January 25th, 2020

Белогвардеец Сергей Мамонтов о белых. Часть I

Из книги Сергея Ивановича Мамонтова «Походы и кони».

Ожесточение было большое: пленных… не брали…
У казаков была ахиллесова пята - иногородние. Их было примерно столько же, сколько и казаков. Казаки в большинстве были белыми, а иногородние красными. Сейчас, при общем подъеме, они молчали, но как только казаки колебались, иногородние вели красную пропаганду.
Добровольческая армия была политически за Учредительное собрание и ничего не предрешала. Были в ней и монархисты, и социалисты, и представители всех партий. Но громадное большинство, к которому мы принадлежали, не имело никакого представления о политике…
Армия жила за счет населения...
Много тягостней для населения была подводная повинность. Почему-то интендантство не сумело организовать транспорт - он падал на крестьян тяжелым бременем. Это нам очень портило отношения с крестьянами.
[Читать далее]
Главным недостатком Белой армии была, с моей точки зрения, плохая пропаганда.
…тылы… кишели уклонявшимися от фронта. Учреждения в тылах разрастались до неимоверности, а полки редели. Интендантство почти ничего нам не давало. Лошадей, фураж и еду мы доставали сами у населения.
Послали одного офицера за едой. Он привез большущий котел с кусками гусятины. Офицеры бросились и как дикари стали хватать руками куски. Брат и я были новичками и, не желая подражать этой толкотне, стояли поодаль.
Капитан Мей, командир нашего 4-го орудия, обратился к нам:
Что же вы не берете?
Мы подошли, но в котле остались одни кости. Мей это заметил.
Вот вы и остались без еды. А я видел, как некоторые хватали по два и даже по три куска. Спасибо, мы не голодны. Вы так же голодны, как и все остальные. Только у вас заметно еще воспитание, которое исчезло у других…
Как я узнал впоследствии, Мей не преминул рассказать командиру батареи полковнику Колзакову об истории с кусками гуся. Колзаков в присутствии старших офицеров жаловался на одичание нравов и выразил желание, чтобы среди разведчиков, которые ездили за ним, находились лучшие офицеры, и назвал нас таковыми. Это стало известно всем офицерам, кроме нас, понятно. Как! Только приехали и уже оказались лучшими, а мы, старые, оказались худшими?! Нас стали бойкотировать.
Если во время похода видели в степи гусей или лошадь, они становились нашей добычей. Это не считалось предосудительным. Мы жили за счет страны, особенно потому, что мы больше не были на Кубани, нам сочувственной, а в Ставропольской губернии, нам враждебной.
Тут много баранов, и в Казалуке умеют выделывать их шкуры в белый цвет. Почти вся батарея заказала себе белые полушубки. Это было красиво, немного как рынды. Я тоже заказал полушубок. Когда я пришел за ним и заплатил портному деньги, он схватил мою руку и потряс.
Вы единственный мне заплатили. Другие берут и уходят.
Я был очень сконфужен за моих товарищей.
Кража лошади не считалась предосудительным явлением. Интен­дантство ничего нам не давало, и у нас не было другого способа достать лошадь…
…в обозе был из рук вон плохой уход за лошадьми, и все попавшие туда лошади гибли.
Грабеж ужасная вещь, очень вредящая армии. Все армии мира всегда грабят в большей или меньшей мере. Это зависит от благосостояния армии и от способности начальников. Если начальник не умеет прекратить грабеж, то он закрывает глаза и упорно отрицает факт грабежа. Война развивает плохие инстинкты человека и обеспечивает ему безнаказанность. Особенно подвижная война - нынче здесь, а завтра там - где искать виновного?
Во время гражданской войны грабили все - и белые, и красные, и махновцы, и даже, при случае, само население.
Как-то в Юзовке, переходившей много раз от одних к другим, я разговорился с крестьянином.
За кого вы, собственно, стоите? А ни за кого. Белые грабят, красные грабят и махновцы грабят. Как вы хотите, чтобы мы за кого-то были?
Он только забыл прибавить, что они и сами грабят. Рядом было разграбленное имение.
Высшее начальство не могло справиться с грабежом. Все солдаты, большинство офицеров и даже некоторые начальники при удобном случае грабили. Крайне редки были те, кто обладал твердой моралью и не участвовал в этом. Я не преувеличиваю. Мне пришлось наблюдать массовые грабежи в России, Европе и в Африке. При появлении безнаказанности громадное большинство людей превращается в преступников. Очень редки люди, остающиеся честными, даже если на углу нет больше полицейского. Уберите жандарма - и все окажутся дикарями. И это в культурных городах Европы, тем более в армии. То же население, страдав­шее от грабежа, само грабило с упоением…
Некоторые офицеры, живущие на нашей квартире, исчезали ночью и возвращались с мешками.
