January 16th, 2020

Василий Горн о Гражданской войне на северо-западе России. Часть V

Из книги Василия Леопольдовича Горна «Гражданская война на северо-западе России».

В связи с появлением собственной территории остро встал вопрос об организации гражданского правопорядка в занятых местностях. При естественном сотрудничестве в деле восстановления и возрождения своей родины задача военных и общественных кругов разрешалась, казалось бы, весьма просто. Но вот этого то единения не только не было, но со стороны военных кругов все время наблюдалось упорное, частью сознательное, частью по невежеству в политических вопросах, стремление сделать гражданскую борьбу с большевиками исключительно своей монополией. Здесь, на северо-западном фронте, все дело осложнилось с самого начала, благодаря личности командующего армией ген. Родзянко. Заняв пост командующего вопреки желанию единственной организованной тогда русской общественной ячейки — Ревельского Русского Совета, при первых же успехах на фронте генерал стал игнорировать голос общественности самым откровенным образом. Его распоряжением была введена система военно-гражданского управления освобожденным краем, сводящаяся на практике к тому, что единственными устроителями и насадителями «новой» гражданственности в крае снизу и доверху явились исключительно гг. военные. Фактически диктаторскую власть с ген. Родзянко разделил ген. Крузенштиерн, именовавшийся начальником тыла, в ведении которого находились управляющий гражданской частью («нач. военно-гражд. управления») полк. Хомутов, начальник снабжения армии и населения полк. Поляков, начальник военных сообщений полк. Третьяков. Внешние сношения отошли к брату генерала — полковнику К. А. Крузенштиерну.
[Читать далее]У себя, в чисто военной области, ген. Родзянко обзавелся дежурным генералом, инспектором артиллерии и прочими громкими, но бутафорскими по размерам армии, должностями, на каковые должности, за редкими исключениями, были назначены персоны не ниже полковничьего чина. Про свои познания и таланты в области насаждения гражданского порядка ген. Родзянко сам высказывался весьма пессимистически, что не мешало ему, однако, залезать в эту область, когда вздумается и развязно критиковать «общественников», когда они ему подвернутся на язык или под руку. Политическая физиономия огромного большинства его сотрудников оказалась определенно черного колера, а действительная, но тщательно скрываемая ориентация — на прусскую реакцию.
сформировалось… Политическое Совещание при ген. Юдениче. На русские круги по обе стороны залива состав его произвел крайне гнетущее впечатление; особенно совсем почерневший проф. Кузьмин-Караваев.
Совещание возникло единоличной властью ген. Юденича без всякого участия общественности. Попали только те, кого хотел ген. Юденич... У народившегося Политического Совещания быстро появилась местная гельсингфорская оппозиция, завязалась местная кружковая борьба и вместо живого нужного дела, оно скоро стало гнездом реакционных замыслов для одних и пустой говорильней для других…
Почти с первых же дней вся занятая белыми территория распалась на два, если можно так выразиться, воеводства. Югом — Псковской губ. — завладел атаман Булак-Балахович, на севере — в Гдовском и Ямбургском уездах — царила власть ген. Родзянко. Короткое время, около двух недель, до отъезда своего во Псков, когда его взяли эстонцы, в Гдове хозяйничали Балахович и Иванов.
В этот период Булак-Балахович положил начало своим знаменитым развешиваниям обывателей по фонарям, а Иванов попробовал сорганизовать «общественный гражданский совет г. Гдова и его уезда» — конечно, на тех же началах фиктивного участия подлинной общественности, как это описано мною во второй главе по отношению к Пскову.
