January 8th, 2020

Роберт Тресселл о капитализме. Часть VII

Из книги Роберта Тресселла "Филантропы в рваных штанах".

На полочке под окошком, из которого им выдавали деньги, всегда стоял ящик для пожертвований на больницу. Каждый опускал в него пенс или два. Разумеется, это не делалось в порядке принуждения, однако деньги жертвовали все, потому что понимали: не дашь денег − тебя могут взять на заметку. У рабочих были причины неодобрительно относиться к больничным поборам. Ни для кого не секрет, что врачи в больницах временами экспериментируют на «бесплатных» пациентах, точно так же ни для кого не секрет, что так называемым «бесплатным» пациентам, с которых постоянно взимались поборы, помощь предоставляется весьма неохотно. Им без обиняков дают понять, что их лечат из милости. Некоторые рабочие считали, что, если учесть размеры еженедельных пожертвований, их должны были лечить как следует…
По дороге домой Слайм, как всегда, зашел на почту, чтобы часть денег положить на свой счет. Подобно большинству «христиан», он всегда думал о завтрашнем дне, о хлебе насущном и о том, чем в будущем прикроет наготу. Он считал весьма разумным копить сокровища на земле. То, что Иисус не велел своим последователям делать ничего подобного, не имело для Слайма, так же, как и для других «христиан», ни малейшего значения. Они сошлись на том, что Иисус имел в виду нечто совсем другое. И все другие заповеди Христа, которые мешали им жить привычной жизнью, толковались таким же образом. Эти «последователи» уверяют нас, например, что слова Иисуса: «Не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую», − на самом деле означают: «Направь на него пулемет, распори ему штыком живот, размозжи прикладом ружья череп». Христос сказал: «Отдай последнюю рубашку нищему», а «христиане» утверждают, что истинный смысл его слов таков: «Если кто-то взял твою рубашку, вкатить ему шесть месяцев принудительных работ». Немногие из последователей учения Иисуса признают, что говорил он то, что и имел в виду, но полагают, что мир бы перевернулся, если бы все следовали его заветам. И это истинная правда. Вероятно, Христос и рассчитывал, что его учение приведет к подобному результату. Весьма сомнительно, чтобы он желал продолжения того, что существует. Но если эти лжепоследователи действительно считают, что учение Иисуса нелепо и неприменимо в реальной жизни, то зачем же они продолжают разыгрывать свой лицемерный фарс и именуют себя «христианами», если на самом деле у них нет веры в бога и они не следуют его заветам? Ведь сам Христос говорил, что незачем называть его «господом» не верящим в него и не следующим за ним.
[Читать далее]
В подавляющем большинстве случаев у рабочего нет никакой возможности продвигаться по работе. Как только он овладеет своей профессией и сделается квалифицированным рабочим, возможности дальнейшего роста на том и кончаются. Он находится как бы в тюрьме. Проработав лет десять или двадцать, он имеет столько же, сколько имел в самом начале, − прожиточный минимум, и ничего больше, − деньги, необходимые для приобретения топлива, питающего человеческий механизм, чтобы он мог работать. С годами ему придется довольствоваться меньшим, и он всегда будет зависеть от каприза или прихоти хозяев, которые считают его деталью машины, вещью, делающей деньги, которую они вправе выбросить, как только она перестанет приносить прибыль. Рабочий должен быть не только эффективной машиной. Он должен быть еще и смиренным подданным своих хозяев. Если в нем нет подобострастия и раболепия, если он не согласен покорно сносить унижения и всяческие оскорбления, его уволят, заменят в одну минуту кем-нибудь из толпы безработных, постоянно ожидающих, что им дадут его место. В таком положении находится большинство людей при существующей системе.

