January 11th, 2020

Роберт Тресселл о капитализме. Часть XII

Из книги Роберта Тресселла "Филантропы в рваных штанах".

− Хочу спросить: если отменить дополнительную оплату и все будут за ту работу, какая ими выполняется, получать все необходимое, как же поощрять того, кому нравится шевелить мозгами, чтобы изобрести какую-нибудь новую машину или сделать какое-нибудь открытие?
− Вот что, − сказал Баррингтон, − я уж думал, что достаточно все объяснил, но могу разъяснить еще: если в самом деле появится необходимость − что очень маловероятно − дополнить каким-нибудь материальным вознаграждением то уважение и почет, которым будет пользоваться автор нужного обществу изобретения, это можно будет устроить, разрешив ему уйти на пенсию до окончания его двадцатипятилетнего срока работы. Польза, которую он принес обществу своим изобретением, будет расценена как эквивалент определенного количества рабочих лет. Только вряд ли такие люди захотят бросать работу, ведь они и так работают всю жизнь, работают из любви к своей работе. Возьмите, например, Эдисона. Он один из немногих изобретателей, чьи изобретения принесли им богатство, но для него его богатство важно только потому, что дает ему возможность продолжать его дело. Некоторые сказали бы, что такая жизнь − сплошной тягостный труд, но для него труд вовсе не тягость, а наслаждение, он работает из любви к своему делу. Есть еще один путь, он заключается в том, чтобы освободить талантливого человека от необходимости заниматься обычным трудом и дать ему возможность заниматься изобретениями. В интересах общества всячески поощрять его и предоставить в его распоряжение материалы и оборудование.
[Читать далее]Только не надо забывать, что и при нынешней системе честь и хвала ценятся больше денег. Многие ли солдаты предпочтут деньги чести носить Крест Виктории, который обычной денежной ценности не имеет?
Даже теперь люди думают не столько о деньгах, сколько об уважении, достоинстве и чести, которые они могут заполучить с помощью денег. Многие тратят большую часть своей жизни на добывание денег, а когда добьются этого, начинают тратить их для того, чтобы завоевать уважение соотечественников. Есть люди, которые тратят тысячи фунтов стерлингов за честь писать после своей фамилии слова «член парламента». Другие покупают титулы. Третьи расходуют огромные суммы на то, чтобы получить доступ в высшие круги общества. Четвертые тратят деньги на благотворительность, основывают библиотеки или университеты. Делают они все это из желания вызвать восхищение своих соотечественников.
Такое желание − сильнейший стимул для способных людей, для гениев. Поэтому при социализме главной побудительной причиной делать трудную огромную работу будет та же причина, что и сейчас, − честь и хвала. Но при существующей системе честь и хвалу можно купить за деньги, и никого не интересует, каким путем эти деньги добыты.
При социализме же будет иначе. Почетный Крест или Лавровый Венок нельзя будет купить за деньги или продать. Они будут высшей наградой за мужество и талант…
Судя по тому, как неприязненно отнеслись слушатели к предложениям об изменении существующей системы, можно было предположить, что они боятся что-то потерять, а ведь терять им было абсолютно нечего − кроме нищеты.
…неожиданно Красс просиял и его жирную физиономию медленно озарила довольная улыбка: наконец-то ему удалось найти непреодолимое препятствие для учреждения Кооперативного сообщества!
− Ну, а что вы будете делать в вашей социалистической республике с теми, − громко спросил он, − кто вообще не захочет работать?..
− Да, я знаю, сейчас их хватает, − возразил Баррингтон, − чего же еще ожидать, когда практически все рабочие живут в нищете и общество пренебрегает ими. Условия труда сейчас зачастую настолько отвратительны, что за работу берутся только те, кто к этому вынужден; никто из нас, например, не стал бы работать на Раштона, но у нас нет выбора: или работать на него, или с голоду умирать; а когда мы работаем, то зарабатываем ровно столько, чтобы душа держалась в теле. При нынешней системе каждый, кто может не работать, конечно, старается работы избежать. Единственная разница между ними заключается в том, что некоторым удается бездельничать на лучших условиях, чем другим. Аристократы слишком ленивы, чтобы работать, но устроились они хорошо, у них есть арендаторы, которые на них работают. Раштон слишком ленив, чтобы работать, но и он устроился так, что вместо него работаем мы и Скряга, а живется ему гораздо лучше, чем любому из нас. Есть и другой сорт бездельников, эти предпочитают попрошайничать и даже время от времени голодать, но не соглашаются на предлагаемые гнусные условия. Эти люди в общем живут не хуже, чем мы, а зачастую и лучше. В наше время люди, отказывающиеся работать, выигрывают все, а теряют очень мало. При социализме будет наоборот; условия труда будут настолько хороши, количество часов обязательного труда так невелико, а вознаграждение таково, что абсурдно предположить, что кто-то окажется настолько глуп, чтобы подвергнуть себя презрению своих товарищей и поставить себя вне общества, отказываясь выполнять небольшую долю работы, которую это общество потребует от него.