Возьмите меня с собой, мне хочется видеть это. Нет, ты нам все испортишь. Ты сентиментален, еще начнешь нам читать мораль. Для этого нужно быть твердым. Обещаю, что буду молчать.
И вот в одну ночь они согласились взять меня с собой.
С условием, что ты будешь делать то же, что и мы, и возьмешь что-нибудь.
Мы пошли в далекий квартал, где не было расквартировано войск. Солдаты не дадут грабить их дом. Крестьяне это знают и не против постоя.
Выбив дверь ударом сапога, входим. Крестьяне трепещут.
Деньги. Нет у нас денег. Откуда. А, по добру не хотите дать? Нужно тебя заставить?
Трясущимися руками крестьянин отдает деньги. Опрокидываем сундук, его содержимое рассыпается по полу. Роемся в барахле.
Ты тоже должен взять.
Я колебался. Мне было противно. Но все же взял красный красивый шелковый платок. Вышита была роза. С одной стороны красная, с другой она же, но черная. Запомнился.
Мне противно описывать эти возмутительные сцены. Подумать только, что вся Россия годами подвергалась грабежам!
Но то, что творилось у меня в душе, было крайне любопытно. С одной стороны, я был глубоко возмущен и сдерживался, чтобы не вступиться за несчастных. Но появилось и другое, скверное чувство, и оно постепенно усиливалось. Опьянение неограниченной властью. Эти бледные испуганные люди были в полной нашей власти. Можно делать с ними, что вам хочется. Эта власть опьяняет сильней алкоголя. Если я пойду с ними еще раз, я сам сделаюсь бандитом, подумал я без всякого неудовольствия…
Грабеж в деревнях, спекуляция в городах причиняли нам немалый вред.
Я ехал с донесением в село Гайчул. Лежал на сене в повозке, держал карабин и дремал. Мой жеребец был прицеплен за повозкой. Был вечер и темно. Вдруг повозка покинула дорогу и пошла влево. Я встрепенулся и поднялся, чтобы узнать в чем дело. Что-то большое качнулось надо мной. Гайчул взвился на дыбы и оборвал повод, а парень-возница захохотал.
Оказалось, что он свернул с дороги, проехал под виселицей и дернул повешенного за ноги.
Когда махновцы подошли вплотную и началась стрельба, Костя выпустил две короткие очереди и все было кончено. Дорога кишела убитыми и ранеными, часть сдалась, часть бежала во все лопатки.
Прикончили раненых и расстреляли пленных. В гражданскую войну редко берут в плен с обеих сторон. С первого взгляда это кажется жестокостью. Но ни у нас, ни у махновцев не было ни лазаретов, ни докторов, ни медикаментов. Мы едва могли лечить (плохо) своих раненых. Что прикажете делать с пленными? У нас не было ни тюрем, ни бюджета для их содержания. Отпустить? Они же опять возьмутся за оружие. Самое простое был расстрел... В войне есть одно правило: не замечать крови и слез.
Когда говорят о нарушении правил войны, мне смешно слушать. Война самая аморальная вещь, гражданская война - наипаче. Правила для аморализма? Можно калечить и убивать здоровых, а нельзя прикончить раненого? Где логика?
Рыцарские чувства на войне неприменимы. Это только пропаганда для дураков. Преступление и убийство становятся доблестью. Врага берут внезапно, ночью, с тыла, из засады, пре­восходящим числом. Говорят неправду. Что тут рыцарского? Думаю, что армия из сплошных философов была бы дрянной армией, я бы предпочел армию из преступников.
Махновцы открыли беспорядочный огонь... Эскадроны наши, конечно, бежали, обозы также... Мы жахнули по ним картечью в упор. Тотчас же ситуация изменилась. Огонь махновцев смолк, и они побежали стадом по той же дороге, откуда пришли, чем усилили действие нашего огня. Кавалеристы вернулись, но не атаковали. Поручик Виноградов, размахивая шашкой, кричал кавалеристам:
В атаку! Да атакуйте же черт вас возьми!
Напрасный труд.
Эх, были бы казаки, какое побоище они устроили бы, а эти. Тьфу!
Все же это была победа. Кавалеристы добили раненых и ограбили трупы...
На следующий день мы пошли по той же дороге. Встреченный вооруженный крестьянин был зарублен, чтобы выстрелом не дать знать махновцам о нашем приближении. Но несчастный несколько раз поднимался, это было ужасное зрелище.
Сволочи, - кричали наши ездовые кавалеристам. - Вы больше не умеете работать шашкой. Вы только знаете, как грабить и удирать.
В этих словах было много правды.
У нас никто не думал о защите или об отходе через село, видимо, никем не занятое. Все бежали без оглядки.
Само собой разумеется, что наши два орудия шли в арьергарде и в порядке. Мы шли крупной рысью. Эскадроны и не думали нас прикрывать. Мы, разведчики, шли за орудиями, а за нами шла наша пулеметная тачанка.
Поручик Пташников упал раненый. Подбирать его было некогда.
Это плохо, - подумал я. - Завтра ранят меня, и никто не остановится.
Я прицепил повод Гайчула к плетню и вошел в хату. В хате была одна только старуха, которая не ответила ни на мое приветствие, ни на вопросы.
