котелка похлебки. Пленные были вынуждены продавать остатки своей одежды страже по исключительно низким ценам. Писари, пользуясь стремлением пленных отправиться на работы или в город за хлебом, брали взятки за запись вне очереди. Такие условия вынуждали большое количество заключенных записываться в Добровольческую армию. Они с нетерпением ждали отправки на фронт. Из-за голода и эпидемии заключенные были крайне истощены и ослаблены. Пленные говорили: «Лучше бы нас застрелили на месте, чем заставлять переживать такие ужасы».
На тяжелейшее положение военнопленных также указывают отдельные яркие случаи с захоронением заключенных, приведенные все в том же свидетельстве отдела пропаганды. Одного из умерших стащили в могилу и похоронили, но так как трупы зарывали неглубоко, «покойник», отогревшись под землей, выкарабкался и пришел в свой барак. Другой «покойник», впавший в обморочное состояние, очнулся на пути к кладбищу на носилках.
Официальные данные о положении военнопленных, находившихся в Азовском концлагере, подтверждаются и воспоминаниями бывших заключенных. Одни из таких были оставлены Г. Н. Черкесом, который был переведен в Азовский лагерь из Новочеркасской тюрьмы. В своих мемуарах он писал: «Все пленные были полуодетые, босые, в тряпках лежали на голой земле в бараках, которые не отапливались. Каждый пленный получал 400 гр. хлеба, борщ раз в сутки с гнилой капустой без картофеля, иногда, в редких случаях, выдавали суп рыбный с тухлой рыбой, вот это был паёк пленного».
Еще одни воспоминания об Азовском лагере были оставлены бывшим военнопленным В. С. Соколовым. Он писал о том, что ели только то, что удавалось получить от родственников или от местных жителей. Пленные стремились попасть на работы в город, чтобы добыть там воду и хлеб. На такие работы существовала очередь. Местные жители жалели заключенных: «Проезжали по всей Молокановке и всегда жители давали еду. Поэтому каждый, кому попадала упряжка на привоз воды, считал себя счастливым».
После взятия Ростова Красной армией в начале января 1920 г. лагерь был брошен на произвол судьбы.
По косвенным данным из различных источников можно сделать вывод, что в Азовском лагере погибло несколько тысяч человек. Умерших пленных хоронили в братских могилах. Уже в наши дни в ходе археологических раскопок было обнаружено как минимум две братские могилы, относившиеся к Азовскому лагерю. Одна из них была обнаружена в ходе раскопок в 2012 г. на улице Инзенской, 9. По мнению И.С. Ратьковского, возможно это захоронение лиц, умерших при перемещении к месту заключения.
Еще одна весной 2018 г. в Коллонтаевском переулке, 141. В массовом захоронении, обнаруженном на улице Инзенской, были найдены останки не менее 172 человек, в Коллонтаевском переулке не менее 200 человек. В ходе антропологических исследований, проведенных на основании человеческих останков, найденных на ул. Инзенской, на костях не было обнаружено следов насильственной смерти, однако конкретные причины не диагностировались. При этом в ходе данного антропологического исследования более чем у половины останков были выявлены различные признаки стрессовых воздействий на организм. Из этих данных делается вывод о том, что захороненные в этой братской могиле люди были невысокого социального статуса и испытывали влияние многочисленных негативных факторов, как в детские годы, так и на протяжении всей жизни.
В братских захоронениях, принадлежавших бывшему Азовскому концлагерю, в годы Великой Отечественной войны хоронили погибших при освобождении Азова воинов. 9 мая 1971 г. в городе открыли мемориал, посвященный памяти жертв Гражданской войны и погибшим в Великую Отечественную войну воинам.