20-го мая этот Совет (скоро переименованный в Гражданское Общественное Управление) издал постановление… послужившее отчасти образцом и для Псковской губернии. Из постановления вовсе не было видно, почему Совет употребляет всуе имя общественности, но за то под постановлением, грозившим за его неисполнение всеми карами «вплоть до самых решительных» в обстановке военного времени, гордо красовалась подпись председателя Н. Иванова. Все постановление представляло смесь либеральных потуг с довольно откровенным усмотрением. Устраняя всякую общественную инициативу и самодеятельность в деле устройства гражданской обывательской жизни, Совет предписывал по всем вопросам «как в городе, так и в деревнях» обращаться исключительно к нему (п. 1). Взамен сего гражданам милостиво разрешалось входить в Совет «с полезными для того или другого общественного дела краткими письменными указаниями» (п. 9). «Первым долгом» деревенских старост было «арестовать всех коммунистов и доставить военной власти» (п. 15). Авторы постановления, видимо, не дали себе труда подумать, к чему могла привести и привела на деле эта последняя «обязанность», вылившаяся в повальное сведение мелких затянувшихся за революцию счетов и наполнившая потом невинными жертвами все тюрьмы и участки края…
Иванов недолго был в Гдове. Во время приездов туда Родзянко он прятался, а когда Родзянко не было в Гдове, вперемежку с административной деятельностью… торговал, по словам Родзянко, какой-то колбасой по высокой цене. Коммерческий гений всюду неизменно преследовал этого «общественного» работника и, начиная обычно за здравие «новой гражданской жизни», он неукоснительно кончал за упокой ее. После его исчезновения из Гдова все «общественные управления» в гдовском уезде сдуло, как ветром. Псевдо-либерально-садистская балаховщина быстро сменилась белокрестной хомутовщиной.
…было бы несправедливым сказать, что все безобразия балаховцев кончались за пределами их несчастной сатрапии. Правда, таких грабежей и вымогательств, как это имело место в Псковской губ., в Хомутовском воеводстве почти не наблюдалось, но пороть и нещадно расстреливать Хомутов и его сподвижник Бибиков начали с первых же дней по своем обосновании в Ямбурге. Однако казни совершались здесь не так явно и откровенно, как у Балаховича; излишней афишировки Хомутов все-таки избегал, а совершенные убийства прикрывал фиговым листком военно-полевой юстиции, превращенной у него в единственные и постоянные суды. Все управление краем Хомутов сосредоточил в руках многочисленных невежественных и алчных комендантов, руководствовавшихся больше своим собственным усмотрением, чем какими-либо законами, к которым эти господа чувствовали непреодолимое отвращение.
Не в лучшем положении оказалось экономическое состояние занятой полосы…
Вся занятая нами полоса оказалась в новом финансовом и продовольственном тупике.

При встрече с М. М. Филиппео г. Карташев сказал: «мы уже не те кадеты, которые раз выпустили власть, мы теперь сумеем быть жестокими». Как бы в подтверждение этой своей жестокости они наградили вскоре русскую область положением о гражданском управлении в занятых Северным Корпусом местностях, исходя из прежнего царского закона «о порядке управления в оккупированных войсками местностях».
По существу это «положение» мало в чем разнилось от практически принятого самим Родзянко курса — управления областью посредством «усмотрения» гг. комендантов — и потому приказ № 14 или «положение об уездных и волостных комендантах», изданное неделю спустя после отъезда из Ревеля членов Политического Совещания, явилось первым подарком диктаторски настроенных гг. Кузьмина-Караваева и Карташева… Честолюбивый ген. Родзянко до поры до времени во всех официальных шагах и документах всячески оттирал ген. Юденича и его Совещание на задний план. Он хорошо помнил, что в числе противников его назначения командующим русской армией прежде всего был сам ген. Юденич и появление последнего на политическом горизонте в качестве высшей правительственной власти над ним — Родзянко — он, разумеется, всячески оттягивал.
…создается сложная коллизия взаимно-перекрещивающихся и почти противоположных интересов. Политическое Совещание хочет покорности ген. Родзянко, ген. Родзянко не желает Пол. Совещания, хочет покорности Балаховича и тех, кто не доволен в армии его самоназначением в командующие; эстонцы, действующие закулисно, требуют демократизации русского режима в занятых областях, а сторонники генеральской диктатуры по директивам правокадетского «национального центра» настаивают на старом рецепте: сначала успокоение, а потом реформы.
…Родзянко попытался обойти ген. Юденича и его окружение другим путем. Игнорируя образовавшуюся политическую организацию, он послал в Гельсингфорс уполномоченного к ген. Маннергейму (тогдашнему главе Финляндии) и заявил через сего последнего, что он признает независимость Финляндии и предлагает ген. Маннергейму войти с ним — ген. Родзянко — в соглашение для общего наступления на большевиков. В случае, если бы эта не слишком тонкая дипломатия имела успех, престиж ген. Юденича и Политич. Совещания, в глазах финляндцев и без того невысокий, был бы окончательно подорван. Маннергейм ответил благодарностью и указанием, что в Гельсингфорсе уже есть представитель России ген. Юденич, с которым он и ведет все нужные переговоры…
Знаменитый приказ № 14 от 18 июня 1919 г. приведен в приложении к книге, здесь отмечу выпуклые, наиболее характерные его черты.
