January 17th, 2020

Василий Горн о Гражданской войне на северо-западе России. Часть VII

Из книги Василия Леопольдовича Горна «Гражданская война на северо-западе России».

Печальное политическое и экономическое положение «оккупированной» местности заставляло в свое время много говорить о власти, покрывавшей своим флагом весь фасад этого неприглядного здания. Винили главным образом Балаховича, Родзянко, Хомутова, Бибикова, вообще ту группу офицерства, которая стояла на верхах, и вовсе не подозревали о существовании какого-то Политического Совещания при ген. Юдениче. Про последнего только говорили, что он эрзерумский герой и что ему почему-то мешает в его стремлении упорядочить тыл бюрократическое средостение, образовавшееся вокруг ген. Родзянко. В толпе обывателей относительно личности ген. Юденича преобладало вначале скорее хорошее, чем плохое мнение: на генерала возлагались большие надежды. Местные Добчинские и Бобчинские, например, совершенно доверительно говорили всем и каждому, что сам-то он, мол, давно желает покончить со всеми безобразиями тыла и даже назначил с этой целью особого главноуправляющего гражданской частью, некоего г. Александрова, человека образованного, юриста по профессии, и что вот, когда этот Александров приедет и вступит в свою должность, повсеместно будет произведена генеральная чистка.
Но Александрова не дождался ни Псков, ни Ямбург, а с Юденичем широкая публика познакомилась позже, когда он стал действовать уже в качестве члена сев.-зап. правительства.
Что же делало в таком случае Политическое Совещание и сам ген. Юденич за те 2 1/2 месяца, когда вся занятая область возглавлялась ими юридически?..
[Узнать]Былой либерал, противник смертной казни, проф. Кузьмин-Караваев в эмиграции оказался совсем черным. В своей среде он распоясывался в этом смысле настолько, что временами становился нестерпим даже для елейного в обращении г. Карташева. Последний не раз жаловался на реакционные тенденции Кузьмина-Караваева И. В. Гессену, А. И. Каминке и другим общественным деятелям. Для «возрождаемой» России, в частности для Петрограда, почтенный профессор готовил чисто аракчеевский режим и, по-видимому, вовсе не подозревал, что своими откровенно-марковскими заявлениями окончательно дискредитировал своих товарищей по кадетскому «национальному центру». Он, например, не допускал для будущего «белого Петрограда» никакого сколько-нибудь широкого городского самоуправления, предполагая, что многочисленные муниципальные функции с успехом могут быть заменены организацией Политического Совещания — так-называемым «комитетом по городским делам», учреждением, построенным главным образом на началах усмотрения. Никаких прав за старой петербургской думой он не признавал, считая, что даже трамвай должен быть в ведении военного ведомства. Печать называл злом и Петрограду сулил один «Правительственный Вестник».
Годы и лишения, которые перенес при большевиках в Петрограде проф. Кузьмин-Караваев, сделали его желчным, сварливым, он вечно бранил всех и вся и делал в сущности совершенно невозможной какую-либо общественную работу с ним. Когда почтенный профессор заговаривал с кем-нибудь из приезжих русских о воссоздании России — «вешать», «расстреливать» были его любимые слова. Балаховича он величал героем, а к его пристрастию к виселицам относился с добродушным смешком:
«Да, правда, любит сам вешать, любит, любит этак подвешивать, есть грех, но герой!» — прибавлял обычно г. профессор.
В Политическом Совещании проф. Кузьмин-Караваев ведал продовольственную часть «будущего» Петрограда. Дело это оказалось явно не под силу ветхому деньми профессору: на одном из совещаний местных деятелей в Гельсингфорсе, в июле месяце, выяснилось, что продовольственный отдел, в сущности, фикция, так как никакой организации и реальных планов по подготовке снабжения Петрограда у г. профессора не имелось. Единственным ресурсом были заготовленные в Выборге американцами хлеб, сало и молоко, но всеми припасами распоряжались на месте сами американцы и никакого участия в этом деле г. Кузьмина-Караваева не требовалось.
Другой профессор — А. В. Карташев, б. министр исповеданий Российского Временного Правительства, ведавший в Совещании Юденича пропаганду и агитацию, был прямой противоположностью по характеру своему коллеге. Хитрый, неискренний, он старался каждого покорить своей почти неземной кротостью и елейностью. При своем мистически-туманном мировоззрении, он больше был у места во Временном Правительстве на амплуа министра исповеданий, чем у ген. Юденича в роли завзятого политика. На вид святоша, он великолепно умел ковать козни за спиной ближайших своих политических противников, но вовсе оказывался никуда не годным, когда приходилось делать практическую политическую работу, разбираться в запросах дня, или хотя бы удовлетворительно организовать порученную ему функцию — агитации и пропаганды.
Те прокламации «штаба белой армии», которые выходили в свет в бытность у власти Политического Совещания, были настолько черны и неумны, что я никак не могу приписать их авторства проф. Карташеву. Скорее надо думать, что он вовсе ничего не наладил в этой области. На фронте долгое время распространялась марковская газета «Белый Крест», а посланный профессором для практической работы студент Лифшиц вскоре был арестован, как «большевик», несмотря на все мандаты, выданные ему г. Карташевым.
По общеполитическим вопросам А. В. Карташев вел какую-то двойную линию и часто чрезвычайно было трудно разглядеть его подлинное политическое лицо.
