January 15th, 2020

Василий Горн о Гражданской войне на северо-западе России. Часть III

Из книги Василия Леопольдовича Горна «Гражданская война на северо-западе России».

Приезжее начальство офицеры чествовали обедом. В числе немногих приглашенных штатских оказался предс. городской думы Ф. Г. Эйшинский. Вероятно зная его радикальные взгляды, генерал Родзянко в разговоре с ним за столом сказал, что цель их — представителей Сев. Армии — довести народ до учредительного собрания. Эйшинский подхватил его фразу и, желая закрепить это настроение командных верхов публично, встал и произнес тост. Очень, мол, приятно слышать, что командование и офицерство ясно понимает задачи белого движения — устроение будущей России на основе народоправства, а потому — «да здравствует будущее всероссийское учредительное собрание». За столом произошло некоторое замешательство. Тост поддержали жидко и кисло, причем Родзянко поспешил разъяснить Эйшинскому, что он имеет в виду другого рода учредительное собрание, которое будет, собственно, не учредительное, в общепринятом смысле, а вместе с тем как бы учредительное и т. д.

Характерно, что этот случай нисколько не помешал Родзянко и впоследствии, кстати и некстати, эксплуатировать имя учредительного собрания.

Картина произвола во Пскове, представшая глазам Родзянко и Хомутова, была ужасна.

«Много псковских жителей неизвестно почему сидело по тюрьмам», — пишет Родзянко.

[Читать далее]

«Грабежи, взятки и безнаказанность, — доносил в отмеченном мною рапорте начальнику тыла полк. Хомутов, — заставили псковичей вспомнить худшие времена большевизма. Будучи во Пскове, я не мог не обратить внимание на ненормальное положение, в котором очутилась контрразведка, полевой суд и прокуратура. Во Пскове первое время действовали четыре контрразведки: корпусная, комендантская, эстонская и Балаховича. Теперь право ареста осталось за комендантом и производится по его ордерам, но стоящий во главе военно-полевого суда полк. Энгельгардт, будучи назначен на эту должность Балаховичем, объявил себя независимым и от коменданта и от военно-гражданского управления и от прокурора. Последний не имел дел и не мог даже проникнуть в тюрьму. Это вызвало массу нарушений и распространение слухов о «застенке».

К сожалению, оба эти лица, так ярко заклеймившие режим «батьки», охотно закрывали глаза (по крайней мере полк. Хомутов) на печальную действительность в управлении той областью (район Ямбург-Гдов), где хозяевами были они сами. Невольно заподозришь искренность их возмущения, если вспомнишь, что в числе главных провинностей Балаховича по отношению к штабу Сев. Армии было все время проявляемое им опасное своеволие. Балахович являлся не только непокорным подчиненным, но и серьезным в этой поистине мексиканской обстановке политическим конкурентом, который сам мечтал возглавить все белое движение на Северо-Западе. О «сепаратизме» Балаховича, как о больном зубе, ген. Родзянко говорит неоднократно в своей книге.

Отчасти из боязни этого сепаратизма, отчасти с целью «навести порядок и прочистить атмосферу, окружавшую Балаховича», ген. Родзянко послал во Псков ген. Арсеньева, в задачу коего входило наладить порядок и перевести русские силы этого района с партизанского, грабительского, на положение более дисциплинированной части регулярной армии. Эта миссия более или менее была задрапирована чисто стратегическими соображениями и ссылкой на «развертывание» армии.

Незадолго до появления во Пскове ген. Арсеньева (12 июля), на сторону Балаховича перешел 2-й стрелковый большевистский полк (кстати сказать, впоследствии так же легко ушедший назад) и об отряде Балаховича стало возможным говорить, как о действительной боевой единице. Задача Арсеньева была — развернуть этот отряд в корпус, состоящий из двух дивизий, причем Балахович остался бы только начальником одной из дивизий. Сам Арсеньев назначался командиром этого «корпуса».

С внешней стороны план вполне удался. На бумаге появился второй корпус армии, Псков обогатился еще одним генералом и управлением, но толку из этого никакого не вышло, — по крайней мере в смысле упорядочения гражданской жизни. Опубликованный 24 июля приказ о сформировании судов, выработанный псковской магистратурой, остался мертвой буквой до самого падения Пскова. Балахович и Энгельгардт продолжали хозяйничать по-прежнему, то есть убивать, грабить и драть людей. Генерал Арсеньев, даже если бы хотел, бессилен был остановить их безобразия, так как в его — начальника корпуса! — распоряжении почти вовсе не имелось сколько-нибудь серьезной военной силы.