Обращают внимание §§ 1, 5, 6, 11 (права уездного коменданта) и § 14 (права волостного коменданта). Уездный комендант начальник всего гражданского управления вверенной ему территории, границы коей устанавливаются командующим армией (тогдашнего Отдельного Корпуса Северной Армии). Власть уездного коменданта поистине универсальна и безгранична. Трудно указать, что не подлежит ведению коменданта, и чего он не мог бы делать, руководствуясь приказом № 14. Он мог производить всякого рода реквизиции, секвестры имущества граждан, производить обыски и аресты, он назначает всех членов городского и земского управления, он око над прокурором, он окончательно утверждает приговоры военно-полевых судов, но он же ведает организацию духовно-просветительной борьбы с большевиками и их идеями. Сущий маленький диктатор какой-то, реальное воплощение мечты засевших в Гельсингфорсе членов «национального центра».
Правой рукой уездного коменданта являлся волостной комендант, прерогативы которого, правда, были поуже, но и он мог злоупотреблять всякого рода арестами людей и имущества, сколько его душе угодно. Не предусматривалось какой-нибудь тени хотя бы самого малюсенького контроля общества, не предоставлялось сему последнему ни грана самодеятельности.
«Едва ли нужны комментарии к этому акту государственной мудрости гг. Родзянко и Хомутова, писал П. А. Богданов в своей упомянутой записке. Достаточно сказать, что приказом № 14 вся северо-западная область со всеми ее животишками, все общественные и муниципальные организации были отданы на «воеводство» целой своре волостных и уездных комендантов. Появление приказа № 14 закончило первый период «белого управления», период «балаховщины» и открыло второй его период военно-гражданского управления при северо-западной армии, период «хомутовщины»… «Хомутовщина» усмотрение военных с обычными спутниками — произволом и насилием, но узаконенное, введенное в систему. В «балаховщине» идеологических предпосылок совсем нет, — «хомутовщина» имеет свою идеологию. Она хорошо выражена в одной из записок того времени по вопросу об организации полиции… «по продуктивности и целесообразности работы один пристав стоит всех мировых судей». Без этого пристава «в толще народной все добрые намерения власти будут сводиться к нулю». Короче говоря, — это идеология неприкрытых реставраторов».
Так налаживалась новая гражданская жизнь по рецепту и при содействии гг. Кузьминых-Караваевых, Карташевых и К-о, применительно к положению «об оккупированных местностях»!
«В области земельных отношений «хомутовщина», — продолжает П. А. Богданов, — принесла ту же прямолинейность и ясность, что и в области гражданского строительства: восстановить помещичий строй при посредстве будочника Мымрецова… Основа земельной политики периода «хомутовщины» достаточно ярко вырисовывается из двух приказов, следовавших один за другим. В них целиком выявились тенденции власти. Они бросили деревню в лапы военной юстиции. Они нанесли страшный удар «белому движению», заставив вначале насторожиться, а позже отвернуться вовсе от него широкие крестьянские массы».
Приказы эти — № 12 от 17 июня и 13 от 19 июня 1919 г. Они кратки и красочны…
«Приказ № 12, — говорит Богданов, — пытается разрешить post factum вопрос о переходе движимости от одних лиц к другим за время, революции; в частности — вопрос о живом и мертвом инвентаре сельских хозяйств. Приказ № 13 «О временном пользовании землею» указывает, что окончательное решение земельного вопроса будет дано «имеющим быть созванным Российским Всенародным собранием». Для того, чтобы уяснить себе, чего добивались Родзянко и Хомутов изданием приказа № 12, надо, хотя бы бегло всмотреться в те пертурбации, что произошли с движимостью вообще, и в частности с сельско-хозяйственным живым и мертвым инвентарем за истекшие годы.
