January 18th, 2020

Василий Горн о Гражданской войне на северо-западе России. Часть IX

Из книги Василия Леопольдовича Горна «Гражданская война на северо-западе России».

Вернувшись только что с объезда фронта, ген. Марш был крайне недоволен виденной им картиной. По его словам, на фронте полный ералаш: ни генерал Юденич, ни кто иной не знает, где какая часть расположена и кто ею командует. Если ген. Юденич не наведет в течение недели порядка, то Марш склонен настаивать на передаче ген. Лайдонеру командования и русскими войсками. В области политического управления генерал решил: 1) что завтра (10-го) он пригласит к себе членов Политического Совещания для беседы и организации исполнительной власти, 2) что необходимо создать Северо-Западное Областное Правительство с Карташевым — премьером, Крузенштиерном младшим — мин. ин. дел, Ивановым — мин. внутр. дел (иначе он будет устраивать coup d’êtat с Балаховичем), министрами Лианозовым и Суворовым и без Кузьмина-Караваева…
То, что произошло дальше, имеется в двух официальных протоколах от 10-го и 11-го августа. …я помещаю их в выдержках, дополнив некоторыми, сохранившимися в памяти, интересными и характерными подробностями.
Присутствуют: А. В. Карташев, С. Г. Лианозов, М. Н. Суворов, В. Д. Кузьмин-Караваев, М. С. Маргулиес, К. А. Крузенштиерн, К. А. Александров, В. Л. Горн, М. М. Филиппео, Н. Н. Иванов, корреспондент «Таймса» г. Поллок и представители миссий: францусской, английской и американской. Ген. Марш, стоя и заглядывая в какой-то листик в руках, обращается к собравшимся с речью на русском языке приблизительно такого содержания: «…Союзники считают необходимым создать правительство Сев. Зап. Области России, не выходя из этой комнаты. Теперь 6 ¼ час., я вам даю время до 7 часов, так как в семь часов приедут представители эстонского правительства для переговоров с тем правительством, которое вы выберете. Если вы этого не сделаете, то мы, союзники, бросим вас. Вот лица, желательные союзникам в качестве членов правительства (читает с бумажки)…
[Читать дальше]Кто-то из «гельсингфорцев» говорит: «А как же адмирал Колчак!»
«Колчак!… Колчак где-то далеко, да и неизвестно, существует ли он еще» — отрывочно бросает ген. Марш и уходит в боковую комнату вместе с членами миссий.
По уходе генерала — краткая, мгновение, пауза. Замечаю в списке подчеркнутое отсутствие имен генерала Юденича и проф. Кузьмина-Караваева; с другой стороны названы лица, явно нежелательные общественным кругам…
Ген. Суворов с своей стороны предлагает такую формулу решения: в виду крайней спешности, приглашенные лица принимают на себя обязанность в кратчайший срок образовать правительственную власть…
За формулу ген. Суворова, по разным очевидно соображениям, хватаются все. Она единогласно принимается и объявляется ген. Маршу. Он благодарит собравшихся и заявляет:
«Но мне сейчас нужны поименно министр-президент, военный и министр иностранных дел, чтобы подписать в 7 час. вечера с эстонцами следующую бумагу (читает):
Правительство русской Сев. Зап. Области, включая прежних губерний: Петроградскую, Псковскую и Новгородскую, признало абсолютную независимость Эстонии…»
Ген. Марш заявил, что положение совсем критическое и просил последовать за ним одного С. Г. Лианозова в отдельную комнату, куда удалились и все чины миссий. Недоумеваем. Проходит минут 10 и С. Г. возвращается с листом, на котором на неграмотном русском языке написано признание эстонской независимости новым северо-зап. правительством и признание ген. Юденича главнокомандующим нашей армией. По словам С. Г., ген. Марш потребовал от него, чтобы он подписал бумагу первый, а затем будут вызывать по очереди для подписания каждого из остальных, что такой способ необходим, ибо если нам предоставить решать вопрос вместе, то «русские всегда очень много говорят», и мы ни до чего не договоримся, а в отдельности каждый подпишет.
…все присутствующие единогласно нашли, что… признание полной независимости Эстляндии приемлемо для всех…
Еще ранее того, во время обсуждения документа, помню, мне резко бросилась в глаза односторонность акта и я обратил на нее внимание присутствующих.
«Конечно, конечно, — сказал кто-то из них, — в первом акте признание Эстонии компенсировалось ее военной помощью нам, а здесь и это обязательство убрано!»
Видимо, эстонцы в чем-то уперлись и ген. Марш, напуганный ими за участь нашего фронта, решился требовать от нас признания Эстонии без всяких условий…
После подписания заявления вышел ген. Марш, приветствовал образовавшееся Правительство и извинился за свою несколько грубоватую настойчивость, проявленную по отношению к нам в этом событии…
На вопрос г. Иванова Маршу, читал ли он телеграмму Юденича и как он ее находит, ген. Марш ответил: «я нахожу, что она слишком автократична…
Если ген. Юденич неприемлем левой части правительства, то он завтра же будет заменен другим генералом»…
Между тем правительства, в виде точно очерченного кабинета, еще не было, а имелось какое-то туманное образование, из которого должно было выйти реальное правительство и в котором наметился пока С. Г. Лианозов, как предположительный премьер.