…как было бы хорошо, если бы сбылись обещания христианской религии и после всех несчастий наступало бы вечное неизъяснимое блаженство. Будь это правда, все остальное не имело бы значения. Сколь маловажным и ничтожным казалось бы все самое страшное, с чем нам приходится сталкиваться, если бы мы знали, что эта жизнь − лишь краткое путешествие, за которым следует вечное блаженство. Но ведь по-настоящему никто в это не верит, что же касается тех, кто притворяется верующим, их образ жизни доказывает, что они обманщики. Их жадность и бесчеловечность, их неукротимое стремление заграбастать все, что можно, на этом свете − убедительное доказательство их лицемерия и неверия.
…один из молящихся, тот самый, кто читал слова псалма, ступил в середину круга. Он был явно оскорблен возмутительным поведением двух хорошо одетых молодых людей и посему, предварительно оглядев толпу, остановил свой взгляд на этой паре и разразился длинной тирадой против того, что он называл «безбожием». Затем, сурово осудив всех тех, кто, по его словам, «отвергал» веру, он язвительно высмеял маловерных, тех, которые, хоть и заявляют, что веруют, не признают существования ада. О существовании места, уготованного для вечных мучений, говорится в Библии, и он пытался доказать это пространными цитатами. Чем больше он говорил, тем больше возбуждался, а презрительные ухмылки двух неверующих, казалось, лишь подливали масла в огонь. Он кричал и неистовствовал буквально с пеной у рта и безумно сверкая глазами.
− Ад существует, − орал он. − И поймите раз и навсегда: грешники попадут в ад. Имеющий веру да осужден не будет.
− Ну, так, значит, у вас тоже есть все шансы быть осужденным на вечные муки, − отозвался один из приезжих.
− С чего вы это взяли? − возразил проповедник, вытирая носовым платком пену с губ и пот со лба.
− Да потому, что вы сами не веруете в Библию.
Нимрод и его сотоварищи захохотали, с сожалением глядя на молодого человека.
− О, дорогой брат мой, − сказал Скряга. − Ты глубоко заблуждаешься. Я, слава богу, верую в Библию, верую каждому ее слову!
− Аминь, − рявкнул Слайм и несколько других богоугодников.
− Да нет же, ни во что вы не верите, − ответил другой незнакомец. − И я докажу, что не верите.
− Что ж, попробуй, − сказал Нимрод.
− Прочтите семнадцатый и восемнадцатый стих шестнадцатой главы от Марка, − попросил смутьян.
Люди, стоящие в толпе, стали проталкиваться к центру, чтобы лучше слышать спор. Скряга, стоящий возле фонаря, разыскал упомянутые тексты и прочел вслух:
− «Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками. Будут брать змей, и если что смертоносное выпьют, не повредит им, возложат руки на больных и они будут здоровы».
− А вы не умеете исцелять больных, точно так же, как не можете говорить на новых языках и изгонять бесов. Впрочем, возможно, если вы выпьете что-нибудь смертоносное, это не причинит вам вреда.
Тут оратор неожиданно вытащил из своего жилетного кармана небольшой стеклянный флакон и протянул его Скряге, который с ужасом отпрянул от него, а тот продолжал:
− Здесь у меня очень сильный яд. В этом флаконе столько стрихнина, что его достаточно, чтобы убить дюжину неверующих. Выпейте его! И если он вам не повредит, мы будем знать, что вы действительно верующий, а то, во что вы веруете, − правда!
− Верно, верно! − подхватил Маляр, который прислушивался к спору с большим интересом. − Верно, верно! Здорово придумано. Пей!
Несколько человек в толпе засмеялись и со всех концов раздались голоса, призывающие Скрягу выпить стрихнина.
− Но, с вашего разрешения, я объясню вам, что означают эти строки, − сказал Хантер. − Если вы внимательно их прочтете, не вырывая из контекста...
− Я не хочу, чтобы вы мне объясняли, что это значит, − перебил его другой приезжий. − Читать я сам умею. Что бы вы ни сочинили, как бы вы ни истолковали написанное, я знаю, что там сказано.
Послышались возгласы «Верно!» − а кто-то стоявший с краю крикнул:
− Почему яд не хочешь пить?
− Будете вы пить или нет? − настойчиво спрашивал человек с флаконом.
− Нет! Я не такой дурак! − свирепо огрызнулся Скряга, и толпа отозвалась громким взрывом смеха.
− Может быть, это хотел бы сделать кто-нибудь другой из «истинно верующих», − насмешливо спросил молодой человек, оглядывая «учеников и последователей Христа». Поскольку ни один из них не высказал желания принять его предложение, он с сожалением засунул флакон в карман.
− Я думаю, − с ехидной усмешкой сказал Скряга, обращаясь к владельцу стрихнина, − я думаю, что вы один из тех платных агентов, которые ездят по стране, выполняя волю дьявола.
− А я вот хочу узнать, − громко произнес Маляр, неожиданно протиснувшись в центр круга. − Где достал Каин себе жену?
− Не отвечайте ему, брат Хантер, − сказал Дидлум, один из «истинно верующих». Совет совершенно излишний, ибо Скряга все равно не знал ответа.
«Святой отец», человек в длинном черном одеянии, что-то прошептал сидевшей возле органа мисс Дидлум, после чего она стала играть, а «истинно верующие» принялись петь изо всех своих сил, заглушая голоса тех, кто помешал собранию.

Люди очень берегут своих лошадей. Если лошадь надорвется и заболеет, им приходится платить ветеринару, покупать лекарства, не говоря уже о стоимости корма и конюшни. Если они загонят лошадь до смерти, им придется купить другую. Но ни одно из этих соображений не касается рабочих. Если человек, работая на хозяина, умрет, тот даром возьмет другого на соседнем перекрестке. Хозяину не надо покупать рабочего. Единственное, что он должен сделать, − дать рабочему столько денег, чтобы тому хватило на скверную еду и нищенскую одежду. Все это до тех пор, пока рабочий работает на хозяина. Если же хозяин доведет его до болезни, он не обязан кормить больного или давать ему лекарства. Рабочий либо обойдется без этого, либо заплатит за все сам. В то же время надо признать, что рабочий имеет больше, чем раб или лошадь, так как он обладает бесценным даром Свободы. Если ему не нравятся условия, предложенные хозяином, он не обязан на них соглашаться. Он может отказаться от работы и голодать. На нем нет пут. Он Свободный человек. Он Наследник всех предшествующих Веков цивилизации. Он наслаждается полной Свободой. У него есть право свободного выбора − Подчиняться или Голодать. Питаться отбросами или не есть ничего.