А насчет того, что мы будем делать с такими людьми, если они все же обнаружатся, могу заверить вас: обращаться с ними так, как вы обращаетесь с ними сейчас, мы не станем. Не будем одевать их в шелка, тонкое сукно и великолепное белье, не будем украшать их, как это делаете вы, золотыми и серебряными побрякушками, а также не позволим им питаться деликатесами. Наш метод обращения с ними будет совершенно противоположен вашему. В Кооперативном сообществе не будет места для бездельников, как бы они ни называли себя − аристократами или бродягами; те, кто слишком ленив, чтобы работать, не будут получать своей доли того, что производится трудом остальных. Тот, кто ничего не будет делать, не будет ничего получать. Тот, кто не работает, тот не ест. При нынешней системе человек слишком ленивый, чтобы работать, имеет возможность, остановив вас на улице, заявить, что он не может найти работу. Вы легко можете себе представить, что он говорит правду, и, если у вас чувствительное сердце и есть хоть какая-то возможность ему помочь, вы это сделаете. Но в социалистическом государстве ни у кого не будет такого оправдания, там каждого желающего будут привлекать к тому, чтобы он принял участие в общей работе, после этого его пригласят получить причитающуюся ему долю.
− Есть еще несогласные? − спросил председатель, нарушив наступившее мрачное молчание.
− Я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас подумал, что я в чем-то обвиняю нынешних бездельников, − добавил Баррингтон. − От богатых людей нельзя ожидать, что они добровольно станут работать при существующих условиях труда, а если бы даже они это сделали, то принесли бы больше вреда, чем пользы, потому, что кто-нибудь из бедняков оказался бы по их милости без работы. Их нельзя обвинять, обвинять нужно самих рабочих, которые поддерживают и голосуют за сохранение нынешней системы. Что же касается другого вида бездельников − людей дна, бродяг и им подобных, то если бы они вдруг стали трезвенниками и работящими людьми, то и они принесли бы рабочим больше вреда, чем пользы, увеличив конкуренцию. Если бы все бездельники в Магсборо на следующей неделе вдруг превратились бы в работящих маляров, Скряга снизил бы заработную плату еще на пенни в час. Я вовсе не испытываю к этим бродягам презрения. Некоторые из них стали тем, чем они стали, просто потому, что им легче голодать, чем мириться с ужасными условиями, с которыми миримся мы, они не желают подчиняться окрику, выбиваться из сил для того, чтобы ходить в рванье и полуголодными. Они и не работая могут все это получить, и иногда я думаю, что они заслуживают большего уважения, чем такие бедолаги, как мы, всегда зависящие от милости хозяев и всегда боящиеся, что их уволят…
− Хотелось бы знать, кто же будет делать всю грязную работу? − спросил Слайм. − Если каждому будет позволено выбирать, то какой дурак захочет быть мусорщиком, подметальщиком, уборщиком или чистить канализацию, этим никто не захочет заниматься, все будут гнаться за чистой работой.
− Точно! − закричал Красс, радостно хватаясь за эту последнюю соломинку. − Все это выглядит прекрасно, пока не копнешь поглубже, а тогда и видно, что не выйдет ничего.
− С такими трудностями совсем несложно будет справиться, − сказал Баррингтон. − Если обнаружится, что слишком много людей стремятся к определенным профессиям, это будет значить, что условия труда в таких профессиях несправедливо легкие по сравнению с другими профессиями, и тогда их сделают более жесткими. Потребуется более высокое профессиональное мастерство. Если мы обнаружим, что слишком много людей хочет быть врачами, архитекторами, инженерами и тому подобное, мы устроим более суровые экзамены. Это напугает всех, кроме самых талантливых и энтузиастов. Тем самым мы сразу уменьшим количество желающих и выберем самых лучших − у нас будут лучшие врачи, лучшие архитекторы и лучшие инженеры, чем раньше.
Что же касается неприятных профессий, для которых трудно найти добровольцев, мы будем применять обратные методы. Предположим, мы не можем найти людей, которые согласны чистить канализацию. Тогда мы сократим число рабочих часов для этой профессии до четырех, если необходимо − то и до двух, чтобы компенсировать неприятные особенности данной профессии.