Драли, однако, людей и у генерала Арсеньева, да еще как позорно. Вспоминаю один особенно дикий случай. Будучи вызван в конце июля начальником снабжения в Ревель на финансовое совещание, я зашел в комендатуру, чтобы получить пропуск на проезд в Ревель через Гдов — Нарву. Дожидаясь своей бумаги, я заметил одну девушку с заплаканными глазами, которая тоже стояла недалеко от меня у канцелярского прилавка для публики и беспомощно обводила глазами канцелярию, видимо, не зная к кому обратиться. На мой вопрос, что ей нужно, она ответила: «Заявиться и отдать расписку, что меня наказали». Из дальнейших расспросов выяснилось, что эту вполне взрослую девушку лет 22—23 по распоряжению коменданта только что высекли, дав ей 30 розог за продажу кокаина. Секли, конечно, солдаты.

При генерале Арсеньеве во Пскове открылась по счету третья газета — «Заря России». Бесцветная, казенная, полуофициоз генерала. «Псковскую Жизнь» Хомутов также запретил возобновить.

Перед Балаховичем залебезила и новая газета. Генерал Арсеньев, видимо, пробовал сначала овладеть «батькой» путем лести и ласки. В июле по предложению ген. Арсеньева Родзянко произвел Балаховича в ген.-майоры. Правое купечество поднесло Балаховичу по сему случаю адрес, а «Заря России» поместила описание «чествования атамана», раздув этот факт в «любовь псковичей». Адрес поднесли в оправе с надписью: «Кузнец Вакула оседлал черта, а ты, Батька-Атаман, — коммуниста»…

К этому же времени относится совсем своеобразный фортель, выкинутый батькой в области… семейного права.

Правой рукой Балаховича во всех его военных предприятиях был некий полковник Стоякин. Кем являлся Стоякин в действительности, был ли он когда-нибудь офицером, или, как это думали некоторые присяжные офицеры, он являлся питомцем «каторжной академии», всплыв на поверхность бушующей стихии соизволением матушки-революции, — так и осталось невыясненным…

В данном случае в связи с его личностью, я упомяну лишь об одном эпизоде, великолепно характеризовавшем нравы, царившие в стане «атамана».

«Для мила дружка и сережка из ушка» — говорит русская пословица. Так должен был наверное говорить «батька» Балахович, когда давал Стоякину следующее, с позволения сказать, официальное удостоверение, которым «узаконил» брак своего собутыльника с женой большевистского комиссара.

Удостоверение (Копия).

Сие дано начальнику оперативного отделения штаба командующого войсками Псковского района полковнику Стоякину в том, что ему разрешается вступить во временный брак с N. (в подлинном обозначены полностью имя, отчество и фамилия) впредь до возвращения ея мужа.

Поводом к расторжению брака может послужить также появление во Пскове жены полковника Стоякина.

Командующий войсками Псковского военного района полковник Булак-Балахович.

Предчувствуя полный развал своего фронта и желая дать возможность, по уходе немцев, самим псковичам отстоять свою территорию от большевиков, немецкое командование незадолго до ухода стало формировать во Пскове русскую добровольческую армию, помогая этому делу советами, деньгами и снаряжением. Ходили слухи, что организацию белой армии немцы предпринимали не из одного сочувствия к судьбе псковичей, эта услуга уже тогда входила в общий политический план потерпевшей в Германии крах реакции и, таким образом, организационная работа во Пскове являлась своего рода тактической завязью, страховкой насчет будущих времен и «реальных немецких интересов» вообще в России.

Период немецкой учебы оказался весьма краток, а с русской стороны дело велось крайне беспечно и бестолково. Уже тогда, в момент зарождения белой армии, вскрылась одна психологическая черточка, которая сразу возмутила бравых немецких инструкторов. Едва успев надеть погоны и шашку, русские офицеры начали кутить и бездельничать, не все, конечно, но… многие. Немцы только руками разводили, глядя на такую беспечность. Быстро стал пухнуть «штаб», всевозможные учреждения «связи», а солдат — ноль. Офицеров в городе многое множество, но большинство из них желает получать «должности», сообразно с чином и летами. Немцы нервничают, ругаются. Если не изменяет память, так топчутся на одном месте, пока на выручку не появляются перебежавшие от большевиков на маленьком военном пароходике матросы чудской флотилии и небольшой отряд кавалерии Балаховича-Пермыкина. К этим удравшим от большевиков частям позже присоединились небольшие кучки крестьян-добровольцев, затем насильственно забрали старших учеников гимназии, реального училища и армия была готова. Вся затея явно пахла авантюрой и большинству обывателей даже в голову не приходило, что их жизнь и достояние будут зависеть только от успехов такой армии. Стоявшие во главе организации армии русские, по естественной причине, старались скрыть действительное положение вещей на фронте…