В Балаховиче он тоже, например, готов был видеть народного героя; мирился со смертными казнями в «оккупированной» полосе, а когда ему указывали на черносотенный антураж, царивший вокруг ген. Юденича, профессор хватался за голову, бранил «шайку из «Белого Креста», засевшую в штабах, и говорил, что он выйдет из состава Совещания, поедет в Париж и добьется там смены ген. Юденича. И в то же время он упорно сторонился от участия общественности в противобольшевистской борьбе, а коалицию с радикальными элементами считал «керенщиной».
Ген. Суворов ведал в Совещании «внутренними делами». Академик, слывший либералом в военной среде, он производил крайне неопределенное впечатление. Этому человеку явно не хватало твердости воли и на него не могли опереться ни левые, ни правые. Порядки, установившиеся в занятой белыми полосе, он осуждал, но решительно ничего не делал для их исправления. Против созыва общественного съезда возражал, находя его несвоевременным. В чем выражалась его деятельность по ведомству внутренних дел — никто не знал. По-видимому, знаменитые приказы №№ 14, 31 и прочие составлялись не им, а проф. Кузьминым-Караваевым.
Генерал Юденич появился в Гельсингфорсе в начале 1919 г. Поселившись здесь, он повел крайне уединенный образ жизни. Правда, материальные дела его были неважны и он вынужден был прибегать к займам у одного банкира. На должность главнокомандующего его рекомендовал, кажется, П. Б. Струве, бывший тогда в Гельсингфорсе и сосватавший для этой роли генерала местному русскому комитету, где проф. Карташев был председателем. Но и после этого события ген. Юденич остался глубоко равнодушным ко всему окружающему, связей с местным русским обществом не искал и совершенно игнорировал финляндских государственных и общественных деятелей. Маннергейм, являвшийся тогда главой Финляндии и желавший всячески помочь ген. Юденичу в организации противобольшевистской борьбы, тщетно ждал к себе для переговоров этого генерала. Несмотря на все уговоры и доводы, Юденич твердо стоял на своем: «Маннергейм лишь генерал-майор русской службы, а он — Юденич — генерал-от-инфантерии и что не он к Маннергейму, а Маннергейм к нему должен прийти для переговоров». Молчаливый, необщительный — ген. Юденич долгое время был загадкой для окружающих. В Политическом Совещании он тоже по большей части молчал или с видимым удовольствием поддакивал реакционным репликам проф. Кузьмина-Караваева. В политические руководители он явно не годился: для этого ему не хватило ни широкого кругозора, ни энергии, ни талантов.
В таком духе приблизительно говорилось в местном русском обществе о главных столпах Политического Совещания…
К отзывам окружавшего Совещание русского общества мало остается что прибавить. Разве вот еще жалобу того же ген. Родзянко в его книге, что «неопределенность главнокомандующого, полное незнание планов его и находившегося при нем Совещания, неясность их политической физиономии и их стремлений , совершенная неосведомленность о том, что делается на других белых фронтах и в Европе, приводили нас, начавших борьбу с большевиками на свой страх и риск, в недоумение…
Большей частью они — члены Политического Совещания — ничего не делали, а когда делали, то выходило или безтолково, как с продовольствием, или получался сугубый вред, когда в угоду «принципу военной, диктатуры» и для внушения страха и почтения к «автократическому языку» «военного диктатора» дарили население приказами №№ 14 и 31.
Если вспомнить собственное признание этих деятелей, «что к 10 августа положение дела в области гражданского управления в занятых уездах было близко к состоянию разрухи» и что «ген. Юденич (при котором состояло Политическое Совещание) до 11 августа был военным диктатором в полном смысле слова», то знак равенства между тем и другим является само собой и, следовательно, гг. Карташев, Кузьмин-Караваев и ген. Суворов, как главные участники Политического Совещания, придавшие этому «автократическому» безумию политическое оправдание, принципиально не только мирившиеся с заглушением всякого голоса общественности, но и сами всюду ее игнорирующие — эти люди тесно связали свои имена со всеми печальными последствиями деяний Хомутовых, Бибиковых и Балаховичей. Давая в руки комендантов ужасное право военно-полевой юстиции, сознательно устраняя отовсюду работу общественного контроля, они не имели и того оправдания, что все происшедшее (казни, казнокрадство, порка, нелепая аграрная политика, почти афишированное черносотенство) явилось результатом рокового хода вещей, политического невежества военных верхов и делалось против их воли. Одни из них (и этих было большинство в составе Политического Совещания — генералы Юденич, Кондзеровский, проф. Кузьмин-Караваев) по реакционности своих настроений, другие — (как проф. Карташев), исходя из преклонения перед принципом генеральской диктатуры, третьи — (как ген. Суворов), балансируя слева направо — все они вкупе и порознь повинны были именно в принятой системе управления краем, как бы они потом, по понятным соображениям, ни открещивались от последствий ее. Оглядывая оставленное Политическим Совещанием поле гражданской деятельности, г.Карташав в праве был бы сказать, что по крайней мере в одном они сдержали свое слово: «они сумели быть жестокими!».