Есть и другой путь − можно будет создать специальное подразделение трудовой армии, выполняющее такие работы, и обязать каждого отслужить в этом подразделении свой первый год на государственной службе. Это не будет трудным. Ведь плодами труда работников этих профессий пользуются все, и будет только справедливо, если каждый внесет в этот труд свою долю. К тому же это будет стимулировать изобретения, все будут заинтересованы в том, чтобы покончить с этими неприятными профессиями, и несомненно большинство этих работ впоследствии будет выполняться машинами. Еще несколько лет назад единственным способом освещать улицы было ходить от одного газового фонаря к другому и зажигать каждый из них, а теперь мы нажимаем несколько кнопок и освещаем город электричеством. В будущем мы, вероятно, сможем нажать кнопку и промыть канализацию.
− А как с религией? − спросил Слайм. − Наверное, церквей у вас не будет, мы все должны будем стать атеистами.
− Каждый будет совершенно свободен в своих убеждениях и сможет выбрать ту религию, которую захочет, но ни одна религия или секта не будет поддерживаться государством. Если какое-нибудь религиозное общество или группа людей пожелает иметь специальное здание для церкви, молельни или зала собраний, оно будет предоставлено им государством на тех же условиях, что и жилые дома; государство построит это специальное здание, а религиозное общество должно будет платить за него аренду, размер которой будет определяться в зависимости от стоимости постройки, естественно, в талонах. Что касается украшения такого здания, ничто не помешает членам этого религиозного общества, если они пожелают, проделать эту работу самим в их свободное время, которого у них будет сколько угодно…
− А правда ли, − спросил Истон, − что социалисты собираются покончить с армией и флотом?
− Да, это правда. Социалисты верят в международное братство и мир. Почти все войны начинали капиталисты, ищущие прибылей, новых территорий для эксплуатации путем торговли, а так же аристократы, для которых война служит средством прославиться в глазах обманутых простых людей. Вы должны помнить, что социализм − не только национальное, но и международное движение, и, когда он будет построен, война станет невозможной и у нас не будет больше необходимости содержать армию и флот, затрачивать огромное количество труда на строительство военных судов и на производство оружия и снаряжения. Все люди, которые теперь заняты этим, освободятся для того, чтобы помогать в великой работе на пользу цивилизации, они будут создавать материальные блага, культуру и счастье для себя и других, социализм − это мир на земле и доброжелательность ко всему человечеству. Впрочем, пока что нам известно, что народы других стран далеко не все социалисты; мы не забываем, что в других странах − точно так же, как и в Великобритании, − есть множество капиталистов, которые жаждут прибылей и настолько лишены гуманности, что, если они будут думать, что это принесет им выгоду, они не постесняются явиться сюда, чтобы убивать и грабить. Мы не забываем, что и в других странах − так же, как у нас, − есть множество так называемых «христианских» епископов и попов, всегда готовых благословить такие кровавые планы и богохульно молить бога помочь его детям убивать друг друга подобно диким зверям. Зная и помня все это, мы понимаем, что, пока мы не покончили с капитализмом, аристократией и антихристианским клерикализмом, наш долг быть готовыми к защите наших домов и нашей родины. Поэтому мы выступаем за поддержание национальных оборонительных сил в самой высокой степени готовности…
− Ладно, господин председатель, − сказал Харлоу, − я могу сказать, что, когда я пришел в эту фирму, я голосовал за либералов, но, прослушав несколько лекций профессора Оуэна и посетив несколько митингов на холме в Уиндли, а также прочитав книги и брошюры, которые я купил там и у профессора Оуэна, я пришел к убеждению, что только дураки могут голосовать за капиталистов, как бы они себя ни называли − либералами или консерваторами. Все они на одну колодку, когда работаешь на них, пусть мне кто-нибудь скажет, какая разница между предпринимателем-либералом и предпринимателем-тори. Нет никакой разницы, да и не может быть, и те, и другие − эксплуататоры и навсегда останутся ими, иначе и не признаешь − им ведь надо конкурировать друг с другом. А раз все они такие, я считаю большой глупостью избирать их в парламент, где они будут править нами и издавать законы, которым мы, хотим мы того или нет, обязаны подчиняться. Нечего нам выбирать между ними, и вот вам доказательство: велика ли для нас разница, какая из этих партий у власти? Правда, обе эти партии по временам принимали хорошие законы, но они делали это только под давлением общественного мнения, а потом шли споры да раздоры − какая партия приняла закон…
К этому времени ветер несколько поутих, но, так как дождь все еще продолжался, решено было сегодня уже не браться за работу. К тому же было уже поздно.