Красс и его приятели прошли уже до половины Большой аллеи и возле Фонтана встретили несколько человек с белыми повязками на рукавах, на которых черными буквами было написано «Сборщик». У каждого из них в руках была кружка для сбора денег, и, останавливая прохожих, они просили пожертвовать что-нибудь на безработных. Эти люди представляли собой нечто вроде передового отряда; основная же армия виднелась на некотором расстоянии позади.
Когда процессия подошла поближе, Сокинз отвел тележку к тротуару и остановился переждать, пока они пройдут. Их было около трехсот человек, и двигались они по четыре в ряд. Они несли три больших белых плаката, на которых черными буквами было выведено: «Благодарим наших жертвователей», «В пользу настоящих безработных» и «Дети должны кушать». Хотя в этой процессии иногда встречались и квалифицированные рабочие, большинство принадлежало к разряду так называемых чернорабочих. Квалифицированный рабочий, как правило, никогда не принимает участия в подобных процессиях, разве только в самом крайнем случае. Он изо всех сил старается сохранить видимость благополучия и до глубины души возмутится, если кто-нибудь выскажет предположение, что в действительности он просто нищий. И хотя он знает, что его дети зачастую едят хуже, чем любимые собаки и кошки богачей, он старается обмануть своих соседей и убедить их, что у него имеются некие таинственные личные средства, о которых им ничего не известно, и скрывает свою нищету как преступление. Большинство людей этой категории скорее умрут с голоду, чем попросят подаяния. Поэтому в процессии квалифицированных рабочих было не больше четверти, большинство же составляли чернорабочие.
Были здесь и люди, выброшенные обществом из жизни, − бродяги, нищие, запойные пьяницы. Если бы самодовольные лицемеры, презирающие этих жалких людей, оказались в подобных условиях, большинство из них неизбежно стало бы такими.
Они брели уныло, изможденные, бледные, в поношенной, рваной одежде, в разбитых башмаках со стоптанными каблуками. Некоторые удивленно и затравленно озирались, большинство же шло, опустив глаза или тупо глядя прямо перед собой. У них был вид душевно сломленных людей, утерявших всякую надежду и стыдящихся самих себя.
− Сразу видно, что это за народ, − с издевкой сказал Красс − Во всей толпе не наберется и пятидесяти стоящих мастеровых, а большинство не станет работать, даже если им и предложат.
− Я как раз только что именно это подумал, − сказал Сокинз и засмеялся.
− Выдумать, конечно, что угодно можно, − сказал Оуэн − Можно и говорить, будто этим людям предлагали работу, а они от нее отказались.
− Такие шествия очень вредят нашему городу, − заметил Слайм. − Их нельзя разрешать, полиция должна прекратить это. Эдак они выживут из города всех приличных людей.
− Я и говорю, позор, − подхватил Красс, − вылезли на Большую аллею в такой чудесный день, как сегодня, и как раз в то время, когда приличные люди выходят сюда подышать свежим воздухом.
− По-вашему, получается, что эти несчастные должны сидеть по домам и спокойно умирать с голоду, − сказал Оуэн. − А я вот не понимаю, зачем им беспокоиться о том, вредят ли они городу или нет; не похоже, чтобы город заботился об их судьбе.
− Значит, ты веришь в пользу таких шествий? − спросил Слайм.
− Нет, конечно. Я не считаю, что нужно просить, как милостыню, то, что люди вправе требовать от воров, которые их ограбили, а теперь наслаждаются плодами их труда. Ты посмотри, как они смущены, − можно подумать, будто они преступники, а не жертвы.
− Нет, признайся все-таки − большая часть из них сущие ничтожества, − заявил Красс с самодовольным видом, − тут очень мало настоящих мастеровых.
− Ну и что? − возразил Оуэн. − Разница-то какая? Они люди и имеют право жить, как и все прочие. Те, кого называют чернорабочими, так же необходимы и полезны, как ты или я. Я, например, совершенно не способен выполнять ту черную работу, которую делает большинство этих людей, точно так же и они не могут выполнять мою работу.
− Да, но если бы они были квалифицированными рабочими, − возразил Красс, − им легче было бы найти работу.
Оуэн рассмеялся.
− Ты в самом деле считаешь, что если всех этих людей превратить в квалифицированных плотников, штукатуров, каменщиков и маляров, то тем, кого мы тут только что встретили, было бы легче найти работу? Вроде не дурак... Неужели ты в такую чушь веришь?
Красс ничего не ответил.
− Если не хватает работы, чтобы занять всех мастеровых, а мы видели, как они слоняются тут по улицам без дела, то какой же был бы толк, если бы все участвующие в процессии стали бы квалифицированными рабочими?
Красс не знал, что ответить, и ни Слайм, ни Сокинз не пришли ему на помощь.
− Если бы можно было сделать, как ты говоришь, − продолжал Оуэн, − пользы от этого бы не было, только стало бы хуже квалифицированным рабочим. Большее количество квалифицированных рабочих − это еще более острая конкуренция за получение квалифицированной работы, еще больше безработных квалифицированных мастеровых и соответственно больше возможностей для предпринимателей снижать нам заработную плату. Вероятно, именно по этой причине либеральная партия, которая состоит главным образом из эксплуататоров, обзавелась великим Джимом Скейлдсом, который нам толкует, что улучшение технического обучения − верное средство против безработицы и нищеты.
− Ты, кажется, считаешь Джима Скейлдса дураком, как и всех остальных, кто не разделяет твоих взглядов? − сказал Сокинз.
− Я бы считал, что он дурак, если бы полагал, что он верит в то, что говорит. Но я не думаю, что он верит в это. А говорит он так потому, что считает большую часть рабочего класса дураками, которые поверят ему. Не считал бы он нас дураками, не стал бы рассказывать нам сказки, вроде этой.
− Похоже, ты считаешь, что в этом он прав, − проворчал Красс.
− А об этом мы сможем судить после следующих выборов в парламент, − ответил Оуэн. − Если рабочий класс снова изберет туда большинство либералов и консерваторов-помещиков, то это подтвердит, что представление Джима Скейлдса об умственных способностях рабочих практически верно.

Вечером, когда Фрэнки заснул, Оуэн и Нора отправились за рождественскими подарками. Денег у них было совсем мало, так как Оуэн принес домой всего семнадцать шиллингов. Он проработал тридцать три часа и получил девятнадцать шиллингов и три пенса − один шиллинг и три полупенса он отдал Ньюменам, а оставшуюся мелочь − нищему калеке, который пел на улице. Один шиллинг из своей заработной платы он отдал за аванс, полученный на этой неделе.
На оставшиеся семнадцать шиллингов нужно было сделать очень много. Прежде всего уплатить семь шиллингов за квартиру − оставалось десять. Отдать долг булочнику за неделю − шиллинг и три пенса. Ежедневно они покупали бутылку молока − главным образом для ребенка − на это уходил за месяц шиллинг и два пенса. Затем шиллинг и восемь пенсов за купленный в кредит уголь. К счастью, им не нужно было на этот раз покупать провизию − полученной к рождеству провизии, на которую они вносили деньги в течение года, было более чем достаточно, чтобы обеспечить всю будущую неделю.
У Фрэнки порваны чулки, и штопать их уже невозможно, стало быть, совершенно необходимо купить пару чулок за пять пенсов и три фартинга. Чулки эти совсем не так уж хороши, пара чулок, стоивших в два раза дороже, обошлась бы им в итоге гораздо дешевле, потому что мальчик носил бы их раза в четыре дольше, но они не могут позволить себе покупать то, что подороже. И с углем та же картина − если бы они могли купить сразу тонну, они уплатили бы двадцать шесть шиллингов за уголь, но, поскольку они вынуждены покупать его по пятьдесят килограммов, получается, что за тонну они платят тридцать три шиллинга и четыре пенса. И так почти во всем. Так и грабят рабочий класс. Хотя заработная плата у рабочих самая низкая, они вынуждены покупать самые дорогие вещи, то есть вещи, которые стоят дешево. Ведь всем известно, что хорошая одежда, обувь, мебель в конце концов оказываются более дешевыми, хотя поначалу и стоят дороже; но рабочие очень редко, а вернее, вообще никогда не приобретают дорогих вещей, они вынуждены покупать дешевую дрянь, которая обходится им в итоге гораздо дороже.