Проект образовать правительство с премьер-министром ген. Юденичем исчезает столь же быстро, как и возникает, но С. Г. Лианозов определенно настаивает, чтобы портфель военного министра и главнокомандование остались за ген. Юденичем. Соображение (не высказываемое, впрочем, прямо) довольно простое: отстранить ген. Юденича, значит войти в открытый конфликт с адмиралом Колчаком, назначившим ген. Юденича главнокомандующим, и потерять в таком случае ту денежную поддержку для ведения войны на северо-западном фронте России, которую Колчак уже обещал Юденичу. Довод и для левого крыла сильный. Союзники о денежной помощи вовсе молчат, а без денег нельзя вести борьбы…
Появляется впервые ген. Юденич... По внешности — среднего роста, коренастый хохол, с длинными густыми усами вниз; впечатления интеллигентности не производит…
Родзянко стал жаловаться на ингерманландцев, которые снова начинают вести себя по отношению к русским вызывающе, поносил Балаховича, что он выпускает фальшивые деньги во Пскове, просил устранить эстонские стеснения при переезде их границы в Нарве. Вандам требовал, чтобы правительство заключило с англичанами «договор» на поставку всего нужного для армии, «обязав» их продолжать снабжение армии и зимой, если бы осенью не удалось взять Петроград. М. С. Маргулиес тут не выдерживает и начинает разъяснять генералу, что наше положение вовсе не таково, чтобы мы могли «обязывать» англичан. «Англичане не контрагенты наши, а благодетели»...
…при отсутствии всякого флота немножко смешно было говорить о портфеле «морского министра», но мы с самого начала смотрели на наш кабинет скорее, как на руководящую общей работой политическую коллегию, нежели на «министерства» в общепринятом смысле…
Завтракали с Балаховичем… Говорит с польским акцентом, житейски умен, крайне осторожен, говорит без конца о себе в приемлемо-хвастливом тоне. Болтает, перескакивая с темы на тему, пьет мало. Сообщил:
…отношение крестьян к нему любовное: верят в «батьку», солдаты на него молятся; он в присутствии англичан заставил полк стать на колени и присягать в верности ему…
Послал молодого солдата повезти в соседний отряд диспозицию и получить от него сведения. Солдат не вернулся в тот день. На следующий день Балахович с кавалерийским отрядом... встречает посланного солдата, который сообщает, что отряда, к которому его послали, не нашел в указанном месте, а дальше идти искать его не нашел нужным, поэтому остался ночевать в деревне, а теперь возвращается обратно в свою часть, телефонировать отряду не догадался. Солдат молодой, неопытный. Балахович в наказание приказал его выпороть шомполами тут же. Высеченный встал, и когда отошел на сто шагов, вынул из кармана револьвер и застрелился.
…«не надо казнить без суда — какой-нибудь суд обязательно всегда нужен» и тут же: «коммунистов я вешаю немедленно»;
Юденич требовал предания суду его офицера, печатавшего фальшивые керенки. Балахович ответил: предайте меня суду, я приказал печатать — мне нужно было что-нибудь дать тем партизанам, которых я послал в тыл большевикам (про расплату этими деньгами с псковскими ресторанами, конечно, ни слова. В. Г.)…
…«я женился, чтобы создать себе положение (на немецкой баронессе)» (далее следует слишком интимное, опускаемое мною пояснение. В. Г.)…
…«пришел я в Гдов. Ко мне является раввин благодарить за освобождение от большевиков, а я ему говорю: Все это хорошо, мои войска нуждаются в деньгах, тащите их завтра же, если не принесете — напомню вам о себе; (рассказывает, копируя еврейский акцент, спохватывается, видя серьезные наши лица). Принес 35 тысяч, вместо ста, а вот во Пскове до 500 тысяч собрали...
…монахи под Псковом в Мирожском монастыре записались в коммунисты; мы в монастыре забрали два пуда серебра и пуд золота…
…я смотрю так: англичане дают деньги — бери, немцы дают — бери…»
«С военной точки зрения он преступник, но все же молодец, полезен в теперешней обстановке» — говорил в те дни о Балаховиче генерал Юденич…
Вокруг имен ген. Балаховича и Арсеньева немедленно же завязалась острая борьба. Масло в этот огонь подлили англичане. Совершенно безвредный для Балаховича, сидевший во Пскове ген. Арсеньев, показался вредным для англичан: его считали завзятым германофилом и на этом основании (подсунутом бесспорно эстонцами же) генерал Гоф пытался вовсе удалить генерала Арсеньева с фронта. Не знаю, был ли на самом деле ген. Арсеньевъ убежденным германофилом, но что он был реакционером чистой воды — в этом не было никакого сомнения. …для нас — псковичей и вешатель Балахович и реакционер Арсеньев оба были неприемлемы, но спроси нас вовремя генерал Юденич, мы, во всяком случае, вряд ли порекомендовали бы ему «убрать» Балаховича именно в тот критический для псковского фронта момент. Предполагая сначала оставить Балаховича и удалить ген. Арсеньева, ген. Юденич в короткое время повернул свою позицию в обратную сторону и удалил того, кого хотел оставить, и оставил того, кого хотел удалить. Случай весьма характерный для бесхарактерного ген. Юденича!