Глухонемая, - подумал я.
На столе стояла крынка молока. Я ее взял и стал пить. Снаружи раздался выстрел. Я застыл с крынкой в руке и слушал. Еще несколько выстрелов. Старуха, которая за мной следила, расхохоталась демоническим смехом, смотря на меня с ненавистью…
Крыши некоторых хат облили керосином из ламп и подожгли.
Защита Крыма была поручена генералу Слащеву. Он применял драконовы меры с расстрелами, и его очень боялись.
Приехав в колонию у Матвеева кургана, я обратился к начальнику обоза прапорщику Приходько за ячменем для батареи.
Ячменя у меня нет, и я не смогу вам его достать. Только что посеяли, а то, что осталось, реквизировано для Донской армии. Мы отсюда переедем на русскую территорию. Тут Донская область, и казаки нас обвиняют, что мы едим их хлеб.
Я уже знал по опыту неспособность тыловых учреждений к полезной работе. Обоз сам жил прекрасно, и этим его деятельность ограничивалась.
В пулеметном тарантасе было несколько ящиков с бутылками водки.
Мой нюх меня не обманул. Там громадные склады спирта, но красные рядом.
Мы вытаращили глаза. Новость распространилась молниеносно среди казаков. Они атаковали, как львы, и захватили город, склады и не дали красным их поджечь. Склады оказались громадными, что называется, неисчерпаемыми. Дело в том, что с начала войны (в 1914 г.) продажа водки была запрещена. Продукцию заводов складывали в места, которые держались в строгой тайне... Люди так изголодались по водке, что один казак даже впопыхах свалился в цистерну и моментально умер…
Неудивительно, что после взятия Славянска большинство было пьяно...
Все казаки перепились.
Никакой любви к русскому народу я не чувствовал.
В большом селе я сидел за столом и писал дневник. Вошел здоровенный парень, рыжий, пояс под пузом, нос картошкой. Он поздоровался, подошел к столу, оперся об него и спросил:
Ты офицер?
В нем не было наглости, скорей непосредственность.
Да, я офицер. Я хочу в артиллеристы. Почему ты хочешь поступить к нам?..
Скучно. Мы недружны в семье. Я хочу посмотреть белый свет.
А ты о том подумал, что мы можем проиграть войну. Что ты тогда будешь делать? Мы­то, вероятно, покинем Россию.
Куда же вы поедете? Я не знаю. За границу.
Вот это здорово. Я всегда мечтал попасть в Америку. Когда вы едете? Смотрите, меня не забудьте.
Мы еще не потеряли войны. Наоборот, все идет хорошо.
Жаль. Как тебя звать?
Байбарак…
Он выехал с нами в Галлиполи и эмигрировал с другими в Бразилию. Там им не понравилось. Их повезли обратно в Галлиполи. Байбарак и поручик Казицкий спрыгнули с парохода и уплыли на Корсику.
…был отдан приказ пленных не брать. И как на грех, никогда так много пленных не брали. Пленных приводили со всех сторон. И их расстре­ливали. Красные и не думали о сопротивлении, а бежали отдельными толпами и после первого залпа сдавались. Их расстреливали. А на смену вели уже другую партию.
Я понимаю, что в пылу боя можно расстрелять пленного, хоть это не годится. Но расстреливать сдающихся систематически, почти без боя - это просто отвратительно. Мы все надеялись, что начальник дивизии отменит свой приказ, но так и не дождались отмены. Думается, что расстреляли несколько тысяч…
Офицер-кавалерист подошел ко мне.
Мы не справляемся с пленными. Есть у вас желающие? У нас, - ответил я, - нет желающих расстреливать.
Офицер улыбнулся.
Вы так в этом уверены? Разрешите мне спросить ваших людей?
Сделайте одолжение, - сказал я и отошел в сторону.
Я был твердо уверен, что никто не отзовется. Каково же было мое изумление, когда буквально все с восторгом последовали за кавалеристом. Я удержал двух-трех:
Как вам не стыдно?
Они остались нехотя, только чтобы сделать мне удовольствие. Даже откуда-то у всех появились винтовки, которые обыкновенно не заставишь их носить за спиной. Офицер увел моих людей и насмешливо мне улыбнулся. А я-то думал, что у меня в орудии все порядочные люди, которые не обидят мухи. И я ведь не был новичком. За два года гражданской войны пришлось повидать всякого. Но я был молод и верил еще в человека. С тех пор эта вера очень пошатнулась. Я пришел к заключению, что человек - хищник, и скверный хищник. Он любит убивать себе подобных и убивать зверски.
Должен отметить армянскую конную сотню… Армяне приняли живейшее участие в расстрелах. Они брали небольшую партию пленных и отпускали их, как бы не обращая на них внимания. Пленные мялись, потом тихонько шли к лесу, потом ускоряли шаг, потом пускались бежать. Тут-то армяне вскакивали на коней, гнались за ними и рубили. Говорили, что они отрезали уши, чтобы хвастаться убитыми «в бою». Но не могу утверждать, что армяне были хуже русских, - все были звери.