− Может, это и неплохо, что дождь идет, − заметил один из рабочих, − если бы не дождь, кого-то из нас могли бы сегодня уволить…
Тут уж никуда не денешься − если у фирмы не найдется для них новой работы, в субботу грянет бедствие.
− А теперь, − заявил Филпот, подражая школьному учителю, обращающемуся к детям, − я хочу, чтобы вы все были умники и пришли сюда завтра пораньше − скажем, часика в четыре, и тот, кто сделает больше других, получит в субботу награду.
− Это что же за награда такая − увольнение? − спросил Харлоу.
− Конечно, − отозвался Филпот, − и не только завтра вы получите эту награду − если все вы будете продолжать вести себя хорошо и работать так усердно, как мы работали последнее время, до тех пор пока не станете старыми и никуда не годными, вы получите еще одну награду: вам позволят отправиться в чудненький работный дом и сидеть там до конца жизни. Причем каждый из вас получит титул − «Нищий».
Все засмеялись.
Хотя у большинства были отцы и матери и другие близкие родственники, которые уже обладали этим титулом, − они смеялись.




Роберт Тресселл о капитализме. Часть XIII

Из книги Роберта Тресселла "Филантропы в рваных штанах".

В середине октября произошло событие, от которого весь город пришел в состояние невероятного возбуждения, и такие несущественные обстоятельства, как безработица и голод, отошли на задний план.
Сэра Грабелла д’Округленда выдвинули на еще более высокий пост, чем до сих пор, и вместе с этим выдвижением, что, конечно, совершенно справедливо, повысили жалованье. Теперь ему причиталось семь тысяч пятьсот фунтов в год или сто пятьдесят фунтов в неделю, и, конечно, ему надлежало выйти в отставку и добиваться переизбрания.
Тори в рваных штанах − рабочие с пустыми желудками, слонявшиеся без работы по улицам, − говорили друг другу, что это выдвижение их члена парламента − большая честь для Магсборо. Они без конца хвастались этим и вышагивали гордо, насколько им позволяли это их драные башмаки.
Они наклеивали на свои окна плакаты с портретом сэра Грабелла и прикалывали синие и желтые ленты − цвета сэра Грабелла − своим голодным детям.
[Читать далее]Либералы были в ярости. Они заявляли, что выборы обрушились на них неожиданно и они оказались в невыгодном положении − не подготовили своего кандидата.
Они плевать хотели на повышение жалованья сэру Грабеллу, их возмущало, что они все проворонили. Где справедливость? Пока они, ведущие деятели либеральной партии, как принято, стороной высокомерно обходили избирателей, сэр Грабелл д’Округленд в течение нескольких месяцев активно с ними заигрывал, исподволь готовясь к соревнованию. Фактически он уже полгода вел предвыборную кампанию! За прошедшую зиму он в нескольких футбольных матчах сделал первый почетный удар по мячу, неизменно помогал местным командам. Он вступил в клубы «Буйволы» и «Друид», был избран президентом мальчишеского общества «Череп и кости», и, хотя сам он не был трезвенником, его отношения с Обществом трезвости были настолько хороши, что он несколько раз председательствовал на его собраниях, не говоря уже о посещении вечеров с чаем в пользу бедных школьников, словом, не гнушался ничем. Короче говоря, все последнее время он был активным политическим деятелем консервативной партии, а бедные либералы ничего и не подозревали, пока на них не обрушились выборы.
Срочно было созвано собрание Трехсот − руководства либеральной партии − и послана делегация в Лондон с заданием найти кандидата, но так как до дня выборов оставалась всего неделя, миссия не увенчалась успехом. Тогда созвали еще одно собрание, на котором председательствовал мистер Адам Светер и присутствовали Раштон и Дидлум.
Глубокое уныние было написано на лицах собравшихся, когда они слушали отчет делегатов. Наступившее затем угрюмое молчание неожиданно нарушил мистер Раштон, сказавший, что ему представляется ошибкой обычай искать кандидата за пределами своего собственного избирательного округа. Как ни странно, поговорка «нет пророка в своем отечестве» властвует и над ними. Они потратили драгоценное время в напрасных поисках и не заметили, что среди них есть джентльмен − житель их же города, который, по его убеждению, имеет гораздо больше шансов победить, чем любой человек со стороны. Он уверен, что Адам Светер будет идеальным кандидатом от либеральной партии и что им остается только уговорить этого джентльмена выставить свою кандидатуру на выборах.