О всех «проделках» Балаховича ген. Родзянко и его присные знали не первый день, знали, как все это отзывается на населении, но не предпринимали решительных мер до тех пор, пока не тронули ген. Арсеньева. С этого момента оказались все средства возмездия пригодны, даже не считаясь с критическим состоянием псковского фронта…
А «на следующий день (24 авг. В. Г.), — пишет Родзянко, — вернувшись в Нарву, я получил от полк. Пермыкина донесение о том, что ген. Балахович и еще несколько лиц арестованы, а полк. Стоякин убит при попытке к побегу из под ареста. Дополнительно было сообщено, что ген. Балахович обманул прап. графа Шувалова, надзору которого он был поручен, и, нарушив офицерское слово, бежал верхом к эстонцам»…

С 25 на 26 августа (через полтора суток после ухода белых!) Псков вновь заняли большевики.
…главная масса эстонских солдат — опора города — почти стихийно поднялась и двинулась с позиций самотеком в памятную мне ночь с 20 на 21 августа и тем разом открыла большевикам фронт на большом расстоянии.
…эстонским солдатам надоело играть роль приказчиков русского черносотенного режима в занятой полосе и они, потеряв терпение, сами двинулись к своей границе, нацепив красные банты на грудь.
Образование нашего правительства, опередившее отход армии всего на день, на два, явилось настолько запоздалым событием, что оно само по себе бессильно было что либо изменить в сложившейся психике эстонских солдат, тем более, что о событии писалось только в эстонской прокламации, а ген. Арсеньев, конечно, и пальцем не шевельнул, чтобы обнародовать во Пскове и подтвердить этот факт с русской стороны. Наоборот, здесь все оставалось по-старому: и вешалка, и порка и золотые погоны…
…отступающая через Псков эстонская армия вела себя крайне враждебно по отношению к нашему командованию. Уходящие солдаты платили, видимо, дань озлобления и ненависти, скопившейся у них за целых четыре месяца от созерцания картин насаждения повсюду старых русских порядков, и вряд ли бы они вообще поверили в этот критический момент искренности признания независимости их родины со стороны ни в чем не изменившихся «золотопогонников»…
«Быстрое продвижение большевиков ко Пскову», — писал я в статье «Роковая ошибка» («Свободная Россия» № 4 от 29 авг. 1919 г.) — вовсе не результат плохого военного руководства с нашей стороны; причины этому лежат гораздо глубже и, будем говорить прямо, — в перемене настроения народных масс. Всегда следовало твердо помнить, что мы ведем не обыкновенную, а гражданскую войну , и что в этой войне, в которой борющиеся стороны, каждая по своему, стараются упрочить свой общественный порядок, прежде всего необходимо обратить внимание на социальное и политическое устроение занимаемых войсками территорий…
К сожалению не такова была действительность. До самого последнего времени на местах была политика, которая не только не внесла устройства в местную жизнь, но самым так сказать букетом своего существования она убивала волю к борьбе у солдат, охлождала симпатии крестьян к белой власти. На устах святое имя учредительного собрания, на деле — передача покосов помещику… Внедрение в сельскую жизнь под старыми опостылевшими народу ярлыками прежней администрации, передача земского самоуправления в руки землевладельцев, оставивших в народе печальную память своекорыстия и тупости близоруких опекунов народа, и вряд ли нужно говорить об отрицательном отношении глубокой толщи народа к подобному политическому курсу. Такой политикой народа не проведешь!
Некоторые господа давно усвоили себе странную манеру винить в существовании у нас большевизма мужика. Это он-де провел их в учредительное собрание, он де поддерживал их силой крестьянских штыков. Да, он, неграмотный — в слепой вере в царство Божие на земле, сбитый с толку, обманутый. А что делают господа «критики»? Где их образование, опыт, когда они с усилиями, достойными лучшей участи, бессмысленно цепляются за все старое, лукаво пытаясь повернуть вспять великое колесо истории. Нет, они ничему не научились, они ничего не забыли! И за это короткое время своего хозяйничанья они натворили столько дел, что вряд ли их скоро и расхлебаешь… Растлевающее влияние их деятельности настолько подорвало доверие к власти, что теперь нужна упорная и долгая работа, чтобы вернуть снова ту добрую и радостную улыбку, с которой народ встречал впервые наши белые войска…»
Красных, радостных дней у правительства вовсе не было. С первых же дней его существования начались подкопы, интриги, измена, обман, ложь, клевета и инсинуации. Позже ад существования пополнился еще заговорами, и одна часть членов правительства организовала форменную слежку за другой.
…в Ревеле, продолжал борьбу с правительством г. Иванов. Издаваемая им газета «Новая Россия» только и занималась тем, что старалась во что бы то ни стало уронить престиж правительства и в русских и в эстонских кругах. В то же время по какой-то странной логике издатель и редактор ее — г. Иванов упорно добивался аннулирования постановления об его исключении и настойчиво стремился вернуться в ряды той самой коллегии, которую пытался дискредитировать печатно всеми доступными ему средствами. Сначала Иванов явился к С. Г. Лианозову и доказывал, что мы не имеем права никого «увольнять», а когда это не подействовало, прислал на другой день письмо на имя С. Г., прося последнего передать совету министров, что фраза «мне стыдно называться русским министром» — обусловлена ужасными событиями и настроением. Ответа на письмо не последовало. Иванов обратился с жалобой к... ген. Маршу и получил ответ: можете считать себя выбывшим из состава правительства!
Балахович действовал иначе. Будучи объявлен ген. Юденичем «бежавшим и исключенным из армии», он в полной генеральской форме разгуливал на глазах у всех в Ревеле и ежеминутно мог столкнуться с Юденичем нос к носу. Дело в том, что историей с его арестом были недовольны англичане и ген. Лайдонер и потому эстонцы, к вящему урону авторитета русского главнокомандующего, явно допустили браваду Балаховича. Получалось нечто прямо возмутительное. Вся братия, купно с «батькой», официально разыскивалась и подлежала суду (полк. Энгельгардт был уже пойман и посажен в тюрьму), фактически же Балахович жил в самой видной гостинице, почти со всеми своими ушкуйниками, в совершенной неприкосновенности.