Белогвардеец Сергей Мамонтов о белых. Часть II

Из книги Сергея Ивановича Мамонтова «Походы и кони».

Это может показаться странным, но мы научились узнавать коммунистов только по лицам. У коммунистов была твердость, даже жестокость в глазах.

Нежин со стороны Сейма примыкает к болотам и кустам. Очевидно, гвардейцы поставили охрану по железной дороге и просмот­рели болота. Банда, вроде махновцев, вошла именно с этой стороны... Гвардейцы были захвачены врасплох и удирали на неоседланных лошадях. …бандиты скрылись так же быстро, как появились, и даже не увезли с собой брошенные два орудия. С приходом нашей дивизии бан­дитов уже нигде не обнаружили.
Несмотря на довольно сильный огонь красных /от себя: а при чём тут красные?/, потери гвардейцев были не так велики… Конечно, это было очень непри­ятное происшествие для гвардейцев, и в виде мести они стали утверждать, что еврейское насе­ление Нежина принимало участие в нападении. И устроили погром.
Вполне вероятно, что несколько агентов бандитов принимали участие, но ни в коем слу­чае не все евреи. Не думаю, чтобы убивали, но, конечно, грабили... Понятно, что грабили зажиточных, то есть наименее склонных к коммунизму…
Объясняется погром, может быть, тем, что в то время значительный процент красных комиссаров составляли евреи и главнокомандующим был Троцкий-Бронштейн.
/От себя: а процент русских среди большевиков был ещё больше – следовательно, наиболее логичным было бы убивать и грабить русских./
[Читать далее]
…на маленьком заводе, принадлежавшем еврею, я встретил нашего пулеметчика, поручика Андиона... После этого я присутствовал при следующем диалоге между Андионом и евреем:
Купи у меня приводной ремень. Тебе он понадобится, - сказал Андион. Покажи его, как можно покупать заглазно, - отвечает еврей. Да вот же он перед тобой. Но ведь это мой.
Ты отстал от времени. Это при царе было твой и мой, а большевики нас учат, что теперь все общее. Так покупаешь?
Еврей сообразил, в чем дело, и почесал за ухом. Началась торговля, причем Андион расхваливал ремень, а еврей умалял его достоинства. Наконец, сторговались. Андион засунул деньги в карман.
Ну а теперь снимай приводной ремень, - сказал он.