Официально армию формировал некий генерал Вандам (военный сотрудник суворинского «Нового Времени»), он же был командующим так называемого «Северного Корпуса», но фактически всю власть скоро захватили офицеры Балахович и Пермыкин. Они пришли в город тихенькие, скромненькие, но дурная слава ползла за ними по пятам. Оба офицера только что бежали из советской армии, считались там ярыми защитниками советской власти и в сем качестве успели кроваво и невероятно жестоко усмирить восстание лужских крестьян. Явившись теперь во Псков, они почувствовали подозрительное к себе отношение и потому в первый же день обратились к населению с печатным заявлением, в коем уверяли нас, что солдаты их не обидят населения, и что отряд их пришел грудью своей защищать край от большевиков. В частной беседе, перед офицерами, эти господа оправдывали свою гнусную роль у большевиков «соображениями высшей политики». «Да, — говорилось примерно, мы усмиряли лужских крестьян, да — усмиряли кроваво, жестоко, но делалось это с определенной целью — довести ненависть крестьян к большевикам до озверения, утопить в пламени народного гнева коммисарье автоматически». Слушали и, конечно, не верили их циничному вранью, но в тот момент хватались за них, как за кучку более или менее энергичных людей и на все их прошлые художества просто закрыли глаза.

На организацию белой армии немцы дали небольшую сумму денег, вооружение и часть военных припасов. Денег оказалось мало, Вандам прибегнул к выпуску кредиток 50-рублевого достоинства. Их почти силком навязывали служилому чиновничеству, население брало эти деньги крайне неохотно. Был еще испробован путь: в большом собрании обывателей, преимущественно купечества, Вандам сказал патриотическую речь и призвал горожан к добровольному пожертвованию. Этот способ тоже дал мало денег. Вандама слушали, сочувственно вздыхали, даже кричали «ура», но денег дали поразительно мало, всего несколько десятков тысяч рублей. Организация армии явно не клеилась, набранные из деревень солдаты, плохо экипированные, скудно накормленные, начали падать духом.

За два дня до разразившейся катастрофы, 22 ноября, во Псков завернул из Риги ген. Родзянко и вот, что он пишет в своей книге о состоянии тогдашней белой армии.

«Поезд пришел рано… Я пошел по улицам и встретил много как солдат, так и офицеров вновь формирующихся частей. Старый кадровый офицер, всю жизнь проведший в строю, часто уже по первому впечатлению может определить, что можно сделать из данного солдата и какого формирования можно ожидать, имея тот или иной живой материал, и это первое впечатление редко бывает ошибочным: разнузданного, ободранного, невоинского вида солдат и офицеров, попадавшихся мне навстречу, было совершенно достаточно для того, чтобы я сразу же решил, что псковское формирование есть не более, как авантюра. Шатающиеся по городу офицеры были, по-видимому, люди ничем незанятые; во многих магазинах за прилавками я видел приказчиков, одетых в офицерскую форму». Весь корпус ко времени приезда ген. Родзянко состоял приблизительно из 4500 человек, включая сюда 1500 офицеров.

Естественно, что Балахович и Пермыкин в такой обстановке окончательно осмелели и подняли голову. Генерала Вандама они явно игнорировали и за его спиной посмеивались над ним. Вандам вскоре сам понял беспомощность своего положения и, отказавшись от командования, передал его полковнику Нефъ

Долго воздерживаться от попоек и грабежа балаховцы, конечно, не могли, но развернуться вовсю им тогда не удалось: 25 ноября внезапно (увы, не только для усыпленных обывателей, но и для всей «армии») началась бомбардировка Пскова большевиками. Деморализованные немцы бежали, разбежалась и армия Нефа.

«Через день или два, пишет тот же ген. Родзянко, начали появляться (в Риге) беженцы из Пскова и среди них много офицеров и солдат. Одним из первых прибыл начальник штаба северной армии ротмистр Розенберг с женой и частью штаба, что, признаться, меня очень удивило».