К концу июля 1919 г. «диктатура» настолько восстановила против себя гельсингфорские русские общественные круги, что у Политического Совещания появилась весьма разнообразная по составу оппозиция. Бурлило большинство промышленников и финансистов, еврейская и городская группа, а внутри самого Совещания Карташев иногда восставал против Кузьмина-Караваева. В среде русского общества находились, кроме того, отдельные более чуткие люди, которые откровенно начинали бить тревогу, предсказывая, что гибель дела при существующих руководителях явно неминуема. Подобные опасения не раз высказывали И. В. Гессен, А. И. Каминка, Е. И. Кедрин, проф. Цейдлер и другие видные эмигранты. И. В. Гессен ставил в частных совещаниях даже ресче вопрос: могут ли они, общественные деятели, покрывать своим авторитетом существующие порядки и не следует ли им гласно отмежеваться от воцарившейся «системы». «В Петербурге будет новая кровь, новые ужасы, в которых пострадает много невинных, если господствующая на фронте черная сотня войдет туда!» — примерно говорил И. В. Гессен. Проф. Карташев, присутствовавший иногда при таких разговорах, ясно сознавал грозящую опасность, сам бранил всю реакционную компанию, но тут же расписывался в полном своем бессилии как-нибудь предотвратить надвигающуюся беду. После одного, другого взрыва его отчаяния, все принимало снова свой прежний характер, потому что от патетических слов, сказанных в интимном кругу, проф. Карташев не переходил к делу.
5-го августа 1919 г. большевики вновь взяли у белых Ямбург.
К. А. Александров, фигурировавший за все время Политического Совещания в роли того «барина», который вот-вот «приедет и рассудит», и который был намечен Полит. Совещанием еще в начале июня, вовсе убоялся ехать во Псков, а самую должность главноначальствующего гражданской частью (перелицовка бывшего военно-гражданского управления) принял номинально только 5 августа… в день падения г. Ямбурга!..
Ген. Юденич переехал в Нарву в конце июля. Трехмесячное сидение назначенного Колчаком «главнокомандующего» армией где-то вдали от нее — в Гельсингфорсе — становилось прямо таки неудобным, но генерал не остановился бы перед этим соображением, если бы не пришли, наконец, более твердые вести, что вооружение и снаряжение, обещанные Антантой русской армии, находятся уже в пути. Мысль, что он явится к армии не с пустыми руками, видимо, окрылила этого, в общем неподвижного, генерала и он решил, что «момент наступил», какие бы «козни» ни строил ему там, на месте, ген. Родзянко.
Утверждение г. Кирдецова в его книге — «У ворот Петрограда», что ген. Юденича ждали в войсках с нетерпением и что «в рядах армии пошел ропот» — до того-де она заждалась прибытия главнокомандующего на фронт, — компетентными лицами решительно опровергается. Если оставить в стороне главную массу армии — солдат, которые вряд ли скучали по какому-то неизвестному им генералу, когда всяческого начальства кругом было больше чем достаточно — и говорить о руководителях армии — офицерстве, то, по словам того же ген. Ярославцева, среди строевиков на фронте «приезда к армии ген. Юденича никто не хотел».
«Мы хорошо знали, рассказывал мне этот боевой офицер, что с Юденичем нагрянет много политиков — генералов и вообще всяких любителей устраиваться на чужой шее. Мы боялись, что дорогое нам дело будет окончательно испорчено «бывшими людьми» — сановниками всех рангов и ретроградами. Поэтому Юденичу дано было понять, что вновь прибывающие в северо-западную область, независимо от их чинов и прежних служебных рангов, должны проходить стаж гражданской войны в строевых частях и лишь после этого они получают право на служебное повышение. Он согласился на это условие и вначале прибыл один, но постепенно собрал вокруг себя прежнюю свиту: Кондырева, Покотилло и др.
Все опасения впоследствии сбылись: нас начали третировать, считать партизанами и т. п. Понемногу завелись нравы старой армии: пренебрежительное отношение к солдату и даже мордобитие. Развилась канцелярщина...
И все-таки Юденича пришлось принять, так как с его приездом ожидалась помощь деньгами от Колчака, материальная и моральная от англичан и американцев и содействие активным выступлением со стороны Эстонии и Финляндии.
Восторга в рядах армии Юденич не вызвал, на интересующие нас вопросы он ничего не ответил, солдатам ничего не говорил, а в Ямбурге, производя смотр перешедшим к нам красным… поблагодарил их за службу!»
По требованию строевых начальников, гр. Палена и ген. Родзянко, тогда же было созвано в вагоне, в Веймаре, военное совещание с участием тыловиков. Генералу Юденичу было поставлено здесь несколько категорических вопросов, волновавших боевое офицерство, но ответы его были настолько неудовлетворительны, что вызвали у собравшихся глубокое недоумение и уныние. А когда, пользуясь присутствием генерала, захотели немного подтянуть тыловиков и выставили требование более внимательного отношения к нуждам армии и точного учета имущества и продовольствия, ген. Юденич это требование не поддержал.
Воспитанный в старой военной школе, ген. Юденич вовсе не понимал ни духа солдата революционной эпохи, ни психологии гражданской войны. Когда наиболее активное офицерство засыпало генерала вопросами общего политического характера, желало знать, за что мы воюем, кто нас поддержит и что делается на прочих фронтах, ген. Юденич слушал эти вопросы в пол-уха и, давая вялые, бесцветные, чисто-обывательские ответы, вероятно, думал про себя: «к чему это гг. офицеры занимаются такой пустой и ненужной болтовней?»