По ходу речи мистера Раштона подавленное настроение Трехсот заметно поднималось и, когда было названо имя Светера, все начали хлопать в ладоши и стучать ногами. Вопль: «Старина Светер!» − огласил зал.
Шум смолк так же внезапно, как и вспыхнул, когда встал Светер. Он поблагодарил всех за оказанную честь. У них нет времени на разговоры и праздные комплименты; чтобы не позволить врагу одержать легкую победу, он согласен с их предложением выставить свою кандидатуру.
Собрание Трехсот восторженным криком встретило заявление Светера. За стенами зала большая толпа рабочих − приверженцев либеральной партии, многие из которых были в рваных ботинках и одежде с чужого плеча, ожидали вестей о результатах поездки делегации в Лондон, и, как только Светер согласился баллотироваться, Дидлум подскочил к окну, распахнул его и прокричал добрую весть толпе, присоединившейся к приветствиям. В ответ на требование толпы произнести речь тучный Светер с трудом дотащился до окна и сказал несколько слов, напомнив, что в их распоряжении очень мало времени, и призвав их не жалеть сил во имя победы Великого старого знамени.
В такие моменты эти люди забывали о безработице и голоде, они страстно откликались на зов Великого старого знамени. Их приверженность этому знамени была так велика, что, пока они могли нести его к победе, они согласны были терпеть нищету, голод, ходить в отрепьях. Самое главное − одержать верх над ненавистными «врагами» − их соотечественниками тори − и пронести Великое старое знамя к победе. Тот факт, что в прошлом они не раз приносили его к победе, ничего не получая в награду, ничуть не умеряло их пыла. Наши филантропы довольствовались тем, что плоды победы всегда делят между собой их хозяева.
Когда Светер кончил свою краткую речь, филантропы издали тройной торжествующий клич, и кто-то из толпы выкрикнул: «Какой будет цвет?» После торопливой консультации с Раштоном, который, как хозяин отделочной мастерской, считался в этом деле специалистом, решено было избрать зеленый цвет. Об этом тоже сообщили толпе, которая вновь разразилась восторженными криками. Срочно сбегали в магазин Светера, купили там несколько ярдов дешевой зеленой ленты, разрезали ее на маленькие кусочки, продели их в петлицы и, украсив себя таким образом, построились в шеренги по четыре и промаршировали по главным улицам города, взад и вперед по Большой аллее, обошли несколько раз вокруг Фонтана и под конец отправились в Уиндли, распевая на мотив «Трам, трам, трам, ребята маршируют»:
Все, как один, за Адама Светера!
Старого Грабелла вздернем на сук!
Адам Светер − наш человек,
Нам он верен будет навек,
И жирный кусок не уйдет из рук!
Зрелище могло бы показаться смешным − седовласые, с седыми бородами люди идут или маршируют на месте, распевая эту наивную чепуху, если бы оно не было столь отвратительно…
Точно так же тори, должно быть, скандировали:
Гра-белл Округ-ленд!
Гра-белл Округ-ленд!..
Вскоре город был затоплен лживыми брошюрками и оклеен огромными плакатами:
Голосуйте за Адама Светера!
Друзья рабочие!
Голосуйте за Светера и закон о трезвости!
Голосуйте за Светера − за свободную торговлю и дешевую еду!
или:
Голосуйте за д’Округленда − за тарифную реформу и Обилие работы!
Лозунг «Обилие работы» обладал огромной привлекательной силой для рабочих-тори. Казалось, они относятся к себе и своим детям как к некоему виду вьючных животных или машин, призванных работать для выгоды других. Они и не мечтали жить и пользоваться всеми благами цивилизации. Все их требования сводились к одному: Обилие работы.
Они маршировали по улицам, распевая свой гимн − «Парни, живо за работу» на мотив «Марш, марш, марш, ребята маршируют», а в перерывах трижды провозглашали: «Да здравствует сэр Грабелл, тарифная реформа и Обилие работы!»
Обе партии привозили наемных ораторов, которые разглагольствовали каждый вечер на каждой площади и на каждом углу центральных улиц с переносных трибун, с телег и фургонов. Тори утверждали, что либеральная партия в палате общин представлена одними негодяями и дураками, а либералы заявляли, что члены парламента-тори − дураки и мерзавцы. Множество богато одетых агитаторов в экипажах и автомобилях обрушились на Уиндли и выпрашивали голоса у живущих там бедняков рабочих.