А произошло в общих чертах следующее. В городах движимость в части своей рядом декретов центральных органов советской власти, равно и распоряжением органов местной власти, перешла от собственников в распоряжение учреждений и лиц, никаких прав по дореволюционным законам на нее поимевшим, причем некоторые акты перехода уже имели за собой полуторалетнюю давность. Например, вся жилищная обстановка распоряжением жилищных отделов горисполкомов была взята на учет и перераспределялась приказами этих отделов. Целый ряд товаров, находившихся в распоряжении частных торговцев, был взят на учет продкомами и распределен через кооперативные организации, коммунальные столовые, приюты и т. д. среди населения. Само собой разумеется, что отпуск товаров кооперативам производился за деньги, равно и кооперативы их продавали населению также за деньги. В сельских местностях переход недвижимости был еще сложнее. Там он начался сразу после февраля 1917 году, когда по России, правда в меньших размерах, чем в 1905 году, прокатилась волна погромов помещичьих имений, в результате которых часть движимости перешла к новым владельцам. В дальнейшем сельско-хозяйственный живой и мертвый инвентарь распоряжением земельных комитетов периода временного правительства, а позже большевистских земельных органов, распределялся, перераспределялся и опять распределялся в самых разнообразных и запутанных формах. Эти перетасовки коснулись не только имений, вне зависимости от того, кому они принадлежали, но и отдельных крестьянских хозяйств. Достаточно вспомнить учет и распределение сельскохозяйственных машин и орудий, в силу которого плуг одного двора поступил во временное пользование другого, часто взамен другого орудия. Корова перекочевывала на другой конец волости и оттуда, в порядке купли продажи, переходила дальше. Наконец, что самое главное, в процесс всяких перераспределений была втянута вся сельская Россия, в частности все северо-западное крестьянство, и положение это длилось к приходу белых уже два с лишком года.
И вот творцы приказа № 12 решили одним росчерком пера, в условиях гражданской войны, восстановить положение вещей, бывшее до революции, в срок, которого недостаточно было на то, чтобы довести приказ до всеобщего сведения.
«Всем лицам, захватившим самовольно и незаконно, или получившим от большевистских (коммунистических). властей чужое движимое имущество… вменяется в обязанность в течение десяти дней со дня опубликования сего постановления, вернуть таковое имущество собственникам или владельцам…» Да еще при перспективе попасть под военный суд, результаты деятельности которого так красочно демонстрировались во всей области: в Гдове у дома городского головы, в Ямбурге — на площади, в деревнях на первом попавшемся суку.
Где органы, ведающие процессом передачи? Каков порядок передачи? Как определить что «мое», а что «чужое»? Каковы дальнейшие последствия факта возврата? Вот те первые недоуменные вопросы, что встали перед крестьянством. А за ними всеми стояла угроза военным судом и боязнь доносов на основании пункта 3-го приказа № 12. Приказ № 12 бросил земледельческое население в лапы междоусобицы, сведения личных счетов, дал почву для мести и благоприятную обстановку для ловцов рыбки в мутной воде.
Результаты не замедлили сказаться: у комендантов в волостях и уездах появились сотни дел «о возврате самовольно захваченного», причем, как общее правило, проситель, кроме захвата, инкриминировал захватчику и «сочувствие» или «принадлежность» к коммунистам. Первыми стали пользоваться приказом № 12, как базой для своих исков о «возврате», бывшие помещики и крупные земельные собственники. Тюрьмы наполнились задержанными «впредь до выяснения», при чем «выяснение», длилось месяцами и дело не выяснялось, а еще более запутывалось. Сотни лиц были казнены. «Усмотрение» комендантов всяческого ранга получило для себя богатую почву.
Если приказ № 12 черным по белому «вменял в обязанность» возвратить все движимое имущество прежнему владельцу, то приказ № 13 пытается вернуть и землю «прежнему владельцу», то есть восстановить старое помещичье землевладение.
…изменилась психология крестьянских масс: они насторожились, ожидая новой земельной политики, готовые или целиком пойти за белыми, или отвернуться от них, если белые не сумеют правильно понять их чаяния.