Настроение эстонских солдат в течение августа из боевого, активного стало меняться на неустойчивое, раздражительное, склонное к бунтарству, вследствие чего как будто в самом деле следовало подумать о прекращении, а не о продолжении войны…
…группу ген. Лайдонера отчасти еще подстегивало молодое офицерство (бывшие студенты, учителя и проч.), пришлые в кадровой среде и гнувшие, как интеллигенты-разночинцы, больше к социалистическому лагерю. Эта часть офицерства, находившаяся под влиянием единственного в кабинете видного социалистического министра Геллата, резко враждебно относилась к представителям русского командования и скорее (но не совсем!) стояла за прекращение войны и соглашение с большевиками.
Солдатская масса — та давно жаждала мира, хотела домой и, конечно, больше и охотнее прислушивалась к тем людям, к тем течениям, которые сулили окончание военных походов. Более культурные, чем наши (все грамотные) эстонские парни всегда читали свои и преимущественно социалистические газеты, так что взгляд их на общие перспективы и отношение к русской армии и в особенности к «золотопогонникам» был достаточно обработан левой прессой. Признание эстонской независимости — лозунг ранее довольно популярный среди более интеллигентных солдат — тоже перестал их привлекать, после того как собственные и зарубежные большевики их тайно и явно уверили, что они скорее получат это признание от Советской России, чем от русских «белогвардейцев», сидящих по разным Парижам и Лондонам. «Золотопогонники», действующие в пределах Эстонии, тоже не спешили их разуверить в этом.
И еще была сторона у многоликого эстонского Януса. По отношению к Антанте. Перечить ей не смели, ни правые ни левые, ибо зависели от нее кругом, а потому «наружно» поддакивали, фактически старались выцыганить что только можно, сами же действовали, «яко раб ленивый и лукавый» — два шага вперед, да пять назад, обычно всячески затягивая ответы и избегая всякой определенности, поскольку речь шла об обязательствах со стороны Эстонии.
В итоге переплетение всех отмеченных течений, речушек и ручейков давало среднюю равнодействующую скорее не в пользу наших начинаний.
…эстонское правительство… арестовало… 108 депутатов, как определенных большевиков, а съезд закрыло. По отношению к арестованным, эстонцам по происхождению и подданству, была применена не лишенная яда и остроумия мера: «если у нас «ад», а в Совдепии «рай», то и отправляйтесь туда» — примерно сказало эстонское начальство, и всех арестованных быстрым манером препроводило на советскую границу! По пути следования их к границе вышло, однако, какое-то и до сих пор недостаточно расследованное «недоразумение»: перед границей высылаемые были пересортированы в вагонах, задний вагон оказался отцепленным, а находившиеся в нем арестованные выведены потом в поле и расстреляны. Что-то человек около 30-ти и в том числе некий доктор эстонец Ребоне. Говорят, в последний вагон перевели наиболее заведомых и отчаянных большевиков.




Василий Горн о Гражданской войне на северо-западе России. Часть X

Из книги Василия Леопольдовича Горна «Гражданская война на северо-западе России».

Чем больше сгущалось на нашем политическом горизонте туч, тем скорее нужно было действовать. Я с П. А. Богдановым пошли информироваться о настроении радикальной части эстонского парламента… Эти беседы в большей своей части зафиксированы в официальном протоколе…
Северо-западное правительство получило очень скверное наследство. Политика русского штаба была определенно реакционная и грубо националистическая. Учитывая вред такой политики, эстонский полковник Теннисон своевременно не раз советовал ген. Родзянко изменить этот курс и удалить из армии реакционеров, главный контингент которых составляют разные бароны. Родзянко не только не обращал на это внимания, но и сам действовал в том же направлении, закрывая в русской полосе Эстонии и эстонские и ингерманландские школы, разоружая ингерманландцев. Направление было реакционным и в других областях управления, вследствие чего это скоро поняло население и солдаты армии, и начались неуспехи. Эстонские общественные круги настолько отрицательно относятся к политике деятелей штаба, что приходилось неоднократно слышать высказываемые населением опасения насчет того, что такого рода деятели, захватив Петроград, поведут реакционную, шовинистическую политику, от которой эстонцы первые пострадают. Таким образом, с такой точки зрения идея совместного движения на Петроград непопулярна…
[Читать далее]Нахождение русского правительства в Ревеле будоражит некоторые народные круги, жаждущие вообще прекращения войны. Наличность русского правительства в столице Эстонии рассматривается, как постоянный casus belli…
Эстонские войска не хотят воевать в России. Это ясно было еще летом, когда велась операция на Остров. В комиссию по обороне уже тогда поступала масса писем от солдат, в которых указывалось на необходимость прекращения войны с большевиками на русской территории…
В декларации обращает внимание упоминание о Колчаке как верховном правителе. Этого не следовало упоминать, так как имя Колчака не пользуется популярностью в демократических кругах, а эстонцев просто заставляет настораживаться…
За немногими исключениями, все, что говорилось в упомянутых беседах, вполне разделялось всеми нашими штатскими министрами. Единственно, что мы могли бы со своей стороны посоветовать эстонским деятелям — это пореже говорить о русском шовинизме. Припадки собственного шовинизма в то время так часто посещали эстонскую прессу и ее государственных деятелей, что им по совести можно было бы сказать: «учителю, поучися сам».