Однажды вечером либералы устроили демонстрацию в Уиндли на Перекрестке. Собралась огромная толпа скверно одетых полуголодных людей. Ночь была холодная. Светила полная луна, кроме того, площадка освещалась неровным светом нескольких факелов, водруженных на двадцатифутовые шесты. Трибуной служила большая телега. Выступало несколько ораторов, в том числе сам Светер и настоящий живой член палаты пэров, лорд Амменегг, либерал. Эта личность нажилась на бакалейной торговле и была удостоена звания пэра предыдущим правительством либералов за заслуги перед партией и по некоторым другим причинам.
И Светер, и Амменегг должны были в этот вечер выступать и на других митингах − их не ждали в Уиндли раньше половины девятого, поэтому, чтобы колесо крутилось не останавливаясь, с речами выступило несколько джентльменов, включая Дидлума, Раштона − он председательствовал − и еще одного оратора, из числа тех, кому платят за эту работу пять фунтов в неделю. В толпу затесалось человек двадцать бандитского вида мужчин, не из жителей города. У них в петлицах были огромные зеленые банты, и они особенно громко аплодировали ораторам. Кроме того, они раздавали в толпе брошюры, агитирующие за Светера, и листовки с расписанием собраний на время избирательной кампании. Это были хулиганы, нанятые агентом Светера. Они прибыли сюда из Лондона, из района трущоб и преступности, им платили по десять шиллингов в день. В их обязанности входило, помимо всего прочего, подстрекать толпу избивать каждого, кто вмешается в ход собрания или попытается задавать ораторам нежелательные вопросы.
Наемный оратор был высокий, худой человек с черными волосами, бородой и усами. Лицо его, в общем довольно привлекательное, портил отвратительный шрам на лбу, придававший ему зловещий вид. Оратор он был превосходный, слушатели то и дело прерывали его речь аплодисментами, а когда он закончил призывом к ним, рабочим людям, голосовать за Светера, их энтузиазм не знал пределов.
− Где-то я этого человека видел, − заметил Баррингтон, стоявший в толпе вместе с Харлоу, Оуэном и Истоном.
− И я, − озадаченно сказал Оуэн, − но, клянусь жизнью, не могу припомнить где.
То же самое показалось Истону и Харлоу, но их попытки разрешить свое недоумение были прерваны шквалом приветствий, ознаменовавшим прибытие автомобиля с Адамом Светером и его другом лордом Амменеггом. На беду, организаторы митинга забыли про ступеньки, и Светеру никак не удавалось взобраться на трибуну. Тем не менее, пока его втаскивали и подпихивали, собравшиеся не теряли времени, распевая:
Все, как один, голосуйте за Светера.
Тяжких усилий стоило втащить Светера на трибуну, и, пока он приходил в себя, Раштон сказал несколько слов. Затем вперед вышел Светер, который из-за приветственных криков и пения не мог в течение нескольких минут начать говорить.
Когда в конце концов он получил эту возможность, он произнес очень умную речь − она была специально для него написана и обошлась в десять гиней. В основном она предостерегала против опасностей социализма. Светер тщательно отрепетировал свою речь и произнес ее очень горячо. Кое-кто из этих социалистов, говорил он, питает самые добрые намерения, но они заблуждаются, они не представляют себе, какой вред причинят их дурацкие идеи, если они воплотятся в жизнь. Он понизил голос до леденящего кровь шепота, спрашивая:
− Что же это за штука такая − социализм, о котором мы так много слышим и так мало знаем? С чем его едят и чего от него ждать?
Затем, голосом звучным и низким, как похоронный колокол, он бросил в толпу такие слова:
− Это безумие! Хаос! Анархия! Это крах! Крах для богатых и, следовательно, еще более страшный крах для бедных!
Светер сделал паузу, и дрожь ужаса прошла по собравшимся. Люди в дырявых ботинках, с заплатами на заду и на коленях, с бахромой на брюках побледнели и с тревогой смотрели друг на друга. Наверное, они решили, что при социализме им придется ходить в чем мать родила.
Женщины, изнуренные тяжким трудом, плохо одетые, несчастные матери, которым приходится поить своих детей спитым чаем и снятым молоком и кормить хлебом с маргарином, яростно накидывались на жестоких социалистов, которые хотят их погибели.
Этим бедным людям в голову не приходило, что они и так гибнут. Не мешало бы Светеру оказаться в таких условиях, в каких жили те, к кому он обращался, тогда бы он понял, что значит гибнуть.
Тяжелое молчание толпы нарушил один из филантропов, который выкрикнул:
− Мы знаем, кто они такие, сэр. Это все больше парни, которым надоело работать и зарабатывать себе на жизнь, они хотят, чтобы мы их содержали.