Таково было первое начало организации белой армии. В дальнейшем осколки этой армии перебрались в народившуюся тогда эстонскую республику и по особому договору, заключенному между северным корпусом и эстонским правительством 6 декабря 1918 г., Северная армия, сохранив свою военную организацию, в командном отношении подчинилась эстонскому военному главнокомандованию, т. е. тогдашнему генералу Лайдонеру. В то время еще не возникало мысли о походе на Петроград и потому главной идеею договора были «общие действия, направленные к борьбе с большевиками и анархией, причем главным направлением действий армии является Псковская область». Чтобы обезопасить свою молодую республику от всяких покушений со стороны русских белых войск (читай: реакции и генералов!), в договоре твердо устанавливались несколько положений, так сказать, пресекательного и контрольного характера. Кроме подчинения эстонскому главнокомандованию, северная армия ни в коем случае не смеет вмешиваться во внутренние эстонские дела, до прихода союзников (тогда ждали от Антанты присылки крупных кадров. В. Г.). Северная армия не должна превышать 3500 человек; в обоих главных штабах — эстонской и русской армии — присутствуют военные представители для взаимного осведомления о положении армий и ходе работ. Взамен этого, во время нахождения армии в пределах Эстонии, довольствие всех видов, обмундирование и снаряжение русская армия получает из эстонской казны за счет будущего русского правительства.

Из содержания приведенного договора видно, что эстонцы и хотели и боялись организации русской белой армии. Хотели, поскольку необходим был всякий союзник, спасавший их крошечную территорию от яростно наседавших на них в районе Юрьева и Нарвы большевиков, боялись, поскольку сами сознавали, что в лице «эстонской республики» на теле России всплывало новое государственное образование, не бывшее доселе на свете и не имевшее никаких юридических корней. Коллизия желаний и опасений, пробивающаяся в этом договоре, долгое время затем проходила красной нитью в эстонской политике по отношению к белому командованию и белой власти на северо-западе…

Белая армия росла медленно и не без перебоев в своем механизме. С первых дней ее поселения на эстонской территории начались различные взаимные трения в командном составе. С одной стороны плохо подчинялся и фрондировал Балахович, с другой — ген. Родзянко стремился вытеснить полк. Дзерожинского, принявшего командование после Нефа. К склоке среди военных кругов присоединились трения между военным элементом и ревельской русской общественностью.

В своей книге ген. Родзянко пытается представить все дело так, что не он, а обстоятельства и голос рядового офицерства выдвинули его на пост командующего северной армией. Местные же общественные деятели, с которыми приходилось говорить про это время, изображают дело совсем в ином свете. Как всегда, истина была посередине. Но прежде чем перейти к изложению событий и характеристике общественных и военных взаимоотношений этого периода, позволю себе сделать маленькое отступление и подчеркну один штрих, который крайне интересен с точки зрения изучения психологии наших военных кругов в период гражданской войны. Большинство из них совершенно, казалось, забывало, в какой обстановке они воюют, с кем и для чего они воюют.

Как только появилась первая завязь будущей армии, полковники и генералы стали расти, как грибы после дождя. Выходило так, что люди спешили использовать для своего чинопроизводства именно этот период почти партизанского положения армии, когда менее всего можно было говорить об объективности подобных награждений. Родзянко, завернувший на сутки во Псков к полковнику Неф, через день производится полковником Неф в генералы, а когда в свою очередь Родзянке удается побороть полк. Дзерожинского и занять его место командующего Северной армией, Родзянко жалует генералом полковника Нефа. Позже он производит в генералы и полк. Дзерожинского, которого он сам же, всего за два-три месяца до этого случая, просил «назначить (его — Родзянко) на любую должность, хотя бы ротным командиром»!