Беспристрастная история впоследствии разберет, в какой мере играли роль французская зависть и коварство Альбиона в наших делах…
…в дипломатии Антанты или не получалось никакой логики или в ней была определенная логика, клонящаяся к дальнейшему расчленению России.
…буржуазные верхи в Европе в отношении к русской гражданской войне разошлись со своими низами самым капитальным образом. Антогонизирующие течения были и во Франции и в Англии, но давление низов на верхи в Англии, где пролетариат во много раз сильнее и относительно численнее, чем во Франции, временами оказывалось настолько сильно, что спутывало все политические карты правительства, делая поневоле его политику пестрой и непоследовательной.
Стоящий во главе английского военного министерства Черчилль был сторонником самой широкой помощи русскому «белому» движению, наоборот — английский премьер Ллойд-Джордж, ответственный за всю работу кабинета и вынужденный считаться с мощными течениями, господствовавшими в рабочих кварталах, вел колеблющуюся политику опасливой помощи «из-под полы». Официально он всячески уверял оппозицию, что никакой борьбы против большевиков британским правительством не ведется, не официально — закрывал глаза на ту помощь боевым снабжением, которую оказывал член его кабинета из арсеналов и интендантства военного министерства….
Обстоятельства, сопровождавшие отправку английского снаряжения, определенно указывали, кого боялся военный министр Черчилль. Корабли с пушками и снаряжением отправлялись из английских гаваней в неизвестном направлении, иначе рабочие отказывались их грузить. А в тех случаях, когда, казалось, эту бдительность удавалось обмануть, грузчики все-таки умудрялись тайно отвинтить у части пушек замки… Беспристрастный читатель газет наверное помнить, как в то время изворачивалось английское правительство, когда его донимали в прессе и в парламенте коварными вопросами вроде: «правда ли, что оно снабжает оружием армии, воюющие против большевиков!» «правда ли, что оно отправляло транспорты снаряжения для ген. Юденича?» и т. д. Премьер Ллойд-Джордж обычно никогда не давал прямых и удовлетворительных ответов.
В вопросе с признанием сев.-зап. правительства повторилась почти та же колеблющаяся политика…

На жалобы контроля ген. Юденич совершенно не реагировал. Я поехал в Нарву объясниться с ним лично. Предварительно я зашел там в полевой контроль и ген. Кудрявцев (главный полевой контролер) заявил мне еще две жалобы.
Интендант 1-й стрелковой дивизии кап. Н. Шахурин окончательно проворовался. Контроль уличил его в продаже казенной муки на сторону и в присвоении оставленного отступающими большевиками разного более или менее крупного имущества. Полевой контролер сделал представление главнокомандующему о немедленном отстранении от должности и предании суду интенданта, но казнокрад по-прежнему продолжал служить на своем месте, а от канцелярии главнокомандующего на рапорт Кудрявцева — ни звука. Чувствовалось заступничество главного интенданта.
Затем скандальная история получалась с вербовкой добровольцев в армию в Риге. Генерал, заведующий там вербовкой, состоял, правда, в непосредственном подчинении адмиралу Колчаку, но набираемые солдаты направлялись в нашу армию, со стороны ген. Юденича, видимо, отпускались туда какие-то денежные суммы, а все неблаговидности проделывались на глазах английских офицеров нашего побережья. Проделка состояла в том, что, получая от англичан в Риге полное довольствие на триста добровольцев, вербовочный генерал на самом деле имел лишь около сотни их, да и те не получали всего того богатства, которое отпустили англичане. Вербовочному бюро были переданы два ящика коньяку, табачные изделия, сахар, бисквиты, белая мука, консервы, сыр, маргарин, сало, фасоль и др. предметы, при чем табачные изделия частью пожертвовали рижские табачные фабриканты. Львиная часть добра или распродавалась, или потреблялась бюро лично, а под видом добровольцев на английский транспорт, направлявшийся в конце августа 1919 года в Гунгербург, посадили разных чиновников, отправлявшихся в Ревель в надежде найти какую-нибудь службу у сев.-зап. правительства, ехавших из отпуска или командировок наших офицеров и даже несколько спекулянтов, которых около Ревеля на железной дороге поджидал товар и которые, конечно, ни минуты не думали класть свой живот на поле брани. Скандал произошел еще в море, когда выяснилось, что корабль не зайдет в Ревель, а доставит всех «добровольцев» в район армии — в Гунгербург. Особенно, конечно, вопияли спекулянты и чиновники, обманутые в своих действительных намерениях. Начальник транспорта, английский офицер, к которому обратились с жалобой эти «добровольцы», потребовал у сопровождавшего транспорт русского офицера (помощника начальника Бюро) список эшелона и сам лично произвел проверку добровольцев. Выяснилось, что действительное число лиц, подлежащих сдаче в армию, весьма незначительно и что прочая братия ехала в Ревель в качестве приватных пассажиров вербовочного бюро, числясь в общем списке лишь для англичан. Британец пришел в гнев и повышенным голосом попросил русского офицера представить ему действительный список добровольцев, исключив из общего числа весь «маргарин».
Картина получилась в высшей степени отвратительная.
В Нарве «эшелон» заявил жалобу штабу армии и неоднократно требовал, чтобы его вернули назад в Ригу. Генерал Кудрявцев настаивал на ревизии вербовочного бюро и совершенно резонно писал в своем рапорте, что такие действия «порочат общерусское дело и наносят ему явный вред». Никакого ответа он не получил…
Словом, с денежным контролем в армии дело обстояло из рук вон плохо. Отчасти, как я сказал, пример неуважения к требованиям контроля подавали высшие чины армии, хотя бы те же генералы Родзянко и Юденич, бесконтрольные траты которого английской валюты, во много превышавшие траты армии в северо-западных рублях, делали работу военных контролеров вообще смехотворной. Гонялись за мелкой сошкой, а главный кит в это время оставался вне всякого контроля. Толки о подобной «привилегии» часто приходилось слышать в публике.
В сфере гражданского контроля, по другим министерствам, главное внимание было обращено на всяческое сокращение сильно распухших штатов, доставшихся в наследство от прежнего начальника тыла.