Воодушевленный бурными проявлениями одобрения со стороны других таких же филантропов, он продолжал:
− Но не такие мы дураки, как они думают, и они в этом убедятся уже в следующий понедельник. Виселица по ним плачет, вот что, и я не прочь предложить веревку и свои руки.
Аплодисменты и смех были ответом на этот взлет благородных чувств, и Светер уже собирался закончить свое выступление, как какой-то человек, социалист, судя по тому, что его сопровождали еще трое или четверо мужчин с такими же, как у него, красными галстуками, прервал его, крикнув, что хочет задать вопрос. Ни мистер Светер, ни председатель никак на это не отозвались, но из толпы раздались озлобленные крики: «Не мешай!» Светер продолжал говорить, но человек в красном галстуке вновь прервал его, и толпа загудела еще яростнее. Тогда вперед вышел Раштон и заявил, что он не позволит прерывать оратора, но, если джентльмен подождет до конца митинга, он получит возможность задать свой вопрос.
Тот ответил, что подождет. Светер заканчивал речь, когда человека, который хотел задать вопрос, и его товарищей окружила банда наемных хулиганов с большими бантами в петлицах.
Светер завершил свое выступление призывом к толпе нанести «сокрушительный удар по врагу» в будущий понедельник, и под шквал аплодисментов вперед вышел лорд Амменегг. Он сказал, что не собирался произносить здесь сегодня длинную речь, но, поскольку завтра выдвигают кандидатов, другой возможности обратиться к ним у него уже не будет. Правда, к столь блистательной и проникновенной, к столь всеобъемлющей речи, какую произнес мистер Светер, почти нечего добавить. Но ему хотелось бы поделиться с ними мыслью, которая возникла у него сегодня. Все знают, в Библии сказано, что волхвы придут с востока. Уиндли, как известно, находится на восточном конце города. Значит, они − люди с востока, и он уверен, что в следующий понедельник, проголосовав за Адама Светера и избрав его подавляющим большинством, они докажут, что они мудры, как волхвы.
«Волхвы» приветствовали идиотскими криками выступление Амменегга, и среди этого шума его светлость и Светер сели в экипаж и отбыли, лишив человека в красном галстуке и остальных желающих возможности задать всякие там вопросы. Раштон и прочие лидеры уселись в другой экипаж и последовали за боссами, чтобы принять участие в другом митинге, на котором должен был выступить великий сэр Фэзерстоун Блад.
Толпа выстроилась в колонну, во главе которой встали люди с факелами и большим белым знаменем, на нем огромными черными буквами было написано: «Адам Светер − наш человек», − построились в колонну.
С песнями они спустились с холма, и у Фонтана на Большой аллее их взорам предстала другая толпа, собравшаяся там на митинг. Это были тори, и при звуках песни либеральной партии и при виде ее знамени они пришли в такую ярость, что прервали свой митинг и атаковали шествие. Началась драка. Обе стороны сражались как звери…
Вновь прибывшие, хотя и не слышали его выступления, приветствовали сэра Блада по заведенному порядку, в ответ он встал в своем экипаже и обратился к толпе с речью, кратко обрисовав великие мероприятия Социальной реформы, которую его партия собирается провести в жизнь, чтобы улучшить положение рабочего класса. «Волхвов» его речь привела в совершенный восторг. Сэр Блад ссылался на земельный налог и налог на наследство, которые дадут средства на постройку военных судов для защиты собственности богатых и таким образом обеспечат бедняков работой. Другой налог будет использован для строительства прекрасных дорог, по которым будут ездить богачи в своих автомобилях, и это тоже обеспечит бедняков работой. Третий налог пойдет на развитие предприятий, что также обеспечит бедняков работой. И так далее. Он особенно налегал на то, что богачам эго обойдется в копеечку. Но что это за «копеечка», чьим потом она будет добыта, каких лишений она будет стоить беднякам, об этом сэр Фэзерстоун умолчал. Он не сказал и о тех дивидендах, ренте, барышах и прибылях, которые попадут в карман богачей, прежде чем они за что-либо заплатят.
− Таковы преобразования, джентльмены, которые мы намерены осуществить в ваших интересах. Я безбоязненно утверждаю, что благодаря прогрессивным преобразованиям, которые мы намечаем, за ближайшие пятьсот лет мы настолько изменим социальные условия в стране, что рабочий класс сможет пользоваться всеми благами цивилизации. Вам остается ответить лишь на один вопрос: готовы ли вы ждать пятьсот лет?
− Да, сэр, − вскричали мудрые волхвы, пребывавшие в восторге от этого грандиозного проекта.