Можно себе представить, что делалось среди рядовой офицерской братии при виде этой «генераломании», когда у русской белой армии в период между декабрем 1918 г. и маем 1919 г. Сколько-нибудь серьезных боевых действий вовсе не было. У одних — людей 20-го числа и чина — мрачным пламенем в душе разгоралась злоба и зависть, у других — более идейных и интеллигентных (сюда входили бывшие студенты, лица до войны интеллигентных профессий и несомненно некоторая, хотя и небольшая часть, идейно-настроенного кадрового офицерства) — явилась естественная боязнь, что старые царские штаб-офицеры, опираясь на свои связи, потрясая разными формулярами и рескриптами, затрут, сомнут эту идейную группу офицерства и распространят ту заразу старого бюрократизма, от которой погибнет все белое дело. И потому естественно, что чинопомешательство понемногу распространяется и в рядовой офицерской среде. Первая группа этого офицерства хочет награждения, потому что «это теперь легко» и было бы глупо не воспользоваться открывшейся возможностью, вторая, меньшая, хочет повышения, иначе лопнет то дело, во главе которого должны встать наиболее свежие и современно настроенные люди. В конце концов, связи, происхождение и личная гибкость все-таки берут верх и «караси-идеалисты» плохо успевают в этой гонке.

Погоня за чинами имела впоследствии просто комические результаты. Благодаря системе взаимно-дружеского награждения, к концу северо-западной эпопеи в армии (без преувеличения) появились полковники почти юношеского возраста, а генералов на всю армию в 17 тысяч штыков насчитывалось 34, не считая дюжины тех, которых умудрились испечь уже после ликвидации армии.




Василий Горн о Гражданской войне на северо-западе России. Часть IV

Из книги Василия Леопольдовича Горна «Гражданская война на северо-западе России».

«Начальником снабжения отряда полк. Балаховича, — рассказывает генерал Родзянко, — был подъесаул Пермыкин, человек весьма умный и энергичный, но отличной знающий все входы и выходы и великолепно усвоивший практику и навыки партизанского ведения хозяйства. Разобраться в его отчетности — не было никакой возможности, и хаос в делопроизводстве не поддавался никакому описанию». Назначили поверочную комиссию, но Пермыкин так напугал ее, что она просто разбежалась. Назначить новую комиссию из офицеров отряда тоже было невозможно: «все офицеры были между собою — друзья приятели, и они, конечно, покрыли бы один другого».
«Недостатком этим, то есть плохим ведением хозяйства и запутанностью отчетности, страдали и другие части и искоренить его возможно было лишь постепенно, то есть, переменяя командный состав».
Проще говоря, всюду царил произвол и полное непонимание предъявленных к армии задач. А между тем все денежное и иное довольствие получалось от эстонского правительства, которое считалось с числом штыков, поставленных на бумаге, тогда как в действительности их количество иногда «было втрое меньше». «Этим объяснялось, говорит Родзянко, — почему бригаде иногда ставились непосильные задачи». Вряд ли приходится говорить, что подобные порядки в русских частях мало внушали уважения главному эстонскому командованию, и нередко на практике вели к ухудшению сложившихся вначале добрых взаимных отношений.
[Читать далее]Некоторую нервность и недоверие эстонцев к русским вносил также вопрос о признании эстонской самостоятельности. Вначале «отношение к нам, русским, в Эстонии было скорей хорошее, хотя и ясно было, что вся борьба против большевиков основана на пробудившемся национальном чувстве и на стремлении к независимости», — свидетельствует Родзянко. Но с течением времени политическое положение осложнилось, и «начали появляться признаки порчи отношений между эстонцами и русскими». «Доходили слухи, что ни Колчак, ни Деникин не желают признавать независимость Эстонии, что конечно дразнило эстонцев, которые, как я уже сказал, вели борьбу с большевиками только в надежде на независимость.
…наряду с борьбой за гражданскую власть, сильно разгорается в высших офицерских кругах соперничество за пост командующого Северной Армией. Идет борьба между ген. Родзянко и полк. Дзерожинским. Хитрый Балахович ведет свою особую линию и с этой целью устраивает из своих приверженцев небольшое закрытое собрание в Юрьеве.
Собравшиеся говорят о ген. Родзянке нелестно, считая его человеком и недалеким и неспособным к серьезной боевой работе. «Батька» сам мечтает стать главковерхом, но вслух высказывается в пику Родзянко за Дзерожинского. Иванов на это собрание не был приглашен, и Балахович еще раз отрекся от него перед собравшимися. Кратковременное охлаждение между друзьями объяснялось тем, что г. Иванову померещилась возможность сойтись с ген. Родзянко, и он стал агитировать за его кандидатуру на пост главнокомандующего. Выдвигая генерала Родзянко, Иванов, видимо, считал генерала Родзянко за пешку, которою он мог бы впоследствии вертеть по своему усмотрению. Рассказывали, что узнавший про юрьевское совещание ген. Родзянко рассвирепел, требовал у Балаховича ареста участников собрания и грозил им расстрелом. В ответ на это «батька», разумеется, и ухом не повел…
Начинается противоборство одной части офицерства другой, усиливаемое личной предприимчивостью самого Родзянко, агитацией Иванова и давлением, вследствие сложной игры интриг, на ген. Лайдонера. В результате ген. Родзянко как-то почти самочинно делается командующим армией. Дзерожинский, поддерживаемый сидящим в Гельсингфорсе ген. Юденичем, вяло протестует, но уступает свое место и уходит в строй.
Всю эту картину взаимной борьбы подтверждает в своей книге ген. Родзянко…
Так совершился своего рода маленький coup d'êtat в верхах армии.