Чаяния крестьянства учтены не были. Творцы приказа № 13 вполне недвусмысленно с солдатской прямолинейностью заявили, что на место отпавших органов советской власти должны стать прежние ея владельцы (то есть помещик, крупный земельный собственник, церковь, монастырь и проч.), которым и должна уплачиваться аренда за, землю (п. 3 приказа), при чем его постарались сейчас же распространить на всех «граждан», которым было разрешено собрать в 1919 году урожай на обработанных и занятых ими землях (п. 1 приказа). Пунктом 4-м прежнему владельцу возвращалась «усадьба, то есть жилой дом с необходимыми постройками и площадь, занятая садом и огородом». Покосы также (п. 8-й). Другими словами, частный владелец по приказу № 13 восстанавливался полностью: за пахотную землю получает аренду (большего творцы приказа здесь сделать не могли, ибо земли были обработаны и засеяны); усадьба поступает в его полное распоряжение; непахотными угодиями он распоряжается по своему усмотрению (хочет сдает, хочет не сдает в аренду). Наконец, приказом № 12 ему дается право получить обратно живой и мертвый сельскохозяйственный инвентарь.
Так разрешался приказом № 13 вопрос о частновладельческих землях. Но этого мало; пункт 5 и 6 бросили камень раздора и в самую толщу деревни запрещением переделов на будущее время и признанием недействительными уже произведенных переделов… Отмена переверстки и перспектива возврата к исходному положению поднимали вновь уже изжитую однажды распрю, заставляли сломать чуть ли не весь, а местами и весь севооборот. Нельзя обойти молчанием и общий дух приказа — ясно выраженную тенденцию возвратить прежние дореволюционные формы земельных отношений, возродив частновладельческое землевладение, загнав мужика в прежние рамки своих наделов.
Практика применения приказа № 13 дала не менее плачевные результаты, чем применение приказа № 12. Наиболее ретивые из господ частных владельцев стали требовать выселения из имений засевших там бывших батраков и малоземельных крестьян со всем их сельскохозяйственным скарбом и передачи бывших имений по принадлежности. Все без исключения частные владельцы пожелали получить аренду за пахотные, выгонные и покосные земли. Многие стали добиваться аренды не только вперед за 1919-20 гг., но и за годы революции, когда никаких уплат не производилось. Появился ряд дел, связанных с желанием или нежеланием отдельных хозяев и целых селений удовлетворить такого рода претензии. Не замедлили сказаться и любители легкой наживы, — вымогатели и шантажисты, за счет нежелания мужика судиться у военно-полевой юстиции. Канцелярии комендантов и земельных органов оказались заваленными новыми делами. На деревню посыпались доносы, дознания, аресты с вызовами за десятки верст, обиванием порогов, потерею рабочего времени, обвинениями в сочувствии или принадлежности к коммунистам, приводившими иногда обвиняемых к смертной казни»…
Вредные приказы немедленно же поддерживаются еще более вредной деятельностью знаменитого Маркова II.
В книге приказов по военно-гражданскому управлению от 17 июня 1919 года № 11, § 4 за подписью гвардии полковника Хомутова значится следующая запись: «Командируется обер-офицер для поручений штабс-капитан Лев Черняков по делам службы в объезд территории отдельного корпуса Сев. Армии». Под офицерским чином и чужой фамилией счел необходимым укрыться Марков II, одно присутствие которого тут лучше всего свидетельствовало о физиономии главного штаба ген. Родзянко и его пресловутого военно-гражданского управления. Очевидно, здесь считали методы г-на Маркова вовсе не изжитыми и настолько, что вскоре, если не ошибаюсь, после его знаменитой командировки по «оккупированной» области, гор. Ямбург обогащается определенно погромной и черносотенной газетой «Белый Крест»…
Одновременно с Валяй-Марковым, совершившим свою инспекторско-агитационную поездку по области, во второй половине июня на фронт выезжал член Русского Совета М. М. Филиппео. Картина оказалась неприглядной. Офицеры жаловались на то, что жалованья не платят, продовольствия мало, нет порядка, спекуляция, взятки. Общее впечатление о настроении военных верхов — черносотенство, «жид» и «коммунист» — синонимы. «Демократические принципы, которым верна Антанта» служили здесь только для внешнего употребления, когда нужно было подбрасывать прокламации красным. Впрочем, рога господ Марковых в каждой такой прокламации просвечивали довольно явственно: «жиды» и «учредительное собрание» причудливо переплетались между собою в листовках «штаба белой армии».