− Да, сэр, если надо, мы подождем и тысячу лет, сэр!
− Я ждал всю свою жизнь, − сказал один бедняк, ветеран борьбы за победу Великого старого знамени, который в результате этих побед сейчас находился в состоянии крайней нищеты и работный дом уже поджидал его, − всю свою жизнь я надеялся и верил, что настанут лучшие времена, так что еще несколько лет для меня не составят разницы.
− Не беспокойтесь, сэр, и не торопитесь, − выкрикнул из толпы другой мудрец. − Мы можем подождать. Не торопитесь, сэр. Вам лучше знать, сколько времени на это понадобится.
В заключение великий человек предостерег их против социалистов, глупых и непрактичных людей, которым уже сейчас не терпится увидеть лучшую жизнь, и напомнил, что и Рим не в один день строился.
«Волхвы» горячо аплодировали. Им не приходило в голову, что поговорка насчет Рима здесь совершенно неуместна.
Сэр Фэзерстоун уселся в свой экипаж, а толпа, увеличившись за счет вышедших из зала, вновь построилась и отправилась маршировать по тихим улицам, распевая:
Все голоса отдавайте за Светера!..
«Филантропы» уже охрипли от криков, потом выпрягли лошадей и впряглись вместо них в экипаж.
− Сколько будет получать сэр Фэзерстоун, если его сделают премьер-министром? − спросил Харлоу у одного из «филантропов», который подталкивал экипаж сзади.
− Пять тысяч в год, − ответил тот, по странной случайности осведомленный в этом вопросе. − Это получится сто фунтов в неделю.
− Не так много для такого человека, как он, − сказал Харлоу.
− Ты совершенно прав, приятель, − отозвался тот с сочувствием в голосе. − Он баллотировался на пять лет и, значит, получил за это время всего двадцать пять тысяч фунтов. Конечно, у него есть и пожизненная рента − около двух тысяч в год, но что это, в конце концов, для такого человека, как он?
− Да уж, тут не разбежишься, − посетовал Харлоу, а Ньюмен, который тоже помогал подталкивать экипаж, заметил, что великий человек должен получать, по крайней мере, вдвое больше.
Правда, они обрели некоторое утешение в том, что сэру Фэзерстоуну не нужно ждать семидесяти лет, чтобы получить пенсию, он получит ее сразу, как только покинет свой пост.
На следующий день вечером Баррингтон, Оуэн и еще несколько их единомышленников, собравших по подписке кое-какие деньги на листовки социалистов, раздавали их на митингах либералов и тори. И тут им не раз пришлось вступать в споры с защитниками капиталистической системы. В своих попытках убедить людей воздержаться от участия в выборах они натолкнулись на сопротивление даже тех, кто утверждал, что верит в социализм. Эти люди заявляли, что, поскольку от социалистов нет кандидата, остается голосовать за лучшего из двух имеющихся. Именно такой точки зрения придерживались и повстречавшиеся им Харлоу и Истон. У Харлоу в петлице красовалась зеленая ленточка, а Истон носил цвета д’Округленда.
Один человек сказал им, что, будь его воля, он заставил бы голосовать всех имеющих право голоса, хотят они того или нет, а в противном случае лишал бы их избирательных прав. Баррингтон спросил его, верит ли он в тарифную реформу. Тот ответил, что не верит.
− А почему? − спросил Баррингтон.
Человек сказал, что он против тарифной реформы, так как считает, что она погубит страну. Баррингтон спросил, поддерживает ли он социалистов. Человек ответил, что не поддерживает, а на вопрос «почему» ответил, что победа социализма привела бы страну к катастрофе, он в это верит, потому что так сказал мистер Светер. Но на вопрос Баррингтона, что он стал бы делать, если бы было всего два кандидата − один социалист, а второй сторонник тарифной реформы, − ответить он не сумел.
Борьба продолжалась еще несколько дней. Наемные ораторы изливали потоки красноречия, тонны брошюр затопили город. Со стен домов огромные плакаты кричали: «Новая ложь либералов», «Очередной обман тори».
Сами того не сознавая, обе партии лили воду на мельницу партии социалистов, поскольку каждая обличала лицемерие другой. Будь у избирателей достаточно здравого смысла, им ничего не стоило бы догадаться, что грызня между предводителями тори и либералов есть не что иное, как грызня грабителей из-за добычи, но, к сожалению, большинство не было в состоянии это понять. Ослепленные фанатичной приверженностью к своей партии, в приступе маниакального энтузиазма, они только и думали о том, как бы «пронести свой флаг к победе».