Не больше имели успеха у генерала в то время и сами гг. члены Политического Совещания. 3 августа 1919 г. Политическое Совещание поднесло ген. Юденичу для подписи проект декларации правительства, где разные политические обещания, формулированные иногда довольно неопределенно, обещались «диктатором», конечно, условно — «по водворении законного порядка», как говорилось в тексте декларации. Но даже и такое скромное политическое обещание, написанное, так сказать, мелом в трубе, показалось «автократу» настолько вредным вольнодумством, что он вспылил и отказался дать свое утверждение декларации. Сторонники генеральской диктатуры оказались, таким образом, в положении той гоголевской унтер-офицерской вдовы, которая сама себя высекла. Положение тем более обострилось, что декларация была последним средством удержать окончательно выскользающую из рук Юденича и Политического Совещания власть и хотя отчасти скрасить то откровенное черносотенство в гражданском управлении тылом, которое неминуемо вело к гибели начатого дела на фронте и окончательно отталкивало и вооружало против русских эстонские командные и правительственные круги.
После отказа Юденича подписать декларацию член Политич. Совещания г. Суворов хотел выйти из состава этой организации, так как то настроение, которое он застал в Нарве в начале августа, ясно показало ему, что в воздухе пахнет катастрофой и неминуемы какие-то особые быстрые и решительные меры, чтобы предотвратить ее. «Суворов, говорил нач. снабжения полк. Поляков, решил вернуться в Гельсингфорс и обдумать положение». Радикальный припадок, по обыкновению, продолжался у генерала недолго и без всяких последствий для практического дела.
А подумать, действительно, было о чем.
Снабжение армии по-прежнему стояло из рук вон плохо: грабеж всяких подрядчиков и интендантов в тылу, нужда в самом необходимом на фронте. Денег нет, снаряжение не пришло, на фронте начинается сильный нажим большевиков, в городах, в тылу, самое беззастенчивое обращение с населением и полицейщина, торговли никакой. Ген. Балахович на ножах с ген. Родзянко, ген. Юденич против того и другого, а широкие общественные круги во Пскове, Ямбурге, Нарве и Ревеле против всего этого капральского режима, восстановляющего против себя крестьян, горожан и эстонцев. Тревожно в районе Пскова, непрочно вблизи Ямбурга. Ген. Юденич, хотя и сидит в Нарве, но решительно ни в чем себя не проявляет, а приехавшие в Ревель члены Политич. Совещания беспомощно толкутся на одном месте и от скуки каждый вечер ужинают в парке Екатериненталь, слушая музыкальные концерты.
К началу августа 1919 г. гамма отношений между эстонцами, русским главным командованием и Политич. Совещанием исчерпана была до конца. Эстонцы требовали признания их политической самостоятельности безоговорочно и лишь в этом случае соглашались оказывать дальнейшую поддержку русской армии. Политич. Совещание предлагало заработать эту самостоятельность и поверить в кредит русскому главнокомандованию, что по взятии Петрограда оно не только не повернет штыки против Ревеля, но и ген. Юденич и его Совещание «по мере (своих) сил (будет) способствовать в будущем правовому закреплению за Эстонией «государственной самостоятельности». Этому «журавлю в небе» эстонцы окончательно не верили; гражданские порядки, заведенные в русской полосе, убеждали лучше всяких слов, чего можно ждать от такого вождя и его Совещания, если они окажутся в Петрограде в силе. Одинаково в верхах и низах эстонского общества стало, поэтому, крепнуть отрицательное к русским отношение…
На левом фланге, от Финского залива до конца озер, позицию занимала одна I-я эстонская дивизия. От озер до деревни Кили получился почти пустой интервал, так как эстонцы не пожелали его занять, а у Родзянки, кроме комендантской роты ямбургского ком. Бибикова, других сил не оказалось. Создалась, таким образом, возможность обхода Ямбурга с севера, чем и воспользовались большевики.
Ямбург пал 5 августа. Ген. Юденич понимал всю невыгодность этой потери. Выходило так, что до приезда ген. Юденича армия еще держала фронт и Ямбург был цел, а как только он появился в Нарве, фронт зашатался, и войска потеряли не какую-нибудь деревню, а целый город. К этому надо прибавить, что положение фронта ухудшается как раз в тот момент, когда в Ревель уже доставлена первая партия английского снаряжения и боевых припасов и, следовательно, в интересах своего престижа перед англичанами, нужно было удержать г. Ямбург во что бы то ни стало. В своей книге ген. Родзянко описывает этот эпизод довольно ярко, лишний раз обнажая остроту существовавших в ту пору отношений между генералами белой армии…
В Ревеле в это время происходили интересные диалоги.
«Кузьмин-Караваев: эстонская интересные диалоги армия такая же рвань, как и наша, и с нею тоже Петрограда не взять; а помощь их нужна, чтобы фланги обеспечить. Вот и третьего дня мы из-за них сдали Ямбург, отказались поддержать.
Я (Маргулиес) — отказались, потому что драться будут за что-нибудь, за самостоятельность
Кузьмин-Караваев — Вздор! Вот уже с июня, когда я с Суворовым и Карташевым был здесь, требовали у нас признания самостоятельности. Родзянко и Крузенштиерн говорили нам, да дайте им какое хотят признание, а потом (говорил Родзянко) возьмем два корпуса да покажем им. А я прямо нахожу неприличным такие признания — это неуважение к самим себе»…
На другой день:
«В час был у полк. Полякова (нач. снабж. армии). Говорит напрасно Юденич приехал, все спуталось.
Я  — Подвезенные припасы помогут нам!
Поляков — Сомневаюсь, дух солдат скверный.
Я  — А как эстонские части? Говорят гниль? (Заявление Кузьмина-Караваева).