Василий Горн о Гражданской войне на северо-западе России. Часть VI

Из книги Василия Леопольдовича Горна «Гражданская война на северо-западе России».

Кое в чем из внутренней политики пришлось все-таки уступить…
Но это были лишь островки в море произвола и усмотрения. Общественность явно не пользовалась фавором. Если во Пскове, при встрече с председателем думы, ген. Родзянко лепетал еще что-то об «учредительном собрании», то здесь, у себя дома — в Нарве, Ямбурге и Гдове — он встречал общественных деятелей, как городничий купцов в «Ревизоре».
«Пришла как-то в конце июня, — рассказывал Е. К. Шульц, — депутация от Русского Совета к ген. Родзянко. Выходит он, запоздав в зал, и говорит: «Ну и жара же… (следует непечатная брань), а вы что здесь?» — обращаясь к депутации, — «а, Ивановцы! Что это Иванов во Пскове делает, хороводится с Балаховичем, я его распустил. Хватайте Иванова за… (опять непечатное указание) и повесьте его, а Балаховича я сам расстреляю. Он не военный человек, он — ксендз-расстрига, он разбойник. Когда понадобится, я его расстреляю…»
Сидя во Пскове, окруженный своими верными ушкуйниками, Балахович только посмеивался над такими угрозами, но по отношению к подданным в воеводстве самого Родзянко подобные угрозы, произносимые на каждом шагу, не были пустыми словами. Расстреливал ли кого-нибудь собственноручно ген. Родзянко — мне не доводилось слышать, но постоянное злоупотребление этой угрозой действовало самым растлевающим образом на его подчиненных. Стоглавая гидра комендантов распоясалась, что называется, вовсю. Военно-полевой суд, подчиненный комендантам, работал с молниеносной быстротой. Заподозренных в коммунизме вешали, расстреливали, а оставшееся имущество «конфисковывали».
[Читать далее]…сами духовные отцы приказа № 14 — г.г. Кузьмин-Караваев, Карташев и Суворов откровенно потом признались в своей книге, что «коменданты, уездные и волостные допускали постоянное превышение власти. Политические задачи преследовались неумело, все сводилось к жестокости». Авторы этого пессимистического резюмэ забыли только одно добавить, что дух и содержание приказа заранее развязывали руки комендентам и что «превышение власти» со стороны последних было логическим завершением приказов №№ 1 и 31.
В короткое время ставленники Хомутова дали себя знать повсеместно и запуганные крестьяне робко осведомляются у заезжих чиновников: «что же это такое, эта новая власть?» В рапорте некоего военного чиновника Васильева от 16-го июня 1919 г. читаем, что всюду «крестьяне интересуются Временным Правительством, в данное время спасающим Россию. По данному вопросу народу желательно знать, где и под чьим руководством действуют правительства, что ими уже сделано и какая конечная цель каждого из правительств». Информация, по мнению г. Васильева, тем более необходимая, что со стороны большевиков проникают растлевающие ум и душу сведения, крестьяне находятся в положении неустойчивости и полной шаткости их мнений… и при том не знают, какими законами руководствоваться». В ответ на это, как мы видим, крестьяне дождались целого ряда таких приказов, в которых подлинная физиономия новой власти вырисовалась с исчерпывающей полнотой.
Финансовое и экономическое положение края так и не улучшается. Власть не только не в состоянии оживить производительные силы населения, наладить деятельный товарообмен, но она сама то и дело ломает голову, где бы достать денег, чтобы заплатить жалованье армии и многоголовому, непомерно распухшему тылу.
Когда проект делать фальшивые керенки был отвергнут Политическим Совещанием, а другого более морально приемлемого выхода совещание не указало и денег само не добыло, финансовый отдел при начальнике тыла, чтобы наполнить пустующую правительственную кассу, вынужден был выступить пред населением в роли ростовщика. Началась знаменитая и скандальная продажа американской муки населению, с «молчаливого одобрения» Политического Совещания «по цене в шесть раз большей против цены, по которой отпускало ту же самую американскую муку по карточкам эстонское правительство, и почти в три раза дороже рыночной вольной цены».