Вот что произошло внизу у брата. Он поставил орудие за домиком у самой железной дороги, и все его внимание было притянуто к ней. Когда заработал пулемет, который ранил у меня ездового и лошадь, брат повернул голову направо и обомлел. Всего в трехстах шагах от него на отмели, на той стороне реки лежала рота красной пехоты в боевом порядке с четырьмя пулеметами. Но, очевидно, они не видели орудия. Брат тотчас же приказал всем солдатам лечь, передок же стоял за домом. Ползком они притащили щит от снега из горбылей и поставили его перед орудием, чтобы скрыть его от глаз красных... Брат приготовил пятнадцать шрапнелей, поставили трубки на нужную дистанцию, медленно повернули орудие, навели его через щель щита и, когда все было готово, опрокинули щит и открыли огонь. Семь выстрелов подряд, потом еще пять, и после этого ничего больше не двигалось на отмели…
Несколько кавалеристов переправились на лодке на ту сторону и привезли сильно попор­ченные пулеметы.
Несколько дней спустя гусарский офицер протянул мне газету. В ней описывался этот бой, но описывался иначе.
«Наша доблестная кавалерия на реке Десне, в лихой атаке изрубила батальон красной пехоты и захватила восемь пулеметов». Следовали детали этой атаки. Ни слова про наше ору­дие и брата, которые одни сделали все дело. Не сказано, как кавалерия переправилась через реку, - вплавь, очевидно. Рота красных превратилась в батальон, четыре пулемета - в восемь. Ненавижу корреспондентов, всегда должны переврать все с начала до конца.

Дивизия остановилась в каком-то местечке. С несколькими солдатами я задержался в парке, пополняя снарядами передки. Ко мне подошло несколько евреев.
Господин офицер, пожалуйте ко мне на квартиру. Нет, приходите ко мне, у меня для вас хорошая комната. А у меня вам приготовят ваше любимое кушанье. А я угощу вас хорошим вином. Я недоумевал. Обыкновенно старались избежать постоя, а тут вдруг нарасхват. Ухмы­ляющиеся солдаты мне разъяснили.
Они боятся, что ночью придут их грабить. Вот и хотят, чтобы вы их охраняли.

Имя адмирала Колчака было облито грязью не только большевиками, но и нашей же левой эмиграцией, сидящей в Париже и Лондоне. На самом же деле Колчак был рыцарски чест­ный человек и прекрасный офицер. Жадность и интриги своих и иностранцев его доконали.

…в один вовсе не прекрасный день фронт стал откатываться. Резервов у нас не ока­залось и пришлось все выносить тем же поредевшим полкам. А тылы в то же время кишели военнослужащими, никогда не нюхавшими пороху.

Интендантских повозок для перевозки грузов не существовало или было недостаточно. Все грузы перевозились на частных повозках. Это называлось подводная повинность, и ложи­лась она на население тяжелым бременем. Постой солдат не был очень обременителен, потому что войска все время двигались и редко ночевали два раза в том же доме. Постой солдат гаран­тировал крестьян от грабежа... Крестьяне ныли, но больше по привычке ныть. А вот подводная повинность была очень тяжела.
В батарее было всего несколько казенных повозок: санитарная двуколка и четыре веще­вых повозки, а все остальное перевозилось на обывательских подводах. Из-за недостаточной организованности интендантства получилось так, что каждый эскадрон и каждое орудие было отдельной хозяйственной частью и заботилось о себе, не отдавая отчета никому. Части рекви­зировали повозки в деревне и везли на них поклажу очень далеко. Сменить повозку и отпу­стить крестьянина домой было трудно - все повозки были уже взяты красными и нашими, - да и некогда. Когда наконец несчастного отпускали, почти наверняка его перехватывала дру­гая часть и уводила его еще дальше. Случалось, доведенные до отчаяния, крестьяне бросали повозку и лошадей и сами убегали.
При нашем приближении к деревне мы иногда видели крестьян, бегущих в лес, прятать повозки и лошадей. Подводчику ничего не платили и редко заботились о корме для него и для лошадей…
…обозы разрастались ужасно, несмотря на приказания сократить их. Тогда гене­рал Барбович останавливался около моста и инспектировал повозки, следующие за частями. Излишние грузы просто вываливались и обрадованного подводчика отсылали домой. Но даже эти драконовы меры были ненадежны: вскоре обозы снова разрастались.
Если у крестьянина была хорошая лошадь, ее у него забирали или в лучшем случае обменивали на худшую. Бывало, что крестьяне сами приходили и просили обменять хорошую лошадь на раненую - эту они имели шансы сохранить. Но иногда это была хитрость: крестья­нин обменивал лошадь, украденную в имении, чтобы ее не узнали.
При постоянном движении войск развивалась безнаказанность. Военные делали что хотели, и крестьяне фактически не имели возможности жаловаться.