Поляков — Ничего подобного, хорошо дерутся, но, как солдаты времен Керенского, требуют объяснений, для чего их посылают»…
«В 2 часа дня говорил с Лианозовым. Сказал ему, насколько положение натянуто; может вспыхнуть военный бунт против Юденича. Политическое Совещание с позором вылетит, да еще с репутацией черносотенного. Лианозов встревожился. Говорит, что Юденич — чурбан, неподвижный, угрюмый, слова от него не выжмешь. Он согласился подписать декларацию, но, не излагая программы, а просто со ссылкою на то, что принимает программу Колчака. На указание, что населению неудобно говорить ссылками, а нужны реальные заявления, не сдвинулся с места и ничего не подписал. Политическое Совещание должно выступить без генерала и поставить его перед совершившимся фактом»…
Увы, события катились с головокружительной быстротой. Вспышка С. Г. Лианозова, о которой рассказывает М. С. Маргулиес, очевидно, не имела никакой поддержки в среде Политического Совещания, и все пошло прежним путем. Заявление г.г. Кузьмина-Караваева и Карташева в брошюре «Образ. Сев.-Зап. Правит.», что «Мы понимали всю сложную тяжесть положения, какая определилась к началу августа. Мы отдавали себе отчет о причинах, создавших катастрофичность, — и уже приняли решение стать на новый путь борьбы с ними» — не более, как самооправдание задним числом. Ту же цену имеет другое аналогичное место брошюры, посвященное тому же «больному зубу». «И мы тоже были накануне принятия радикальных мер. В этом смысле 6-го августа в Ревеле нами, при участии С. Г. Лианозова, было принято вполне определенное и ответственное решение. Но раскрывать, какое именно, мы по понятным основаниям, не имеем права».
Теперь, когда пишутся эти строки, прошло уже два с лишком года, а секрета своего господа авторы брошюры до сих пор не открыли. Я спрашивал об этих загадочных намеках у С. Г. Лианозова, но он тоже не понимает, о чем идет речь.
В ночь с 7-го на 8-го августа большевики прислали эстонскому правительству ультиматум отвести в 48 часов эстонские войска к границе, обещая границы не переступать и предлагая на этот предмет любые гарантии; в противном случае большевики угрожали немедленным натиском на Нарву.
Недоверие к большевикам еще было столь велико, что генерал Лайдонер ответил им телеграфно приблизительно так: «Эстонцы уведут свои войска, когда и куда найдут нужным. Если же большевики поведут наступление, то они получат немедленный отпор».
Внешняя решительность ответа эстонского главнокомандующего далеко не соответствовала внутреннему настроению эстонской армии. Слухи о миролюбивых шагах большевиков быстро стали просачиваться в армию и, достигая ее ушей, действовали на стойкость армии, как яд. Солдаты все решительнее и решительнее начинали приступать к своему начальству с вопросами: «за что же мы воюем?!»
Всей своей политикой русские стремились еще больше углубить эти недоумения.
В ответ на предложение ген. Лайдонера признать эстонскую независимость и тем дать эстонским солдатам стимул к дальнейшим совместным действиям, ген. Юденич послал английскому начальнику Прибалтийской миссии ген. Гофу два письма, содержание которых привело эстонцев прямо в бешенство. В первом ген. Юденич жаловался на интриги эстонцев, собирающихся под разными предлогами оттянуть свои войска с фронта, отдавши русских на съедение большевикам. Во втором ген. Юденич сообщал, что он готов признать самостоятельность Эстонии, но что он требует взамен этого 25.000 эстонцев под его командование.
Гоф резко реагировал на письма ген. Юденича, заявив эстонцам в ультимативной форме, что если они не поддержат русских на фронте, то союзники прекратят им снабжение. Весьма возможно, что он при этом показал эстонцам самые письма ген. Юденича, как реальную причину своего гнева. Шаг этот впоследствии вызвал много упреков со стороны членов Полит. Совещания…
В разгар описанных событий в Ревельском Русском Совете снова началось бурление. На этот раз толчки шли с юга из Пскова, где общественная мысль отчаянно искала выхода из создавшегося хаоса и произвола в крае и единственное спасение видела в созыве съезда общественных деятелей занятой полосы где-нибудь на территории Эстонии. Остро назревала всюду одна и та же мысль: если порядки будут не изменены, не демократизированы — катастрофа неминуема.






Василий Горн о Гражданской войне на северо-западе России. Часть VIII

Из книги Василия Леопольдовича Горна «Гражданская война на северо-западе России».

В вотчине Балаховича, во Пскове, события шли своим чередом...
Частые натиски большевиков извне, безработица, спекуляция, отсутствие судов, полный административный произвол и казни, казни без конца — внутри. Вешали по-прежнему днем, но не на фонарях, а на специально выстроенной на Сенной площади виселице. Всесильный начальник контрразведки Балаховича полк. Энгельгардт находился в апогее своего безудержного произвола и вешал, игнорируя даже фиговые листки военно-полевой юстиции.