Но не помог и такой чисто-ростовщический прием. На совещании в Гельсингфорсе в конце июня, после доклада членам Политического Совещания начальника снабжения армии полк. Полякова, выяснилось, что расходная смета на июль 60 милл. руб., а доход от муки составил не более 7–8 милл., так как американцы не дозволили продавать более 1/2 фунта не душу. Пришлось разрешить выпуск армейских денег (так наз. «родзянок») исключительно под генеральские погоны, как острили в то время в Ревеле, сначала на 5, а потом на 30 милл. рублей. Кроме того, «Политическое Совещание постановило приступить к печатанию в Стокгольме кредитных билетов полевого казначейства, с гарантией оплаты по взятии Петрограда на один миллиард двести миллионов рублей».
Куда же должна была пойти эта прорва денег!
Исключительно на нужды армии — был ответ полк. Полякова. «Сейчас в армии, — говорил он, — числится 51.240 человек. Хорошо обуты и снабжены только небольшая часть. Англичане давно обещают снабжение, но до сих пор ничего нет. Если снабжение обещают и оно придет, то только на 10.000 человек; для остальных надо купить, а для этого нужно 45 миллионов рублей единовременно… Большой доходной статьей может быть лен, но, во первых, он имеется в большом количестве, около 4 миллионов пудов, в соседних, еще незанятых нами уездах, во вторых, за него надо давать крестьянам товар, которого у нас совсем нет. Единственный выход печатный станок. Разрешенных 5 1/2 мелких казначейских свидетельств хватит лишь на очень короткое время, нужно усилить печатание. Дисциплина в отрядах не блестяща — это не современная армия, а ландскнехты. Задержка уплаты им жалованья опасна: они склонны обирать местное население. Во многих мелких единицах есть двухнедельные запасы муки, которые они скрывают, везя за собой, закапывая в землю. Чтобы увеличить паек, части не ведут ведомости убитых и убежавших — вообще вся канцелярская часть в скверном состоянии. Почти весь отряд в ужасном состоянии — без сапог, в рваной одежде, без белья. Трудности с поставщиками тоже очень велики. Один из них попался на крупную сумму; документы, относящиеся к этому делу, прислали ко мне. Подрядчик явился с револьвером в руках и угрожал, что пристрелит, если буду вмешиваться в это дело. Все, что я позволил себе, это не выдать документы, которые спрятал у знакомых для безопасности». Такой армии, фиктивной, раздутой в 5–6 раз против действительности, таких настроений, как рисовал г. Поляков, конечно, страшно было задерживать жалованье. Но даже и при том дутом числе солдат, о котором формально доносили полк. Полякову, требуемая сумма денег была несоразмерно велика. Рядовой офицер получал не более 1 1/2—2 тыс. рублей жалованья в месяц, а недостававших предметов обмундирования на «родзянки» тоже нельзя было купить, потому что в занятой полосе население само было полураздето и не могло дать ни сапог, ни шинелей; вне же этой полосы «родзянки» не имели ровно никакой цены и не считались за деньги. Таким образом, жажда, с позволения сказать, даже к такому денежному хламу, как «родзянки», исключительно питалась нравами распухшего до-нельзя тыла и надеждой всякого рода пиявок, кружившихся вокруг армии, выкачать у населения на эти деньги последние остатки добра. Вот они-то, надев всевозможного вида погоны и кокарды, окопавшись прочно в глубоком тылу, и нажимали на полк. Полякова, раздувая всяческие «сметы», «табели» и «ведомости». Расчет не совсем удался: «родзянки» шли туго в населении, доминирующей оборотной валютой по-прежнему оставались керенки…
Приведу очень характерное во всех отношениях тогдашнее донесение одного коменданта прифронтовой полосы…
«…колоссальные заработки с уходом красных прекратились, да и вообще симпатии населения весьма неустойчивы и основываются главным образом на интересах брюха…
Пока на местах совершенно не видно, что где-то уже давно существует отдел снабжения и торговли… Необходимо присылать сезонные товары к сроку. Несвоевременная же присылка их выгодна лишь только различным гешефтмахерам, которые присосались к вновь создаваемому торговому аппарату и выкачивают без пользы царские и думские деньги из области, так как кооперативы вне сезона эти товары продать не могут, а в будущем, надо надеяться, цены не будут такими безумными, а потому и придется всю накопленную заваль продавать в убыток к вящему ликованию кагала, набившего себе мошну.