…представители благотворительных обществ распределяли в своих районах талончики на уголь и провизию. Нельзя сказать, что эта благотворительность чем-нибудь отличалась от подаяния − визиты эти всегда сопровождались множеством разговоров и советов, было много цитат из Священного писания и очень мало съестного. И даже эти блага доставались обычно тем, кто меньше других их заслуживал, ибо благотворительность изливалась главным образом на тех, кто лицемерно притворялся религиозным, − чем больше лицемерия, тем больше угля и еды. Эти «благотворители» приходили в разоренные дома бедняков и говорили, в сущности, следующее: «Забудьте о всяком самоуважении, раболепствуйте и унижайтесь, ходите почаще в церковь, кланяйтесь и пресмыкайтесь перед нами, а взамен мы дадим вам талончик, с которым вы от правитесь в лавку и получите на шиллинг провизии. А если вы будете очень уж раболепны и покорны, мы можем дать вам такой же талончик и на следующей неделе».
Денег они никогда не давали. Система талончиков служила трем целям. Она не позволяла бесчестить дело благотворительности и тратить деньги на выпивку. Она способствовала прославлению дающих, и, наконец, она давала возможность лавочнику, который обычно был членом церковной общины, освободиться от залежавшихся или попорченных товаров.





Об участии Польши в расчленении Чехословакии

Взято отсюда.

Слова Владимира Путина о том, что первым шагом к началу Второй мировой войны стал не пакт Молотова – Риббентропа 1939 г., а случившийся на год раньше раздел Чехословакии Польшей и нацистской Германией, вызвали в Польше информационную бурю. Польская пропагандистская машина была приведена в действие.
МИД Польши назвал утверждения российского президента образцом пропаганды сталинской тоталитарной эпохи и «фальшивым историческим дискурсом… рисующим ложную картину событий». Польский институт национальной памяти (ПИНП) заявил, что «гитлеровская Германия и Советский Союз Ленина-Сталина последовательно стремились уничтожить версальский порядок в Европе», в то время как Польша якобы была «жизненно заинтересована в сохранении мира на европейском континенте».
[Читать далее]Не будем смеяться над заявлением о «жизненной заинтересованности» межвоенной Польши в «сохранении мира на европейском континенте» – в преддверии 75-летия разгрома Советским Союзом гитлеровской Германии на Западе раздаются и более дикие заявления. Напомним лучше полякам, какими категориями мыслили их соотечественники, в том числе влиятельные польские интеллектуалы, перед разделом Чехословакии в 1938 году.
Автор труда «Между Германией и Россией» Адольф Бохенский писал, что Польша слишком слаба, чтобы сдерживать одновременно Германию и Советский Союз, а потому перекройка существующих в Европе границ – в её интересах. В качестве подходящей для Польши жертвы Бохенский предлагал этнически неоднородную Чехословакию, где в приграничных районах был высок процент польского населения. В Чехословакии на два чеха приходится один немец, подчёркивал Бохенский, поэтому она не рискнёт ссориться с Германией. И делал такой вывод: Чехословакия – не союзник Польши, а препятствие на пути реализации европейской политики Варшавы.
Известный польский геополитик-германофил (в Польше его называют и гитлерофилом) Владислав Студницкий называл Чехословакию историческим, географическим и этнографическим недоразумением, появившемся на карте мира лишь для того, чтобы снизить в Европе влияние Германии и усилить влияние России и Франции (W. Studnicki, Kwestia Czechosłowacji a racja stanu Polski). В июле 1938 г. Студницкий призвал к совместной польско-немецкой блокаде Чехословакии, чтобы ослабить её силы в грядущей войне. Уничтожение чехословацкой государственности будет не порабощением чехов, подчёркивал Студницкий, а освобождением захваченных ими народов и трамплином роста для польско-германских отношений. «Для Англии мы – подчинённая пешка на шахматной доске, для Германии – первостепенная фигура», – утверждал самонадеянный поляк.
Одним из главных принципов внешней политики Польши тех лет было провоцирование антагонизмов между Москвой и Берлином с обязательным привлечением Венгрии – традиционного союзника Польши в Европе. Через общую границу с Венгрией, которая с 1936 года была союзницей Гитлера (Варшаву это нисколько не смущало), Польша надеялась получить выход на Балканы и Адриатику. Политический публицист Казимеж Смогожевский, анализируя польско-германские отношения и «чехословацкий вопрос», рассчитывал на благосклонное отношение Гитлера к польско-венгерскому союзу (K. Smogorzewski Polityka Berlina wobec Czechosłowacji).
Кроме того, исчезновение в результате раздела Чехословакии чехословацко-румынской границы являлось условием реализации польской геополитической доктрины АВС (Адриатика – Балтика – Чёрное море). Её целью было усиление влияния Польши на пространстве между тремя морями, а поскольку Чехословакия территориально отделяла Венгрию от Польши, она мешала планам польских политиков.
Самым же выгодным сценарием предвоенная польская политическая мысль считала вариант, при котором Тешинская область отошла бы Польше, Словакия и Карпатская Русь – Венгрии, Судеты – Германии. Это превратило бы Чехословакию в Чехию, лишило её общей границы с СССР и нейтрализовало потенциал союза Москвы и Парижа. Прага была бы тогда вынуждена присоединиться к польско-венгерско-румынскому блоку.
И ещё одно свидетельство: будущий премьер-министр польского эмигрантского правительства Станислав Цат-Мацкевич прямо признавал, что союз с Польшей позволил Гитлеру провести аншлюс Австрии и раздел Чехословакии (S. Cat- Mackiewicz, Notatki polemiczne).
В момент противостояния с Германией из-за Судет чехословацкий президент Эдвард Бенеш написал примирительное письмо министру иностранных дел Польши Юзефу Беку, намекая на возможность пересмотра договора 1920 года, по которому Тешинская область отходила Чехословакии, если Варшава сохранит нейтралитет. Бек отреагировал фразой: «Гитлер обещает больше».
В этой фразе («Гитлер обещает больше») – вся внешняя политика польских правящих кругов межвоенной эпохи. Польскому народу пришлось заплатить за эту политику молниеносным крушением собственной государственности в сентябре 1939 года. ПИНП рассчитывает выдать пособничество польских властей Гитлеру за «заинтересованность в сохранении мира на европейском континенте», но это говорит лишь об уровне изысканий данного института.