Англичане отдали нам склады своего обмундирования, оставшегося после войны. Оно пришло в Новороссийск уже год назад, но до фронта еще не дошло. А все тыловики его носили, и оно уже продавалось на черном рынке…
Армия отсту­пала, а это всегда притягивало большинство в обоз.
Я прочел «Историю крестовых походов», написанную Груссэ. Меня поразило сходство того, что творилось в XIII веке у крестоносцев и у нас на юге России во время гражданской войны. Эта смесь идеализма и меркантильного эгоизма, которая овладевает, видимо, обречен­ными обществами. Потому что, без всякого сомнения, наша гражданская война была кресто­вым походом против большевиков. В батарее, на фронте был идеализм, а здесь, в Сумах, был самый неприкрытый эгоизм, который господствовал также в больших городах…
Иногда Шапиловский приглашал нас, молодых офицеров, в хороший ресторан и угощал неподражаемым молочным поросенком с хреном и, конечно, с запотелой от холода водкой. До сих пор слюнки текут.
Но меня мучила совесть. Они там в такой холод без теплой одежды меня ждут, а я тут блаженствую!
Я шел к полковнику Лебедеву, заведующему хозяйством двух батарей. Он равнодушно меня выслушивал и зевал.
Мы еще не получили английского обмундирования (он был во всем английском). Как только оно прибудет, я вас извещу. Для вас лично я могу дать хорошую кожаную куртку. У меня еще есть одна…
Взволнованный, я шел к полковнику Шапиловскому. Он тоже улыбался и зевал.
Подождите немного, обмундирование в конце концов прибудет. И приходите вечером ужинать, будут дамы.
Конечно, я шел на ужин.

В эту зиму свирепствовали тиф, холера и чума. Вначале мы боялись домов с больными и шли искать другие, но найти дом без больных было трудно. Под конец так отупели от грязи и усталости, что входили в дом и грозно приказывали:
Больные, выметайтесь отсюда.
Потому что часто при нашем приходе крестьяне ложились в кровать и охали, надеясь, что их дом не займут. Больные перебирались в другую, нетопленую половину дома, а мы ложились на их место…

…билеты в пятьсот рублей были еще крупной монетой и разменять их было очень трудно... Мы решили раздать в счет жалованья всем солдатам и офицерам по билету… Солдаты же стали играть в карты и ссориться.

Фейерверкер моего орудия Шакалов сидел на чудном караковом коне, которого я видел впервые. Он держал в поводу совершенно такого же другого.
Господин поручик, вот лошадь для вас...
Вот спасибо. Красавец. Где вы его сперли? У немцев (колонистов). Не беспокойтесь. Все одно красные у них все отымут.

…массу нашей конницы составляли казаки: донцы и кубанцы. Они были в плохом состо­янии. Донцы были деморализованы потерей своей территории и были небоеспособны. Они потеряли дисциплину, бросали пики и винтовки, чтобы их не посылали в бой. Во всяком слу­чае они не были нам, Добровольцам, явно враждебны. Они исполняли приказы нехотя. Было их по всей Армии, вероятно, от четырех до пяти тысяч шашек.
Совсем иначе вели себя кубанцы. Они были сплочены, собирали кинутые донцами вин­товки. У каждого всадника были две, иногда три винтовки за плечами. Но они были к нам определенно враждебно настроены. Драться с красными не желали. При дальнейших походах нам отсоветовали идти теми же дорогами, которыми идут кубанцы. Открытых столкновений как будто не было, но где-то на реке Кубани казаки перегнали все лодки на другой берег и намеренно обрекли 4-й батальон Корниловского полка на гибель. Недалеко от Екатеринодара на совещании кубанцев и донцов было принято решение не следовать приказам командующего генерала Деникина, не ехать в Крым, не отходить на Тамань, а идти в Грузию. Потом же казаки плакались, что будто бы русские части покинули их в Новороссийске…
Как всегда у бюрократов, на бумаге все обстояло отлично. Командование наивно надея­лось, что казаки будут драться.