Снабжение мукой населения, громадный козырь в руках белых, может превратиться в оружие, обращенное против них же. В первую раздачу муки с трудом наскребли нужное количество думских и царских денег, но при второй выдаче, которая происходит теперь, заянский кооператив уже нужного количества этих денег собрать не мог и произошло следующее: задолжав 8000 руб. за муку в уездном союзе кооперативов, посланный вернулся, имея руках 1500 р. денег, которые он никуда не мог сбыть и привез вместо 900 пудов только 600 пудов муки. Благодаря этому крестьяне не могут получить причитающегося им пайка полностью и зло заключается в том, что многие крестьяне действительно голодные и нуждающиеся в продовольственной мощи, не имея совершенно других денег, кроме керенских, остаются совершенно без муки. Это возбуждает естественно недовольство на финансовое устройство, исходящее от белых, будит зависть по отношению к тем, которые хотя и сыты, а муку все-таки получили, и невольно обращает их взоры в сторону красных, так как я заметил, что у большинства воспоминание о пережитом быстро проходит и, не сравнивая с прошлым, они просто недовольны настоящим.
В селе Старополье открыта корпусная лавка, в которой товары отпускаются исключительно на царские и думские деньги, причем последние принимаются только «по курсу», т. е. по 150 за 250 р. Этим грубейшим образом самими же белыми нарушаются приказы о курсе наших денег. Там же существует потребительская лавка, которая обязана принимать думские деньги по 250 р., что она и делает. Теперь только она перестала отпускать товары за керенки, так как иначе ей не на что будет их приобретать…
Все вышеизложенное встречается, как повсеместное явление. Отсутствие до сих пор упорядочения наших денежных отношений за рубежом области тяжело отражается на материальном и экономическом положении края и служат одним из факторов, благодаря которым белые организации не пользуются должным доверием и любовью.
Капитан 2-го ранга (подпись). Адъютант прапорщик (подпись)».
Тяжелое финансовое и экономическое положение, в которое, при создавшихся условиях всеобщей российской разрухи, попадала на первых порах всякая белая власть, усугублялось в данном случае (или вернее во всех «белых» случаях) повседневным произволом, чинимым над населением многочисленными агентами власти. Взять хотя бы подводную повинность. Одна из самых тяжких и разорительных для крестьян, она в первое время исполнялась населением довольно охотно. Мужики вначале всемерно сочувствовали действиям и передвижениям белой армии. Но с течением времени «право подводной повинности», которым следовало пользоваться очень осторожно и разумно, перешло всякие границы исполнимого, а главное, морально допустимого.
«…Настроение крестьян прифронтовой полосы, рапортовал один офицер своему начальству в августе 1919 г., намного благонадежнее и сочувственнее к белому правительству, чем крестьян в глубине уезда, благожелательность которых к белым оставляет желать многого, да, кстати сказать, вполне обоснованно, так как самоуправство наших частей и лиц, следующих по разным казенным надобностям, непомерно велико: случаи краж, неплатежа за продукты, отобрания без всяких расписок хорошей лошади и оставления худой казенной, принуждения подводчиков ехать две или три, а в других случаях и более подводных станций (в виду нежелания обождать вызова дежурной подводы) вселяют обоснованное возмущение».
И все это только «цветики» в сравнении с теми «ягодками», которыми еще дарили разные гг. военные чиновники. Под видом казенной повинности эти господа сплошь и рядом гоняли лошадей по частным делам, причем даже не особенно старались скрывать это от подводчика, пользуясь дискреционною властью «вязать и решать».
Мужики очень страдали от подводной повинности, но еще больше от злоупотребления ею. …всякая явно расточительная эксплуатация… вызывала у крестьян злобу. Лошадь и работник отрывались от работы в поле, в лесу, в домашнем хозяйстве, часто в самое нужное, горячее время. А когда мужик огрызался (если находился такой смельчак), на него, кроме конкретных скорпионов, в виде кутузки, сыпались упреки, что его симпатии к белому делу «основываются главным образом на интересах брюха».
Требовали от мужика того, чем сами не могли похвалиться на протяжении всей белой эпопеи.