Роберт Тресселл о капитализме. Часть VIII

Из книги Роберта Тресселла "Филантропы в рваных штанах".

Обычно, когда Оуэн задумывался над вопиющей несправедливостью и бесчеловечностью существующего социального порядка, он убеждал себя, что долго так продолжаться не может, строй этот должен развалиться, ибо он насквозь прогнил. Эта система несправедлива, она противоречит здравому смыслу и поэтому должна рухнуть. Но после споров со своими товарищами рабочими он обычно впадал в полное отчаяние, каждый раз убеждаясь в том, какие огромные и мощные укрепления имеет эта нынешняя несправедливая система − чудовищные бастионы равнодушия, апатии, неуважения к себе, − бастионы эти следует разрушить прежде, чем уничтожать систему, которую они ограждают.
Бывали случаи, когда он думал об этой удивительной системе, и она представлялась ему такой абсурдной, что он не мог удержаться от смеха и даже начинал сомневаться, существует она в действительности, или это только вымысел, порожденный его помраченным рассудком.
Одно из необходимых условий, при которых может существовать человечество, − это жилище; тяжелым трудом люди выстроили множество домов. Сейчас тысячи этих домов пустуют, а миллионы людей, участвовавших в их постройке, лишены крова или ютятся в перенаселенных лачугах.
Человечество так странно устроило свои дела, что, если бы нашелся человек, который сжег бы большую часть домов, он тем самым оказал бы огромное благодеяние тем, кто их построил, ведь это означало бы, что вновь появилась работа!
Еще одна нелепая ситуация: тысячи людей ходят в разбитых башмаках и рваной одежде, и в то же время миллионы пар обуви и всевозможной одежды, которые они создавали, заперты в складах, а ключи хранятся у Системы.
[Читать далее]Тысячи людей не имеют самого необходимого для нормального существования. Эти необходимые продукты и товары производит Труд. Люди, которые нуждаются в этих продуктах и товарах, просят, чтобы им разрешили работать и создавать то, в чем они нуждаются. Но Система им этого не позволяет.
Если бы кто-нибудь спросил Систему, почему она не позволяет людям производить все то, в чем они нуждаются, Система бы ответила:
«Потому что они и так уже произвели слишком много. Рынок и так уж завален товарами. Склады переполнены, и этим людям больше нечего делать».
Накоплены огромные запасы всего необходимого. Массы людей, чьим трудом создано это изобилие товаров, живут в нужде, но Система заявляет, что им нельзя позволить воспользоваться тем, что они создали. Когда же эти люди, доведенные до последней степени нищеты, вопят, что они и их дети умирают от голода, Система нехотя отворяет двери гигантских складов, достает ничтожную частицу того, что хранится там, распределяет ее среди голодающих рабочих, не забывая, однако, им напомнить, что это благотворительность, ибо все, что находится на складах, хотя и создано рабочими, ныне является собственностью людей, которые ничего не производят.
И тогда эти голодающие, разутые, оборванные, глупые бедняки падают ниц, и превозносят Систему, и предлагают ей в жертву своих детей, говоря:
«Это прекрасная, замечательная Система, единственно возможная, она лучшее из того, что создала человеческая мудрость. Да здравствует Система! Пусть она живет вечно! Да сгинут те, кто хочет разрушить ее!»
Когда Оуэну представлялась вся нелепость этого устройства, он, невзирая на грусть, которую испытывал при виде окружающих его бедствий, громко смеялся и говорил себе, что, если он в своем уме, значит, весь мир сошел с ума.
Перед лицом такой чудовищной глупости нелепо было надеяться на то, что положение улучшится быстро. То немногое, чего удалось достигнуть, было делом рук маленькой кучки самоотверженных энтузиастов, сражавшихся против тех, ради кого они боролись, и результаты их трудов большей частью напоминали бисер, который мечут перед свиньями, свиньи же тем временем стоят и ждут, как бы им напасть на своих благодетелей и растерзать их.
Лишь одна надежда оставалась. Можно было допустить, что монополисты, поощряемые невероятной тупостью и апатией народа, будут все больше угнетать его, пока в конце концов не доведут до бешенства и измученные страданиями бедняки поднимутся против своих угнетателей и утопят их и всю Систему в море крови.