[Читать далее]Беспрерывные казни и связанные с ними сцены измучили нервы обывателей до крайности. Но об общественном протесте и речи не могло быть: ужас сковал все уста. Келейно кое-кто из жителей обратился за содействием к псковскому архиерею, прося последнего повлиять на Балаховича и прекратить во Пскове эти открытые убийства. Архиерей немедленно пошел навстречу воплю обывателей, но Балахович предупредил этот ход. Не дожидаясь визита архиерея, Балахович через одного из своих клевретов дал понять владыке, что, мол, отказать в просьбе архиерею ему, Балаховичу, неловко, а удовлетворить такой просьбы он не может. Так и кончилась эта попытка ничем. Генерал Арсеньев, в качестве начальника 2-го корпуса, по-прежнему имел мало солдат, уйму канцелярий и ноль авторитета у Балаховича. Вновь испеченный псковский губернатор барон Крюденер-Струве в теории должен был управлять сворой комендантов, прекрасно усвоивших всю безбрежность знаменитых приказов Хомутова — Родзянко и не нуждавшихся ни в какой дополнительной науке, практически же новый губернатор так таки и не успел ничем себя проявить: сначала не мог устроиться, а потом город пал. Псковичам фамилия этого губернатора была памятна еще со времен немецкой оккупации. Тогда барон Крюденер-Струве прочился на ту же губернаторскую должность со стороны… немецких оккупационных властей, представлявшихся во Пскове персонами одна другой реакционнее. То, что господин барон пришел к нам позже в той же должности, но через другие двери, лучше всего характеризовало установившийся политический режим.
… русское деревенское население из сочувствующего белым, под влиянием режима Хомутовских комендантов и налетов балаховцев, превратилось понемногу в равнодушное, а иногда и прямо враждебное, причем враждебность переносилась также на эстонцев, как собратьев по оружию с русскими белыми. На этой почве однажды произошел совсем печальный случай. Одна деревня, раздраженная произволом белой администрации, ночью по лесной тропинке провела в тыл белой дежурной заставы большевистских солдат, и те вырезали несколько человек сонных эстонцев. После этого случая крестьяне стали чаще и чаще поговаривать, что им «не нужно ни белых, ни красных», а эстонские солдаты роптать, что их руками хотят поддерживать русских помещиков против русских крестьян.
Еще больше поддерживала брожение умов упорная большевистская агитация, которая умело использовала все неприглядные стороны белого управления. В некоторых большевистских прокламациях, например, весьма ядовито спрашивали эстонских солдат: «За что воюет ваша «демократическая» армия? Своих баронов вы прогнали, а русским крестьянам хотите вернуть царя и помещиков!» Солдаты несли эти прокламации своим офицерам, осаждали их щекотливыми вопросами, а те не знали, что отвечать, в глубине души иногда вполне разделяя солдатские недоумения…
Ближайшим результатом уроков, преподанных действительностью, было то, что приближенные генерала начали строить глазки общественности: нельзя ли, мол, как-нибудь перетянуть общественные симпатии на свою сторону, а там, через посредство общественных деятелей, повлиять и на эстонцев. Стали предлагать сотрудничество в своей газете, пробовали собрать для «беседы и взаимного ознакомления» более видных представителей интеллигенции. Но в первом случае их поблагодарили «за честь», а во втором — на беседу собрались, кажется, одни унылые и запуганные чиновники, не обладавшие достаточным гражданским мужеством, чтобы сказать начальству всю правду в глаза.
Одновременно или несколько ранее стал действовать в том же направлении г. Иванов. Как всегда, в теории он великолепно разбирался в положении данного момента, но Пскову эта фигура была настолько ясна и понятна, что практически ввести в заблуждение он уже никого не мог…
Г. Иванов сообщил, что он приехал из Ревеля. Виделся там с членами эстонского правительства и с главнокомандующим ген. Лайдонером. Может определенно заявить, что в ближайшее время, не позже августа месяца (разговор происходил в середине июля), эстонцы отойдут на свою границу (укрепленную линию Изборска). Отход вызывается желанием сохранить боеспособность армии и нежеланием помогать русской реакции во главе с Родзянко и Хомутовым. По мнению г. Иванова, выход из создавшегося положения один: должна быть образована Псковская Республика. Командование белыми вооруженными силами должно перейти к Булак-Балаховичу, главнокомандование — к генералу Лайдонеру. Гражданское управление должно быть построено самостоятельно, военная власть в него не вмешивается. На указание П. А. Богданова, что область без средств, продовольствия, без боевого снабжения армии существовать не сможет, что рассчитывать на получение всего этого с населения не приходится, г. Иванов отвечал, что помощь со стороны Эстии и союзников, пока Республика станет на ноги, будет безусловно обеспечена, и что вообще иного выхода нет, так как, после ухода эстонских войск, Псков будет сразу занят большевиками…
В июле же во Псков приезжал корреспондент газеты «Таймс» Поллок и имел беседу в кабинете городского головы с самим головой Ф. Г. Эйшинским…
Ф. Г. Эйшинский довольно подробно остановился на трудностях снабжения продовольствием и предметами первой необходимости городского населения, вызывавшихся тогда недостатком их, с одной стороны, и требованием штаба снабжения (полк. Поляков) расчета за доставленное продовольствие царскими и думскими деньгами, которых не было у населения — с другой. Указывал на отсутствие заработка и общего обнищания горожан. Резко отрицательно отозвался о произволе русских военных властей, в частности, о виселицах, поборах, арестах. Подчеркнул ложность политики удушения органов самоуправления…
Богданов нарисовал яркую картину деревенских переживаний. Сельское население Псковской губернии, по его словам, встречало белых с великой радостью, рассматривая их, как избавителей от большевиков, молодежь шла добровольцами в армию, безропотно выполнялись все повинности, в том числе самая трудная подводная. Военная власть вместо привлечения на свою сторону крестьянства, путем организации разумного управления, пошла по пути восстановления помещика в деревне. Вместо восстановления органов самоуправления и привлечения к работе широких слоев населения, Родзянко и Хомутов восстановили давно умершее, сконструировав по принципу назначения уездную земскую управу, куда назначены все шесть членов из бывших помещиков. Приказом № 14 деревня отдана на поток и разгромление комендантам. Под их покровительством расцвело доносительство и кляузы, в результате которых люди арестовываются и даже вешаются ни за что, ни про что. Результаты на лицо — деревня все чаще и чаще говорит: белые не лучше красных. Недалеко то время, когда фронт развалится. Этот развал неизбежен, ибо деревня отзовет своих сыновей…
Когда Богданов кончил, получилась пауза, после которой г. Поллок спросил:
«А знаете ли вы, что если все, что вы говорите, я помещу в «Таймсе», всякая помощь Юденичу будет прекращена?»