Английское снабжение, которого так напряженно ждала армия, было своего рода «Улитой», ехавшей на наш фронт очень медленно… Задержка произошла отчасти по вине самих же русских. Приехавший с этим пароходом полк. Владимиров рассказывал некоторым министрам, что отправку груза затормозил ген. Драгомиров, который на двух собраниях русских в Лондоне — в клубе и в русском посольстве — сделал заявление, что надо поддерживать тех, кто имеет уже успех, т. е. Деникина, и что груз следует направить на юг…
Около прибывшего английского парохода сейчас же началась борьба. Часть пушек оттягали эстонцы. Взяли бы 2/3, если б не отчаянное вмешательство М. С. Маргулиеса, немедленно кинувшегося за помощью к англ. полк. Пиригордону…
При разгрузке парохода выяснилось, что вещи лежат не в строгом порядке, благодаря чему комплекты одежды часто бывали разрознены. Чтобы всячески ускорить подачу хотя бы части одежды на мерзнущий фронт, посылали вещи в Нарву в том порядке, как их выгружали. Иначе рассудил в Нарве начальник хозяйственно-этапной части ген. Зильберг, заведовавший распределением и рассылкой одежды по корпусам. За две недели он отослал на фронт всего лишь 14 присланных вещей («не каплет!») и задержал все разрозненные комплекты, поджидая, когда можно будет собрать полный комплект!
«Как же это я пошлю шинель без штанов и френча?» — говорил мне и Маргулиесу ген. Зильберг в свое оправдание…
Впрочем, по словам ген. Ярославцева, Зильберг давал тогда еще более возмутительные ответы. Когда начальники частей с фронта упрекали его, что он в первую очередь одевает тыловиков, а не фронт, ген. Зильберг, ничуть не смущаясь, разъяснял:
«На фронте скорее сносят все или потеряют, будучи убиты, и потому спешить с выдачей нет смысла, в больших же городах — в Ревеле и Нарве — офицерам неудобно ходить плохо одетыми»…
В войсковые части снабжение пришло в конце сентября, начале октября. Понадобился почти месяц, чтобы произвести всю работу на таком близком и коротком фронте. Оказалось, что, из за частых передвижений солдат по фронту и неудовлетворительной связи, в штабе армии не знали толком, где какая часть стоит, какое количество всех солдат в армии, сколько солдат в отдельных полках. Вся военная канцелярщина поражала сложностью, громоздкостью, а толку от нее никакого не было. Старые военные чиновники всех рангов явно путались, противоречили друг другу, будучи решительно не в состоянии приспособиться к своеобразным условиям гражданской войны.
Как только появилось снабжение, начались хищения его. Посылка за посылкой стало выясняться, что в Ревеле отправлялось одно количество, а в Нарве интендантство принимало другое, всегда несколько меньшее.
…в продовольственном отношении армия со стороны другого союзника — американцев — была обставлена вполне удовлетворительно. Другое дело, сколько из всего снабжения и снаряжения попало непосредственно солдатам. Но в этом американцы и англичане, конечно, не повинны.

…со стороны всемогущих тогда в эмиграции колчаковских сфер — определенно враждебное к нам «за левизну» отношение. Вообще, в поисках помощи и содействия среди влиятельной эмиграции заграницей, нашему правительству приходилось пробираться, как сквозь чащу колючего леса. Одни шипели по реакционности своих настроений, другие мстили за свержение карташовского политического совещания.
Военно-санитарное снабжение с самого начала возникновения сев.-зап. армии находилось в невероятном, вопиющем состоянии… Причина столь печальной обстановки дела в начале заключалась в отсутствии валюты на приобретение медикаментов и перевязочных средств, так как все предложения о поставке необходимого материала, шедшие из за границы, требовали крупной иностранной валюты.

Внутренняя политика?
В этой области сев.-зап. правительство оказалось совсем бессильным. Отчасти по собственной вине, отчасти из-за косности руководящего военного элемента, упорно не выпускавшего политики из своих рук.