В течение всего лета множество филантропов в рваных штанах продолжали трудиться в поте лица своего ради благородной и бескорыстной цели − делать деньги для мистера Раштона.
Они красили фасады домов и магазинов, отмывали и перекрашивали потолки, отдирали со стен старые обои, красили и оклеивали обоями комнаты и лестничные клетки, пристраивали новые комнаты к старым домам или служебным зданиям, чистили канализационные трубы, чинили прохудившиеся крыши и сломанные окна.
Их рвение и энтузиазм были совершенно искренними. Они должны были начинать работу в шесть часов, но большинство обычно уже сидело на камнях или на ступеньках за четверть часа до этого.
В любой час дня их можно было видеть идущими на работу либо возвращающимися с работы; они тащили на себе стремянки, доски, банки с краской, ведра с побелкой, керамические плитки, колпаки дымовых труб, канализационные трубы, длинные водосточные желоба, унитазы, каминные решетки, рулоны обоев, ведра с клеем, мешки с цементом, кирпичи и строительный раствор. Обычным зрелищем − для богов и людей − была процессия, состоявшая из ручной тележки, груженной такими вот материалами, которую влекли по улицам с полдюжины британских патриотов в рваных ботинках, в измятых, измазанных краской выгоревших котелках или кепках, забрызганных краской и белилами; их «стоячие воротнички» грязны, помяты и замызганы; их дрянная, запыленная одежда измазана раствором и воняет потом.
Даже приказчики в бакалейных и мануфактурных лавках смеялись и с презрением тыкали пальцами в проходящих мимо рабочих.
Представители высших классов − те, кто сами никогда не работали, − смотрели на них как на скот. Однажды в «Мракобесе» появилось письмо одного из таких хорошо одетых бездельников с жалобой на неудобство, причиняемое его гостям из высшего общества рабочими, которые, возвращаясь вечером с работы, идут по тротуару Большой аллеи; автор предлагал, чтобы рабочие ходили по мостовой. Когда рабочие прослышали об этом письме, большинство из них согласилось с этим предложением, и они стали ходить по мостовой, чтобы не испачкать своей одеждой этих лентяев.
За одним письмом последовали другие в том же роде, появилось также одно или два письма в защиту рабочего класса, написанные в покровительственном тоне людьми, которые понятия не имели о жизни рабочих. Некто под псевдонимом «Морфей» жаловался в своем письме, что его чудесные сны весьма часто нарушает топот рабочих, проходящих по утрам мимо его дома на работу. Морфей писал, что они не только производят ужасный шум своими подкованными железом ботинками, но у них есть еще привычка кашлять и сплевывать − а это очень неприятно слышать, − и, кроме того, они громко разговаривают. Иногда их разговоры не очень-то ласкают слух, потому что состоят в основном из ругательств; Морфей полагал, что это объясняется плохим настроением рабочих − ведь они должны так рано вставать.
Рабочий день продолжался до половины шестого вечера, и домой они попадали к шести. К восьми кончали ужинать, мылись, а в девять большинство уже ложилось спать, чтобы завтра в половине пятого утра встать, выпить чашку чая и в половине шестого опять отправляться на работу. Некоторым приходилось выходить из дома еще раньше, если до рабочего места было больше получаса ходьбы. Время на дорогу не считалось за рабочее, не существовало оплаты трамвая или поезда. Правила тред-юнионов были в Магсборо мертвой буквой.
Девяносто девять процентов рабочих не верили в тред-юнионы, им и в голову не приходило вступать в союз; напротив, они целиком полагались на милость своих хороших, добрых хозяев − либералов или консерваторов.
Рабочие, если их было немного на одном участке, не кипятили чай в обеденное время: некоторые приносили с собой чай в бутылках и пили его холодным, а большинство отправлялись в ближайшую пивную и съедали там принесенную с собой еду, запивая стаканом пива. Даже те, кто предпочитали чай или кофе, брали пиво, потому что в тавернах и кофейнях с ними обращались не очень-то вежливо, если они не заказывали какой-нибудь еды, а чай в таких заведениях стоил дороже пива, и, уж конечно, приятнее пить пиво, чем спитой чай или мерзкое пойло, продававшееся в качестве кофе в рабочих столовых.
Были среди них и такие, которым, как они полагали, повезло: фирмы, где они работали, были настолько загружены заказами, что давали им возможность работать еще два часа сверхурочно до половины восьмого, без перерыва на обед. Они добирались до дома к восьми часам совершенно измученные, обедали, умывались, а тут, глядишь, уже и половина десятого. И они заваливались спать до половины пятого следующего дня.
Эти люди обычно так уставали к вечеру, что у них уже не появлялось никакого желания учиться или как-то заниматься самоусовершенствованием, даже когда у них было время. Масса свободного времени для учебы предоставлялась им зимой, и тогда их любимым предметом было: как спастись от голодной смерти?
Сверхурочные работы стали, однако, редкостью. Хотя в прошлые годы летом они почти всегда работали до половины восьмого, теперь большинство фирм прекращало работы в половине шестого. Старики с сожалением вспоминали о славном прошлом, когда они работали по пятнадцать, семнадцать и даже восемнадцать часов в день. Но теперь и летом было почти столько же безработных, как и зимой: во-первых, строить стали меньше, а во-вторых, все теперь делалось кое-как и лишь бы поскорее…
Большинство говорили об этих старых временах с сожалением, но были и такие − в основном отравленные знакомством с социалистами или чтением социалистической литературы, − кто говорил, что они вообще не жаждут работать сверхурочно, для них более чем достаточно десятичасового рабочего дня, хотя они бы предпочли работать восемь. Они говорили, что хотят не больше работать, а иметь больше пищи, одежды, свободного времени, развлечений и больше хороших домов. Чтобы было время устроить загородную прогулку пешком или на велосипеде, отправиться на рыбалку или поехать на побережье, купаться там, лежать на пляже и тому подобное. Но таких эгоистов было не так уж много. Большинство желало только одного: чтобы им позволили работать, ну а дети... что ж, то, что хорошо для нас самих, говорили они, должно быть хорошо и для наших детей.
Они считали, что такие вещи, как свободное время, культура, развлечения и все преимущества цивилизации, «не про нашу честь».
Не все из них, правда, высказывали это вслух, но это чувствовалось по их поведению, они отказывались помочь установить более справедливый порядок даже для своих детей, они высмеивали, проклинали и оскорбляли тех, кто пытался это сделать. Самые непристойные, самые злобные слова они адресовали представителям их собственного класса в палате общин − лейбористам и особенно социалистам, которых они обвиняли в лени, в нежелании работать, в том, что они сидят на шее рабочего класса.