П. А. Богданов на это ответил:
— Я говорю не для того, чтобы вы лишили вовсе, или увеличили помощь генералам, а для того, чтобы вы знали, что помощь при данном положении не достигает цели…
Пиндинг (бывший русский офицер, эстонец), довольно подробно познакомил нас с настроением своих войск и категорически высказался за необходимость скорейшего изменения политического курса, иначе они — эстонцы — уведут свои войска к своей границе и Псков автоматически окажется снова в руках большевиков.
«Как мы можем помогать вам, — говорил полковник, — если у вас такие порядки, за которые наши солдаты не хотят проливать свою кровь…
Если понадобится переворот во Пскове, это произойдет просто и безболезненно: придется арестовать только двух генералов, потому что и начальник штаба корпуса согласен на переворот.
…обращаясь к представителям Антанты, мы видели в них единственную силу, которая могла заставить наших реакционеров внять голосу людей из общества.
…Псков успел уже пережить целый период белого движения и ныне почти накануне гибели, а о членах какого-то Политического Совещания никто из нас, псковичей, не слыхал.
«Очень просто», — отвечают мне, — «они постоянно живут в Гельсингфорсе, сюда почти не показываются и никаких мер против творящихся во внутренней политике безобразий сами не принимают и другим принимать не дают».
Мои собеседники энергично критикуют англичан, которые не видят, что у них творится под носом и не понимают, что дело идет к катастрофе на всех фронтах. Рассказывают попутно про ямбургские безобразия Бибикова, про Хомутова, про Маркова. В середине лета, говорят они, приезжал оттуда председатель земской управы, член Госуд. Думы И. Т. Евсеев и искал «центра, управляющего», чтобы обратить внимание на царящий у них произвол и вообще упорядочить политическую сторону белых начинаний. Уехал, конечно, разочарованный, убедившись на месте, что центра, в сущности, никакого нет. В итоге длинной беседы убеждаюсь, что недовольство белым режимом повсеместное.
…между нынешними белым и большевистским режимом для широких кругов населения разница ничтожная: мучат и грабят те и другие.
…критикуемое всеми Политическое Совещание переживало агонию, Юденич отказался подписать предложенную ему декларацию, когда Ямбург пал и ген. Гоф стал настойчиво советовать ген. Юденичу очистить тыл и демократизировать управление. Всех этих деталей мы в то время не знали, но кругом определенно чувствовалась крайне напряженная политическая атмосфера, и ясно было, что должен быть найден какой-то выход и власть реформирована. Требования перемен ползли с самых разнообразных сторон, а о необходимости образования правительства говорилось почти открыто…
Почти одновременно ген. Юденич получил два ультиматума с самых крайних полюсов: письмо англ. генерала Гофа и меморандум (или резолюцию) русских социалистов в Ревеле…
Получив от социалистов требование демократизировать режим, ген. Юденич, конечно, вовсе им не ответил, но контрразведка, как потом выяснилось, получила новое ответственное поручение держать весь блок под строжайшим наблюдением и о всех его практических шагах неукоснительно и немедленно доносить.
Ген. Гоф писал в других тонах, но чисто политическая часть его письма била, в сущности, в ту же точку.
«Тот маленький факт, что Россия не могла объединить Эстонию, Латвию и латышей в одну демократическую единицу, затем двинуться сообща на красную Россию, не предвещает ничего хорошего в будущем для того класса белых русских, которые в данную минуту обращают во врагов своих друзей и приводят в уныние всех желающих добра России.
…при существующем настроении ваших офицеров наступление немыслимо.
И, если не будет улучшения в этом направлении и не будет выражено искреннее желание схватиться на смертный бой с большевиками, то мне придется серьезно подумать о том, не лучше ли послать боевые припасы, предназначенные для вас, на другой фронт, где они будут использованы в борьбе против большевиков, а не против ваших друзей и соседей»...
Гоф выразил в своем письме настроение, которое тогда разделяли многие русские люди.
Англичане не ограничились прокламированием своих взглядов в письмах к генералам и от слов стали переходить к делу. Приехавший во Псков в начале августа уполномоченный Гофа, ген. Марш, созвал там собрание начальников главных частей (эстонских и русских) и впервые заговорил публично о необходимости образования на северо-западе России своего русского правительства.