В Ямбурге Родзянко полный хозяин. Комендантом города он назначает полк. Бибикова, отчаянного реакционера, достойного сподвижника Хомутова. К населению отношение чисто «отеческое». По рассказам В. Д. Кузьмина-Караваева, Родзянко, взяв Ямбург, согнал на площадь жителей города, обложил их непечатными словами и закончил речь так: «А теперь ступайте в баню, а завтра утром в церковь»…
Балахович и Бибиков начинают уже вешать и пороть. В обозе армии с одной стороны обозначаются будущие маленькие Победоносцевы, с другой — лихая стая червонных валетов с девизом «хоть день, да мой». Вообще тучи собираются со всех сторон: где не успевают напакостить свои, на помощь спешат разбежавшиеся раньше немецкие реакционеры, в виде разных сенаторов, баронов, графов, князей светлейших и не-светлейших. Большевизм слева пытаются заменить большевизмом справа.
Узнав о первых успехах белой армии в районе чисто русских губерний, русско-немецкие реакционеры, засевшие в Латвии около Либавы, быстро пошли в наступление на Ригу, свергли латышское временное правительство, а затем двинулись в тылы эстонской армии на Венден. Войска так называемого «правительства пастора Недры», водворившегося на время в Риге, состояли из застрявшей в Латвии немецкой латышской дивизии, балтийского ландесвера и русского отряда под командой светлейшего князя Ливена. Ревель ждала участь Риги — это было ясно, как белый день.
Знал или не знал генерал Родзянко о планах этих господ и состоял ли он с ними в связи, утверждать ни то, ни другое не берусь, но, в интересах белого дела, его нравственной обязанностью, казалось бы, являлось всемерно протестовать против дезорганизаторских затей людей, укрывшихся за спиной безвестного, подставного пастора.
А между тем ген. Родзянко молчал и лишь «сильно боялся, чтобы между ними (эстонцами и немцами) не вышло столкновения». Не потому ли что в его штабе давно уже работала тайная черная рука, ловко, как на шахматной доске, ставившая своих людей на всех нужных и важных пунктах! Да и кто поверит той наивности, с которой Родзянко пытается представить в ином свете всю историю прилета к нему офицеров связи из армии «пастора Недры»? А рассказ действительно полон всяких «случайных совпадений» и «странностей».
«Возвращаясь однажды в Нарву с очередной поездки на фронт, я узнал, что в Нарву прилетел на аэроплане вместе с немецким лейтенантом сенатор Нейдгардт из Риги. Эстонские власти приказали его арестовать, причем по недоразумению арестовали и один из моих автомобилей, на котором совершенно случайно проезжал недалеко от места спуска аэроплана заведующий автомобилями корнет Вальтер … Отвечая на вопросы присутствующих при спуске, сенатор Нейдгардт рассказал, что на следующий день должны были прилететь еще два аэроплана … На следующий день действительно прилетели два других аэроплана с немецкими знаками и спустились у станции Салы. Я как раз в то время ехал в Ямбург и встретил по дороге немецких авиаторов с их спутниками, сильно избитых арестовавшими их эстонцами… Я вернулся в штаб первой эстонской дивизии и категорически заявил, что я совершенно, не знаю, что это за аэропланы и для чего они прилетели, но требую, чтобы на русской территории эстонцы не позволяли себе кого бы то ни было задерживать без разрешения русских военных властей». Позже, — рассказывает ген. Родзянко, — он спрашивал князя Ливена, зачем прилетали эти аэропланы и тот объяснил ему, что он сам будто бы ровно ничего не знал об этой затее и считает ее провокацией со стороны немцев, «которая им вполне удалась». А зачем было пускаться на провоцирование войны с эстонцами, когда войска «Недры» (и в том числе отряд князя Ливена?) уже двинулись на Эстонию и эстонцы уже поспешили к ним на боевую встречу — ни кн. Ливен, ни ген. Родзянко не разрешают этих бьющих в глаза несуразностей. Да и как связать концы с концами, когда вместе с немецким лейтенантом, посланным для «провокации», прилетел русский сенатор Нейдгардт, — очевидно для окончательной обработки черно-немецкого штаба ген. Родзянки.
Вполне естественно, что после такой аэропланной экскурсии отношения с эстонцами «сильно испортились». «Эстонские газеты подняли шумиху, а лозунги, выдвинутые ген. Деникиным и для эстонцев явно неприемлемые, как «великая, единая, неделимая Россия», еще более усилили их недовольство, и отношения наши еще больше ухудшились… Вскоре после прилета аэропланов эстонцы прекратили выдачу нам денег и продовольствия».
Так собственными руками, в лучшем случае по слепоте, в худшем — сознательно, портились отношения с эстонцами, без участия и помощи которых, имея тылы на их территории, сколько-нибудь успешное движение вперед вообще было немыслимо.
За одной ошибкой в естественной внутренней связи тянулась другая.