…капитан 2 ранга Николаев обращал внимание гражданских властей на неудовлетворительность состава комендантов и на непонимание низшими властями требований, предъявляемых новой жизнью и обстановкой гражданской борьбы, еще при самом начале деятельности правительства. «Волостные коменданты, читаем мы в его рапорте от 8 сентября 1919 г., по большей части не пользуются должным авторитетом и, что еще хуже, достаточным расположением населения. Происходит это от того, что они люди по большей части без служебного и житейского опыта (вряд ли последнее можно сказать про старых полицейских чинов. В. Г.) и мало интеллигентные… Часть духовенства не понимает современного положения и, по-видимому, полагает, что с приходом белых восстанавливается «старый режим». Необходимо держать духовенство в курсе дел внутренней политики и внушить ему правильный взгляд на вещи…
К сожалению, все, что наблюдал г. Николаев до нас, то же осталось и при нас…
…трудно было бороться с непорядками мерами одного министерства внутренних дел, когда рядом с ним действовали другие органы, непосредственно подчиненные военному ведомству и пользующиеся иногда услугами определенно преступных людей; я не говорю уже о своеобразном политическом уклоне этих органов. Вот что мы читаем, например, в одном донесении от 19 сентября. «Во вверенной мне волости агенты и офицерские чины контрразведки, никому не известные, производят без моего соучастия у местных граждан обыски, аресты, и тут же на месте убивают арестуемых без суда и следствия, забирают деньги, лошадей и все им пригодное, не оставляя никаких копий актов или расписок в реквизиции денег и имущества. Такие действия иной контрразведки на-руку всякого рода грабителям и хулиганам, которые тоже называют себя агентами контрразведки… Если бы офицерские чины контрразведки все аресты и обыски производили при содействии волостного коменданта, этих злоупотреблений не было бы…» Контрразведка оставляла такие заявления, нередко, без всякого внимания, иначе ей пришлось бы вообще прекратить свою «высоко-полезную» деятельность по вылавливанию разного рода «большевиков». В огромной массе репрессии ее сыпались на головы ни в чем не повинных людей, выхватываемых по грязным доносам и сплошь да рядом из чисто — своекорыстных целей; присутствие на обысках и арестах таких наивных людей, как г. Чаплиевский, вряд ли было в интересах большинства агентов этого органа, считавших себя призванными твердой рукой искоренять большевизм на местах. Зараза шла сверху, питаясь диктаторскими замашками игнорирующих правительство военных властей, упорно стремившихся сделать всю внутреннюю политику своей исключительной монополией.
...
В повседневной практической работе Кедрин, как и все мы, на каждом шагу натыкался на своеволие военных властей. Притянуть ослушников к суду он не мог: военные власти упорно поддерживали друг друга и его не слушались. Они позволяли себе третировать следственные власти даже главного военного суда в Нарве. Памятно в этом смысле дело о загадочном убийстве в гдовском уезде мичмана Ломана.
Подозрение в убийстве падало на одного ротмистра, приятеля впоследствии весьма юного полковника и генерала Видякина — того самого, о котором я упоминал в связи с оскорблением в Гатчине контролера Панина. По предложению военного прокурора, военный следователь дал делу ход, против ротмистра предполагалось возбудить обвинение в предумышленном убийстве и требовалось лишь соответствующее согласие военного начальства, так как убийство произошло в пределах местности, находящейся в исключительном ведении военного начальства, и было совершено лицом воинского звания. Военный следователь обратился за разрешением привлечь ротмистра к командующему корпусом. Велико было изумление этого юриста, когда в ответ на свою бумагу он получил от начальника штаба корпуса ротм. Видякина грозный запрос: «на каком основании вы определяете, как убийство, случай, повлекший за собой смерть мичмана Ломана, и вменяете в вину ротмистру (такому-то)… Вместе с тем благоволите сообщить, в какой мере военный следователь ответствен и какие меры взыскания могут быть на него налагаемы за лишенное всяких оснований, сообщаемое в служебной бумаге, обвинение должностного лица в преступлении, сим лицом не содеянном, и может ли быть означенное деяние судебного следователя квалифицировано, как преступление, совершенное им при исполнении им служебных обязанностей?»
Следственные власти не решились бороться с всесильным тогда молодым человеком и дело без движения осталось у того же Видякина.
Министру писать подобных бумаг, конечно, не решались, но прибегали к волынке, а в промежуток расправлялись по-своему. Протесты и вмешательство членов правительства по большей части ни к чему не приводили. Военные всегда находили какие-нибудь увертки, часто прикрываясь тем же ген. Юденичем.




О «нападении» СССР на Польшу в 1939 году

Взято отсюда.

17 сентября исполняется 80 лет со дня начала события, которое у историков получило название Польский поход Красной Армии. Его целью было отодвинуть на Запад линию возможных боевых действий с нацистской Германией.

В наше время антироссийские историки нередко трактуют те действия Советского Союза как акт агрессии или даже как «совместное», с нацистской Германией, начало Второй мировой войны. Однако такие горе-исследователи забывают, что осенью 1939 года против действий Советского Союза не только не выступили Англия и Франция, бывшие тогда союзниками Польши, но и само польское правительство почему-то «забыло» объявить СССР войну.

Между тем, Польша сама во многом предопределила свою судьбу, когда во время Московских переговоров летом 1939 года отказалась пропускать части Красной Армии через свою территорию для борьбы с Вермахтом.

[Читать далее]

«В этих переговорах СССР вместе с Великобританией и Францией пытались выстроить систему общеевропейской безопасности», — напомнил Федеральному агентству новостей кандидат исторических наук Алексей Исаев. — И когда обсуждался вопрос, как Советскому Союзу вступить в войну, если до нее дойдет, предполагалось, что Польша должна будет предоставить коридоры для пропуска Красной Армии к линии фронта. Например, коридор, ведущий к Восточной Пруссии через территорию Вильно (нынешнего Вильнюса)».

По словам историка, поляки опасались, что эти коридоры будут использованы СССР для антибуржуазной агитации населения и других действий.

«Надо понимать, что после Советско-польской войны 1920 года в Варшаве продолжали воспринимать Советский Союз как врага. На вековые противоречия между поляками и русскими накладывалось еще и идеологическое противостояние», — отметил собеседник ФАН.

При этом, напомнил Исаев, по результатам той неудачной для России войны Польше отошли земли, населенные преимущественно украинцами и белорусами. То есть исторически — русскими землями. Поэтому в 1939 году в Варшаве вполне обоснованно опасались, что население восточных территорий поддержит Красную Армию и что эти территории окажутся потерянными для поляков.

«Кроме того, именно во времена Польской республики (1918—1939 гг.) на Западной Украине начали оформляться националистические украинские движения, провозглашавшие своей целью создание независимого украинского государства. Как известно, Степан Бандера сидел в польской тюрьме. То есть сепаратистские тенденции на Западной Украине имели место», — рассказал историк.

Однако, по мнению собеседника ФАН, отказ Польши от пропуска Красной Армии был все же второстепенной причиной провала Московских переговоров.

«Результат мог быть достигнут, если бы английская и французская делегация привезли конкретный план военных действий. Пусть даже не детализированный, в виду того, что стороны друг другу не доверяли, но осмысленный, который позволил бы всем вместе выступить на защиту Польши. Но никакого плана предложено не было. И дело не в СССР, а как раз в западных участниках переговоров», — считает Алексей Исаев.