Многие из них считали, что не надо помогать детям жить лучше, чем их родители: мол, в таких случаях дети, подрастая, «смотрят свысока» на своих отцов и матерей и стыдятся их. Они, по-видимому, боялись, как бы их любовь к детям не обернулась неблагодарностью детей по отношению к родителям, и в подобных суждениях искали оправдания своему безразличию к судьбам детей…
Брали на работу обычно вдвое меньше людей, чем требовалось, и одного назначали старшим. Десятники знали, что, если они «отработают свои деньги», их опять поставят руководить другими и, пока у фирмы будут хоть какие-нибудь заказы, они всегда заработают больше остальных; поэтому они помогали Скряге придумывать, как провернуть все работы абы как, и старались выжать из людей все, что можно; а несчастные бедолаги, зная, что спешить − их единственный шанс удержаться на работе, выбивались из последних сил…
Всюду царил страх перед увольнением: никто ни на миг не чувствовал себя в безопасности − в самый неожиданный момент мог появиться Скряга и вихрем пронестись по всему дому. Стоило ему увидеть, что кто-то не работает, преступника немедленно увольняли, но такая возможность предоставлялась очень редко: слишком уж все были перепуганы.
С момента появления Хантера и до его ухода на рабочей площадке царила атмосфера спешки, беготни и суматохи. Его скрипучий голос раздавался по всему дому: «Не спите! Это нужно сделать! Замажьте как-нибудь! Закончите эту работу и сразу начнем другую!»
Для того чтобы держать всех в руках, Скряга время от времени увольнял кого-нибудь якобы за то, что тот слишком медленно работает. Все трепетали перед ним и бросались со всех ног по первому его слову, ибо знали, что множество безработных готовы занять их место.
Хотя настало лето и Комитет помощи бедствующим и все другие комитеты прекратили свою деятельность, множество людей по-прежнему болталось около Фонтана на Большой аллее − на этом Невольничьем рынке. Когда рабочего увольняли, он обычно направлялся на этот рынок. И любой хозяин всегда мог нанять себе там работягу на несколько часов, дней или недель. Рабочие знали это и знали также, что, если их уволят, найти другую работу дело непростое. Вот так и создавалась атмосфера страха…
Иногда, когда работу действительно нужно было выполнить к определенному времени, им случалось работать допоздна, до восьми или девяти часов вечера. Перерыва на обед им не давали, но кое-кто приносил с собой еду, чтобы перекусить часов около шести. Другим приносили из дома чай дети. Как правило, они закусывали, не прерывая работу, − клали еду на пол рядом с собой и пили, ели и работали одновременно: в одной руке кисть в белилах, в другой − кусок хлеба с маргарином. Если десятник оказывался приличным парнем, рабочие выставляли дозорного, который следил, не появится ли Хантер или Раштон, пока остальные едят, прервав на несколько минут работу, но это было не безопасно: частенько находился доносчик, который мечтал завоевать расположение Скряги и выбиться таким образом в десятники…
Способности рабочих − то есть, попросту говоря, их уменье работать быстро − все время тщательно изучались и фиксировались. Как только обнаруживали, что у кого-нибудь из них работа идет слишком медленно, а тут еще возникала необходимость уволить часть рабочих, от проштрафившихся тут же избавлялись; рабочие достаточно хорошо все это знали, и система срабатывала.
Будем справедливы по отношению к Раштону и Хантеру, вспомним, что у них было некоторое оправдание для этой гонки: ведь им приходилось конкурировать с другими фирмами, которые вели свое дело примерно таким же образом. Это была не их вина, а порок всей Системы.
За каждую работу сражалась дюжина фирм, и обычно захватывала заказ та, которая назначала более низкую цену. Понимая это, хозяева до предела снижали цены на работы, а страдали от этого рабочие.
Беда заключалась в том, что фирм было слишком много. Для рабочих было бы лучше, если бы девять из десяти предпринимателей никогда не открывали своего дела. Тогда остальные могли бы брать с заказчика большую сумму за работу и рабочим платили бы больше. Само собой разумеется, рабочие не делали скидок для Раштона и Скряги. Они всегда говорили о них с неприязнью. А вот десятники пресмыкались и унижались перед ними, встречая их отвратительно льстивыми приветствиями, все время повторяя слово «сэр», на что те либо вообще не отвечали, либо отделывались нечленораздельным мычанием. Через каждое слово эти холуи повторяли «сэр», и от этого могло стошнить. Это ведь не было вежливостью, − они никогда не бывали вежливы друг с другом, − это было просто отвратительное раболепие и отсутствие самоуважения.
Такая бешеная спешка то и дело приводила к несчастным случаям; можно было только удивляться, что несчастных случаев еще мало…
Конечно, Хантер и Раштон были не прочь, чтобы работа делалась побыстрее и чтобы рабочие выкладывались на всю катушку. Но, будучи профанами, они вряд ли смогли бы этого добиться, если бы не Красс и другие, которые посвящали их во все тонкости и уловки.
Красс знал, что если люди работают до половины восьмого, то примерно около шести они обязательно устроят перерыв, чтобы перекусить. Вот он и посоветовал Скряге, что раз уж с этим все равно ничего не поделаешь, то можно делать перерыв с половины шестого до шести. Но зато, чтобы возместить это время, кончать работу не в половине восьмого, а в восемь.
Скряга знал про перерыв и смотрел на это сквозь пальцы. Он понимал: люди не могут работать голодными столько часов, но предложение Красса было выгодным, и его приняли.
Когда остальные хозяева фирм в Магсборо узнали об этой великой реформе, они все последовали примеру Раштона, и в городе стало правилом оставлять людей работать сверхурочно не до половины восьмого, а до восьми часов и не платить им за это дополнительных денег.
До этого лета почти нерушимым правилом считалось, что в каждой комнате, где идут малярные работы, работает по два человека. Красс обратил внимание Скряги, что они так тратят много времени на разговоры и к тому же каждый старается работать не больше соседа. В таких случаях, если работа идет слишком медленно, всегда трудно определить, кто из двоих виноват. Если же в комнате будет работать один человек, то он не будет знать, сколько успели сделать остальные, и страх отстать будет подстегивать его.
…предложения, сводившиеся к тому, как бы провернуть работу побыстрее, всегда исходили от Красса и других десятников, которые придумывали эти хитрости на глазах Раштона и Скряги в надежде завоевать их благорасположение и удержаться на месте. А рабочим, да и самим себе, они тем самым превращали жизнь в кошмар. Движущая пружина всего этого была одна − жадность и эгоизм человека, стремящегося нажить побольше денег. Это была единственная цель, ради которой торопились, запугивали, ненавидели, проклинали, изводили себя и других − делать деньги для Раштона…