Изнывавшие под игом большевиков родственные эстонцам, ижорцы, населяющие побережье Петербургской губернии (прежнюю Ингерманландию), вначале приняли самое деятельное участие в белой освободительной войне. Сформированный ими на свой риск и страх отряд, действовавший позднее под командой финского офицера Тополяйнена, проявил большую стойкость и успехи в борьбе с большевиками, обеспечивая в то же время армии ген. Родзянко ее левый фланг. Но так продолжалось весьма недолго. Вскоре от коменданта Ямбурга, гвардии полковника Бибикова полетели донесения ген. Родзянко, что ингерманландцы (или ижорцы) носятся с идеей какой-то «ингерманландской республики» и на этой почве перестали признавать комендантов Бибикова, назначенных им для Сойкинской волости, района расселения ижорцев. Возникли трения, в которых ген. Родзянко очень винил, между прочим, эстонцев, поддерживавших, по его словам, домогательства ингерманландцев о «республике».
Мечтали ли ижорцы (маленькая смешанная народность полуфинского происхождения) о собственной республике? Сомнительно. Но что грубая солдатская нетерпимость, проявленная компанией ген. Родзянко, испугала и враждебно насторожила ижорцев по отношению к русскому командованию — несомненно; для такого эффекта не нужно было ничьей агитации, обстоятельства говорили сами за себя.
…между Родзянкой и Тополяйненом произошло бурное объяснение. «Вспылив», Родзянко «выгнал его вон из квартиры». Еще грубее генерал поступил по отношению к другому уже штатскому представителю ижорцев, магистру петербургского университета г. Тюнни. Человек корректный и более выдержанный, чем Тополяйнен, Тюнни хотел миролюбиво разобраться во всех недоразумениях, возникших между Родзянкой и ингерманландским отрядом, но не успел он и рта раскрыть, как Родзянко резко крикнул ему: «Я Вас повешу»…
Естественно, что после таких приемов ингерманландцы окончательно возненавидели русское командование. Сепаратистские стремления еще более обострились, и вся история закончилась насильственным разоружением отряда. «Ингерманландский вопрос, — замечает Родзянко, — разрешился весьма просто: посланная полковником Бибиковым рота разоружила тыловые ингерманландские части; узнав об этом, офицеры отряда сели на лодку и куда-то исчезли, а солдаты частью разбежались, а частью были сведены в ингерманландский батальон, приданный к одному из полков второй дивизии». Нужно ли еще что нибудь прибавлять к этой «простоте» разрешения национальных запросов русских меньшинств!.. Разве только то, что солдатское решение вопроса проделывали на глазах другой стремящейся к политическому самоопределению национальности — эстонцев, для которых расправа с ижорцами служила лишним и вящим напоминанием, чего можно ожидать от русского белого командования, когда оно войдет в силу.
«Сегодня ты, а завтра — я» — грохот русско-немецких пушек с другого бока Эстонии служил для таких пессимистических размышлений удивительно подходящим аккомпанементом, чтобы у эстонцев не осталось и тени сомнений относительно подлинных намерений русских командных кругов.
Ну а как же, спросит читатель, насчет «ингерманландской республики?» Не является ли это требование само по себе действительно нелепым!
Отвечать на этот вопрос не приходится: ижорцы такого требования, по-видимому, вовсе не выдвигали. Есть кое-какие основания думать, что подобное освещение значительно более скромных желаний ижорцев являлось плодом фантазии черного Бибикова, смешавшего в одну кучу различные требования ненавистной ему «политики».
Во времена существования северо-западного правительства с определенной опубликованной демократической программой, которая, конечно, больше, чем штаб Родзянки, могла поощрить ижорцев в их политических домогательствах, ни о какой «республике» они не заикались. Максимум, о чем просили ижорцы в поданном правительству письменном приветствии, — это об осуществлении их «национально-культурной автономии».
И тем не менее я отнюдь не берусь оспаривать утверждения ген. Родзянки, что ингерманландский отряд держался вызывающе к русскому главному командованию. Это вытекало из бестактного поведения самого командования. При известной терпимости, не оскорбляя национального самолюбия восставшей против большевиков народности, вполне возможно было уладить возникшие недоразумения мирным путем и не только уладить, но и приобрести еще себе сердечных и. энергичных помощников в гражданской войне. Личность интеллигентного, образованного Тюнни была в том верной порукой. Но ни Родзянко, ни Бибиков для такой политики решительно не годились: смысла гражданской войны они совсем не понимали, а политически принадлежали к людям старой России. Самостоятельность той же Эстонии ген. Родзянко признавал не потому, чтобы это вытекало из его убеждений, а в силу фактического положения вещей, из невозможности противопоставить силе силу. Другое дело ижорцы: русская армия была сильнее их и с ними не стали церемониться.