Подтверждает это тот факт, что представители французского и польского генштабов вели переговоры в марте 1939 года, но так ни к чему и не пришли. Полякам никакого конкретного плана представлено не было. Это был как минимум серьезный промах со стороны западных держав, отметил историк.

При этом во время Польского похода Красной Армии нашу страну интересовал в первую очередь вопрос безопасности.

«Присоединение территорий не было принципиальным в тот исторический период. Советское руководство в первую очередь волновало, чтобы как можно дальше отодвинуть театр возможных военных действий от своих важных центров — Киева, Минска и Ленинграда»,— рассказал собеседник ФАН.

По его мнению, подтверждает это и позиция СССР в отношении Прибалтики.

«Осенью 1939 года Советский Союз не установил советскую власть на территории Прибалтики. Там по договоренности с местными правительствами были размещены военные базы. То есть на тот момент СССР считал, что не дать попасть этим территориям под немецкое влияние можно посредством военного присутствия. Это было адекватно воспринято руководством прибалтийских республик. Таким образом Прибалтика включалась в общую систему безопасности», — рассказал Исаев.

Согласно пакту Молотова-Риббентропа, судьба прибалтийских государств не была предопределена, отметил он.

«В отличие, например, от мюнхенского сговора, где англичане и французы открыто объявили чехам, что те — никто и обязаны выполнить требования Германии, пакт Молотова-Риббентропа оставлял открытую дверь для разных вариантов», — считает историк.

СССР, кроме прочего, выигрывал потому, что соглашением с Германией оттягивал начало войны.

«Если бы не этот договор, то немцы могли бы напасть на Советский Союз уже в начале 1940 года. Полтора года на строительство вооруженных сил и военной промышленности — огромный выигрыш времени в тех условиях», — считает собеседник ФАН.

Польский поход Красной Армии в первую очередь был обусловлен соображениями самозащиты, добавил он.

«Когда Красная Армия вошла в Западную Украину и Западную Белоруссию, немцы взяли Брест, подходили ко Львову. Польской армии, как единой системы, уже не существовало, поэтому поход имел скорее логистический, чем военный характер», — рассказал Алексей Исаев.

По его словам, есть многочисленные свидетельства, что коренное население Западной Украины встречало Красную Армию с цветами. Польские военные, напротив, пытались оказывать сопротивление.

«Доходило до парадоксов: в пригородах Гродно на броню советских танков кидали цветы, а в самом Гродно польские части, которые там находились, встретили Красную Армию огнем», — отметил собеседник ФАН.

О том, что Польский поход Красной Армии не был актом агрессии против Польши, свидетельствует и реакция международного сообщества на тот момент, напомнил генеральный директор фонда «Историческая память» Александр Дюков.

«Ни Франция, ни Великобритания, которые объявили войну Германии после вторжения Вермахта в Польшу, не предприняли аналогичного шага в отношении Советского Союза. Следовательно, ни в Лондоне, ни в Париже не считали, что СССР совершил акт агрессии, а тем более — начал войну», — рассказал он.

Даже польское правительство не квалифицировало действия Советского Союза как агрессию, поскольку объявления войны Москве не последовало.

«В Лиге Наций польские представители говорили о неправомерности действий Красной Армии, но не квалифицировали их как войну», — отметил историк.

По сути, считает Дюков, Советский Союз возвращал себе земли, ранее частично входившие в Российскую Империю, кроме того преимущественно населенные этническими украинцами и белорусами. Именно поэтому к действиям Красной Армии в мире отнеслись с пониманием.

«Местное население относилось к Красной Армии положительно, поскольку был накоплен негатив в отношении польской власти. С 1920-х годов шло заселение Западной Украины и Белоруссии польскими колонистами, запрещалось преподавание на украинском и белорусском языках. Жизненный уровень местного населения на восточных кресах был стабильно хуже, чем жизнь в собственно Польше», — рассказал собеседник ФАН.

И, конечно, все эти действия польских властей, которые, кстати говоря, противоречили обязательствам, взятым Варшавой на себя во время заключения Рижского мирного договора 1921 года, в штыки воспринимались местным населением.

«Что касается украинских националистов, то они восприняли присоединение к СССР скорее негативно. Но на тот момент они были хоть и активной, но крайне малочисленной частью населения Западной Украины», — заметил Александр Дюков.

Кстати, первоначально в планах нацистской Германии было использовать восстание украинских националистов для нападения на Польшу, подчеркнул историк. Немцы поддерживали украинских националистов и готовили их выступление против польских властей. Причем одновременно поддерживалось украинское националистическое подполье на Западной Украине, и создавались военные украинские подразделения на территории Германии. После заключения пакта Молотова-Риббентропа этот сценарий был отложен.

«Несмотря на это, украинские националисты в сентябре 1939 года нападали на польские воинские части и государственные учреждения. Случаев нападений бандеровцев на Красную Армию на тот момент мне лично не известно. Когда стало понятно, что Западная Украина войдет в состав СССР, украинские националисты на время затаились», — рассказал собеседник ФАН.

Присоединение к СССР подавляющее большинство жителей тех территорий восприняли позитивно, отметил историк. Впрочем, по его словам, последовавшие события далеко не все восприняли положительно, особенно польская часть населения. В частности, произошла временная дезорганизация сложившегося экономического уклада этих территорий.

И все же за короткий предвоенный период на Западной Украине и Западной Белоруссии произошла серьезная модернизация социальной сферы, отметил Александр Дюков.

«Появилась возможность бесплатного образования для всех слоев населения. Открылись школы, где преподавание велось на белорусском и украинском языках. Резко увеличился уровень медицинского обслуживания — в частности, количество больниц выросло в несколько раз. И все это — чуть более чем за один предвоенный год», — резюмировал собеседник ФАН.