Билл Бейтс и Забулдыга… были уволены, и большинство рабочих утверждало, что поделом. Слишком много себе позволили. Рабочие почти всегда так говорят, если кого-то увольняют, каковы бы ни были обстоятельства дела, им несвойственно питать сочувствие друг к другу.
Частенько, например, как только одного из рабочих переправят на другое место, остальные тут же соберутся и давай рассматривать его работу, выискивать всяческие огрехи, показывать их друг другу и злословить о том, кто ушел.

Харлоу работал в бывшем кафе, когда однажды ему принесли записку от Хантера. Она была нацарапана на клочке обоев так, как обычно писались такие записки − словно автор стремился избежать какого бы то ни было подозрения в излишней грамотности:
«Харлоу, иди мастерскую сейчас же бери с собой инструменты. Красс скажет тебе куда дальше идти.
Дж. X.»
Рабочие как раз заканчивали обед, когда мальчишка принес эту записку, и Харлоу, прочитав ее вслух, заметил, что написана она в стиле, каким обычно говорят собакам. Остальные ничего не сказали, но, когда он ушел, все они − искренне считавшие нелепым со стороны «таких, как они», ожидать или требовать, чтобы к ним обращались с элементарной вежливостью, − принялись смеяться насчет того, что Харлоу, кажется, воображает, будто он что-то такое представляет из себя; не иначе это книги на него подействовали, которыми его снабжает Оуэн. Потом один из рабочих достал листок бумаги и сочинил записку, чтобы вручить ее Харлоу при первом же удобном случае. Записка была тщательно составлена в выражениях, подобающих джентльмену, аккуратно сложена и снабжена следующим адресом:
«Мистеру Харлоу, эсквайру Королевское кафе Макароны до востребования
Мистер Харлоу,
Уважаемый сэр, не будете ли вы так любезны, чем весьма обяжете меня, прийти в малярную мастерскую, как только сочтете это удобным, дабы милостиво заняться потолком, требующим побелки, надеюсь, я не слишком затрудню вас этой просьбой.
Остаюсь уважающий вас Понтий Пилат».
Записка эта была прочитана вслух и очень развеселила честную компанию, затем автор спрятал ее в карман, чтобы при удобном случае вручить Харлоу.
Когда автор записки шел в свою комнату продолжать работу, его окликнул другой рабочий, заглянувший в комнату Харлоу и обнаруживший там несколько огрехов, которые он и показал приятелю, и, конечно, оба они стали возмущаться Харлоу.
− Не пойму, почему старший держит его на работе, − сказал первый. − Между нами говоря, если бы я отвечал за эту работу, а Скряга прислал мне Харлоу, я бы отослал его ко всем чертям обратно.
− Я бы тоже, − согласился второй, отправляясь на свое место. − Совершенно верно, старина, я бы тоже не стал держать его.
Из этого не следует, что эти двое рабочих плохо относились к Харлоу, они были с ним в самых приятельских отношениях − в его присутствии − так же, как и со всеми другими − в их присутствии, − просто так уж у них водилось, вот и все.
Если бы любой из них ушел вместо Харлоу, оставшиеся точно то же стали бы говорить и о нем. Здесь было принято перемывать косточки каждому в его отсутствие.
И так повторялось всегда − ошибется кто-нибудь из них, случится беда с человеком или какая-либо неприятность, он очень редко, а вернее, никогда не встретит со стороны товарищей сочувствия. Напротив, большинство из них в таких случаях откровенно радовались.
Был среди них один бедняга − чужак в их городе, приехавший из Лондона, − его выгнали с работы за то, что он разбил стекло. Его послали выжечь старую краску на старой оконной раме. А он не очень-то умел обращаться с горелкой. Дело в том, что в фирме, в которой он работал в Лондоне, такую работу почти никогда не поручали простым рабочим. Этим занимались мастера. У Раштона тоже мало кто умел обращаться с горелкой. Все старались уклониться от этой работы, потому что горелка почти всегда оказывалась не в порядке, и поднимался крик, что работа, мол, заняла слишком много времени. Потому-то они и подсунули ее чужаку.
Человек этот долгое время был без работы, наконец устроился к Раштону, и ему было очень важно удержаться здесь, потому что в Лондоне у него остались жена и дети. Когда десятник поручил ему выжечь краску на окне, он не захотел признаваться, что не умеет этого делать, понадеялся, что справится. Но он очень волновался, и кончилось все тем, что хотя он выжег краску как следует, но, уже заканчивая работу, нечаянно направил огонь на большое оконное стекло, и оно лопнуло.
Послали в мастерскую за новым стеклом, и бедняга проторчал на работе до позднего вечера. Он вставил его в раму уже в неурочное время, отработав таким образом половину его стоимости и возместив отчасти ущерб.
Работы в эту пору было не так уж много, и в субботу двух рабочих рассчитали. Один из них, к всеобщему удовольствию, оказался чужак. Рассказ о разбитом стекле вновь и вновь повторялся во время обеда и вызывал веселый смех. Похоже было, что рабочих возмущало, как это чужак − да еще такое ничтожество, даже с горелкой обращаться не умеет − имеет наглость делать попытки заработать себе на жизнь. Одно ясно, говорили они, ликуя, больше уж он никогда не получит работы у Раштона, вот и отлично.
И тем не менее все они знали, что такая же беда может случиться с каждым из них…
Но стоило послушать, как они беседуют в пивной в субботу вечером после получки, и можно было вообразить, что это лучшие друзья, товарищи и приятели, а к тому же самые независимые умы на свете. Такие парни, которых только тронь, и они грудью встанут на защиту друг друга. Каких только историй не рассказывали они там о подвигах, которые они совершили, о работах, которые они посылали к чертям, о том, как они «отделали» хозяев, как выплеснули бадью с белилами прямо на нанимателя, какие чудовищные оскорбления и побои они этим нанимателям наносили. Но странное дело, по какой-то причине весьма редко можно было найти свидетеля этих подвигов. Похоже, что великодушие и деликатность мешали им действовать в присутствии свидетелей.