О нравственном состоянии армии в период первого наступления на Петроград нач. 2-й дивизии ген. Ярославцев рассказывал мне впоследствии так.

«В чисто военном отношении Родзянко поражал всех своей неутомимостью и энергией. Но в разгар майской операции технически положение создалось очень трудное для руководителя армии, и одной энергии было недостаточно. Сильно изменился дух и характер основной солдатской массы.
…начинается распущенность, грабежи, неисполнение боевых приказов и т. п. В тылу, правда, появляются офицеры и чиновники из Финляндии, Англии и других стран, но видя увеличение армии и необходимость увеличивать штабы и хозяйственные учреждения, стараются устраиваться в тылу на хороших должностях, и всеми силами упираются при попытке отправить их на фронт. Отчасти этому способствует начальник тыла ген. Крузенштиерн, который охотно забирает к себе всех являющихся офицеров и чиновников. На фронте большие потери, остро чувствуется недостаток опытных офицеров, а взять их негде. Начинается вражда с тылом.
Случайно устроившиеся в тылу работать не умеют и не хотят, и отдел снабжения не оправдывает своего названия. Тыл жалуется на фронт, а фронт на тыл.
Генерал Родзянко, побуждаемый строевыми начальниками, особенно графом Паленом, борется с этим злом, но неумело, бессистемно и не хочет ссориться с ген. Крузенштиерном. На административных должностях появляются такие типы, как Хомутов и Бибиков — друг Родзянки. До строевых начальников доходят слухи о безобразиях в Ямбурге, Новопятницком и других местах. Были случаи, когда я отправлял в тыл непригодных мне заведомо нечестных людей, а Бибиков назначал их комендантами в села. У крестьян отнимали коров, лошадей, имущество. Все это докладывалось нами ген. Родзянко, он возмущался, но вскоре забывал, убаюкиваемый докладами Бибикова и Хомутова…
Приходилось много ругаться с начальником 3 стр. дивизии, генералом Ветренко, который преследовал лишь свои цели и подводил соседей, отступая иногда без всякого предупреждения.
В виду увеличения состава армии и района действий, пришлось сформировать несколько новых частей и штабов. Ген. Родзянко это и стал делать, но пересолил и создал много лишних частей, чтобы упрочить свое положение и удовлетворить многих жаждущих высших должностей, особенно своих друзей и конкурентов на власть. Были созданы лишние инстанции — корпуса. Вместо пяти пехотных дивизий и одной бригады, принимая во внимание их численность, можно было иметь всего три дивизии, и вместо восьми штабов — три. Совершенно не нужны были отдельные управления Тыла армии, инженерных частей, железнодорожных. Морской отдел, при отсутствии флота, был слишком велик. Многие «умные» офицеры, поднажившись в строевых частях, решали, что для них довольно и уходили под разными предлогами в тыл, устраиваясь там свободно, по своему желанию. На протесты их строевых начальников внимания не обращалось».