Прилетел на самолете генерал Деникин и обратился к нам с речью. Но был ветер и плохо слышно. Кроме того, он говорил долго, и вскоре это стало утомительно и скучно. Тут нужен был бы Врангель, в черкеске, на чудном коне, осадивший коня и кинувший, как под Спицевкой, несколько слов. Это могло бы зажечь казаков. А не сутулая пешая фигура Деникина и длинная малопонятная речь.
…казаки были небоеспособны, и речью их боеспособными не сделаешь. На бумаге было нас от пятнадцати до восемнадцати тысяч, а на деле дрались только пять тысяч. …казаков можно было увести в тыл, от них никакой пользы, а мог быть и подвох. Не знаю, кто командовал операцией под Егорлыцкой, наверное, сам Деникин, лучше бы был Врангель. Но Деникин не любил Врангеля. А казаки его любили. К сожалению, играли роль симпатии и антипатии, которые вредили делу.
После речи наш регулярный корпус пошел к станице Егорлыцкой, но в станицу не вошел, а встал возле, построившись в резервную колонну. Не ввели нас в станицу, вероятно, из-за двух причин: во-первых, чтобы скорей быть готовыми к бою, а во-вторых, из-за недоверия к кубанцам: напасть на расквартированных легче, чем на стоящих в строю…
Послали бригаду калмыков численностью примерно в шестьсот шашек против красной бригады в хуторе...
Калмыки появились с первыми лучами солнца. Впереди ехали несколько всадников, орали дикий напев, били в бубны и размахивали несколькими захвачен­ными красными флагами. За ними следовал молча на белой лошади шаман. За шаманом всад­ник вел в поводу лошадь, на которой был прикручен, очевидно, комиссар. Лицо в крови и качался в седле, но веревки не давали ему упасть. Вслед за ним группа всадников толкала перед собой дюжину бледных, перепуганных пленных, раздетых, в одном белье. Толкали их конями и остриями шашек. Наконец шли сотни. Все оглушительно вопили и размахивали обнаженными шашками, с которых струилась кровь. Некоторые насадили на бамбуковые пики отрубленные головы. Каждый всадник вел в подводу одну, две, а иногда даже три захваченные лошади. На седлах было навьючено всякое добро: сапоги, обмундирование, оружие…
За сотнями не шли ни захваченные пулеметные тачанки, ни обозы. Думаю, что калмыки их не хотели показывать, боясь, что отнимут.

К оставлению Кубани нас побудило настроение казаков. Донцы были деморализованы и потеряли боеспособность. Кубанцы же были нам явно враждебны, драться с красными не хотели и приказов главнокомандующего генерала Деникина не выполняли…
Казакам было приказано генералом Деникиным отходить на Тамань, откуда их вместе с лошадями и имуществом легко бы перевезли в Керчь. Казаки на Тамань не пошли, а пошли частью в Грузию, а частью в Новороссийск, где дезорганизовали транспорт и заполнили набе­режные...
Во время походов на дорогах наблюдалась следующая картина: по обочине тянулись без строя, когда гуськом, когда малыми группами, донцы без винтовок и пик. Пики и винтовки лежали тут же, брошенные вдоль дороги. Донцы бросали оружие, чтобы их не посылали в бой.
На одном мосту случился затор. Лошадь донского полковника провалилась ногой и заго­родила мост. Донцы объезжали лошадь и шли дальше, а полковник не решался им приказать вытащить лошадь. Командир нашей батареи, капитан Никитин, узнав, в чем дело, был возму­щен. Он выхватил шашку и заставил нескольких казаков слезть и вытащить лошадь. Полков­ник благодарил его со слезами на глазах. Другой же раз, под Ново-Корсунской, многочислен­ный Кубанский полк, в строю, отказался вступить в бой с переправлявшимися через речку красными и ушел. За спиной каждого казака было по две, а у некоторых по три винтовки - из тех, что бросили донцы…
Нашей батареи тоже коснулась красная пропаганда. Стали дезертировать по ночам люди и уводили лошадей. Люди нас не особенно беспокоили: уходили ведь ненадежные, по большей части недавние пленные.

Ко мне подошел Тимошенко, солдат третьего орудия, грабитель и насильник, он отвернул свой темно-зеленый полушубок и показал рану. Осколок попал ему в член. Рыдая, он взобрался на свою лошадь и ускакал, больше я его не видел.

Считая от Ново-Корсунской станицы, наше отступление превратилось в бегство. Но в медленное бегство. По кубанской грязи не побежишь.