На собрании присутствовали: нач. 2-го корпуса русской армии ген. Арсеньев, нач. штаба Балаховича полк. Стоякин, нач. 2-й эстонской дивизии полк. Пускар, офицер Озоль, начальник эстонских бронепоездов кап. Партц и эстонский консул во Пскове полк. Пиндинг. Детали совещания мне неизвестны, суть же сводилась к следующему. Ген. Марш заявил собравшимся, что поражение Колчака и отдаленность Деникина создают необходимость иного способа восстановления России, а именно путем создания областных правительств и что нужно создать областное северо-западное правительство, которое признает, между прочим, и самостоятельность Эстонии и Латвии. Все, кроме ген. Арсеньева, согласились с справедливостью суждений ген. Марша и на другой день, по просьбе его, представили ему подписанными каких-то шесть пунктов…
Состоялось соглашение об областных организациях с взаимным признанием; каждая область автономна и сама выбирает, как свое правительство, так и своего главнокомандующего…
В Ревеле я встретился также с г. Ивановым... Он делал мне весьма прозрачные намеки, что при поддержке эстонского правительства они с Балаховичем намерены свергнуть золотопогонников (ген. Юденича со штабом) и поставить во главе корпуса опять ген. Родзянко, что он будет сегодня (6 авг.) видеться с ген. Гофом, чтобы выяснить его настроение, и что демократизация фронта единственное спасение. На другой день (7 авг.), заинтересованный беседой Иванова с Гофом, я снова виделся с Ивановым. Никакого Гофа он не видел и быстро перешел к разговору на отношения псковичей к ним — Иванову и Балаховичу, прося в моем лице гласных думы поддержать их. Я ему, разумеется, категорически отказал, говоря, что два с половиной месяца режима Балаховича достаточно показали городу, какую цену имеет его «демократизм». Тогда Иванов пришел в возбуждение и стал уверять меня, что ни грабежей, ни вешалок больше не будет, что все пойдет по-новому, что снабжение и средства дадут эстонцы. «Поздно теперь отступать, я сегодня еду во Псков, со мной представитель Гофа и все будет кончено» — стращал меня на прощанье г. Иванов.
На заседании Русского Совета, бывшем около того же времени, я подробно ознакомил собравшихся с положением дел во Пскове и просил их высказать, что они думают обо всем мною сказанном и в чем видят выход. В ответ я услышал упреки по адресу ген. Родзянко, ген. Крузенштиерна, полк. Полякова, да так на этих частностях собрание и растаяло. Значит, на них тоже нечего было рассчитывать…
Эстонские военные круги, которые не верят в прочность Эстонии при существовании в России большевиков, рассчитывают на этой базе вновь поднять дух своих солдат и совместными усилиями с русскими белыми пойти, быть может, даже… на Петроград…

Порку солдат генерал [Юденич] решительно опровергал и заявил, что приказа об этом не издаст до тех пор, пока ему не представят фактов. Факты было ему обещано представить, и впоследствии действительно всплыли вещи прямо оглушительные…
Порка, которую в заседании 5 сентября так жарко отрицал главнокомандующий ген. Юденич, в действительности имела место и нередко применялась административными и судебными военными властями…
Кстати подошел один, особенно возмутительный случай, дошедший до сведения министерства юстиции. Какой-то ротмистр потребовал однажды к себе ветеринарного врача, а когда врач немного замешкался, ротмистр велел выдрать его.

Постепенно, шаг за шагом, определенно выяснилось, что Юденич слабохарактерен, нерешителен, вял и совершенно не в состоянии произвести необходимых реформ в армии, — наоборот, Родзянко настойчив, упрям и явно стоит поперек дороги всем начинаниям правительства.

Родзянко объяснялся в официальном заседании. Ему был разъяснен смысл и характер правительственного постановления о пропаганде, а затем П. А. Богданов спросил Родзянку, что сделано последним, чтобы его штаб не вел черносотенной агитации? Родзянко категорически ответил, что такой агитации в его штабе совсем не ведется. Тогда Богданов упомянул о распространяемой штабом прокламации «Думы рабочего» и при дальнейших возражениях ген. Родзянко тут же предъявил эту прокламацию, прочтя из нее ряд выдержек, в которых определенно восхваляется эпоха царизма, проповедуется дубровинский антисемитизм, а в числе «светлых имен» иереев, угнетаемых большевиками, подчеркиваются имена столпов «союза русского народа» — еп. Гермогена и протоиерея Восторгова. Прокламация была подписана «Рабочий-Горемыка» и больше никаких следов, кем и где она выпущена. Ген. Родзянко определенно не признал ее за свою и выразил уверенность, что это подброшенная, большевистская. Явной черносотенности ее даже он не стал отрицать. Богданову пришлось только пожать плечами, потому что в тот момент не было опровергающих генерала доказательств. На вопрос того же Богданова, на каком основании расклеивались в Гдове объявления ген. Родзянко, запрещающие членам правительства появление на фронте, — ген. Родзянко столь же категорически заверил, что никогда и никаких объявлений указанного сорта он не издавал и не приказывал расклеивать, а когда услышал тут же восклицания сомнения, воспылал обидой: «что ж вы слову офицера не верите?!»…
Дискредитируя правительство такими «обращениями» к публике и дискредитируя себя и свою работу прокламациями в роде «Думы рабочего», господа эти упорно закрывали глаза на действительность и не хотели видеть того, что бросалось на каждом шагу даже иностранцам. Бежавший из Петрограда и пробравшийся в начале сентября через фронт и прифронтовую полосу англичанин г. Дюкс в беседе с нашими министрами, например, настойчиво рекомендовал «осведомить крестьян, что новое правительство не отнимет у них земли до решения Учредительного Собрания, иначе все крестьянство будет против нас, как и сейчас оно против Северо-зап. Армии из-за приказа № 13»…